О жадности, страхе и нежности

Хлопов опоздал на два часа. Тома шутливо отхлестала его полотенцем, но потом строго выговорила за безответственность. «С тобой может происходить что угодно, но ты ответственен за детей. Они на первом месте, и только потом все остальное». Хлопов кивал. Потом Тома грустно улыбалась и обнимала его. «Что с тобой, Лёва?» Он вернулся с озера с красными от слез глазами и долго умывался холодной водой, пытаясь это скрыть. Но Тома заметила, не могла не заметить. Хлопов молча обнимал ее в ответ. — Ты злишься? — спросил Валера тем вечером. Смотрел он уже по-другому, с опасливой тревогой, и был так похож на себя двенадцатилетнего, когда только встретил вампиров и еще не знал, что с этими вампирами делать, что Хлопова мгновенно выбросило в прошлое. Когда только встретил тонкокостного мальчишку и еще не знал, что с этим мальчишкой делать. Если бы они тогда были старше, сложилось бы все по-другому? Не сложилось бы. Хлопов был бы старше и сразу понял, чего хочет от Валерки, и Серп бы предложил ему это. И все повторилось бы. — Лёва? Хлопов дернул плечами, сбрасывая наваждение. Незачем думать о том, что не случилось. — Ты сказал Лизе укусить ее, — Валера стоял рядом, и впервые Хлопову хотелось отойти подальше. Поводок не тянул больше, и даже упырь не драл когтями изнутри в попытке добраться. — Почему ты ее защищаешь? — Валера чувствовал эту перемену, и она его нервировала. Прозрачные светлые глаза темнели от сдерживаемых эмоций, и Хлопова заворожило бы этим штормом, но не завораживало. — Она ребенок. — Здесь целый лагерь детей. И они все в опасности. — Ну так сожри ее. Чего ты меня спрашиваешь? — Почему ты защищаешь ее?! Чем она важна для тебя? — Хлопову показалось, что голос Валеры дрогнул. Снова от тебя несет той девчонкой. Ты об нее что, трешься? Кто угодно может от тебя отожрать. Это только мне ты не даешься? Хлопов нахмурился. Бросил наугад. — Тебя это беспокоит? Что мне может быть кто-то важен? И попал. Валера подавился воздухом. Сжал губы до тонкой линии, сказал — почти выплюнул: — Если она змора, я убью ее. Но пока у нас нет доказательств. — Кто тебя осудит, если ты ошибешься? — Хлопов пожал плечами. — Зато не будет тереться рядом и раздражать тебя. — Так ты обо мне думаешь? — Я не знаю тебя. Как я должен о тебе думать? Валеру словно разом покинули все силы — он перестал стоять перед ним опасным напряженным зверем, сел на край кровати и устало потер переносицу. — Если ты знаешь, кто змора, просто скажи мне. Я не стану трогать ребенка, пока змора не войдет в силу. — Почему? — Мы никогда не сталкивались с духом такой силы. И мы не знаем, что будет, если убить ребенка. Может быть, дух умрет вместе с ним, а может, завладеет другим телом. А так я буду рядом, когда она проснется, и убью раньше, чем ожившие кошмары смогут навредить людям. — Соня тоже может умереть? — Я не знаю, что с ней будет. Хлопов вздохнул. Сел рядом, и Валера откинул голову ему на грудь. Он был холодный — всегда холодный — но Хлопову от него было тепло. Он обнял руками тонкое сильное тело, положил подбородок на темную макушку. — Я не скажу тебе. — Почему? — Я не хочу, чтобы ты убил ее. Валера усмехнулся. Хлопов не видел, но представил себе эту усмешку — горькую. Вспомнил, как может улыбаться Валера — нежно и ласково, и сжал руки сильнее. — Знаешь, девчонки шепчутся, что ты в нее влюблен. — Они же дети, Лагунов. — Соня сказала, что ты только ее не называешь по фамилии. — А ты задавал действительно важные вопросы. Валера мстительно ткнул его локтем. Хлопов ткнулся губами ему в макушку. Невнятно спросил в волосы: — Ты знаешь, какая у нее фамилия? — Сергушина. — И? — И? — Ты не помнишь? — Нет. Хлопову хотелось смеяться: зло и снова со слезами, но хватит с него слез. Валера чуть извернулся и положил ладонь ему под сердце, прислушался. — Я чувствую, что тебе больно. Почему тебе больно? — Потому что ты здесь. Вечером Тома рассказала детям свою новую сказку, в которой не было мертвых детей и монстров из-под кровати. Ночью, под больным взглядом Валеры, Хлопов снова ушел на озеро. Тот было дернулся за ним, но не пошел. Закусил бледную губу до крови — Хлопов бы слизал эту кровь. Интересно, а можно? Под налившимся кругляшом луны озеро выглядело мрачно-мистически, Томе бы точно понравилось. Надо было привести ее сюда: сидели бы на берегу бок к боку. Тома бы рассказывала свои истории, Хлопов бы высматривал в камышах утопленников. Сейчас бок о бок он сидел с мертвым ребенком. Мавка, обняв колени руками, пела выползшим на берег мертвякам и осторожно тянула из него жизнь. — Почему ты здесь? — спросила она чуть позже, повернула к нему голову и луна неожиданно ярко отразилась в мутных глазах. Странно, как в ночи мавка казалась более живой и в то же время более мертвой. В отличие от Валеры, она была действительно холодной. Словно бы пролежала в озере много лет. Хлопов нервно хмыкнул. Он не станет искать утешение у мертвой девчонки с порванным рукавом сорочки. — Много лет назад в таком же вот детском лагере один мальчик узнал про вампиров. Знаешь, что он сделал? — Испугался? — Конечно, — Хлопов вытащил из полупустой пачки сигарету, засунул ее в рот, но не поджег. Серп смотрел на него неодобрительно. В отношении дружбы с мавкой они с Валерой были неожиданно единодушны. — А еще искал способ их одолеть. А потом искал способ их спасти. И спас, кстати. — Ты хочешь кого-то спасти? Валера смотрит на него больными глазами, но не идет следом за ним. Валера смотрит сквозь него, а потом не отвечает на письма. «Ты себя спасти не можешь», — жалостливо сказал Серп. Мавка как-то поежилась, словно от холода, и посмотрела туда, где пристроился на коряге мертвый старик. — Ты видишь его? — Он ненастоящий. Был ли настоящим брат Валеры, которого Хлопов не видел, но все равно знал, когда он рядом? — Почему ты не попросишь Стратилата тебе помочь? Ты пахнешь им. Я не знаю тебя. Как я должен о тебе думать? Валера приехал в лагерь меньше недели назад. Вышел из автобуса, разбудил спящего упыря, раскопал, разворошил все то, что Хлопов закапывал в себе с упорством серийного убийцы. Меньше недели — и словно не было всех этих лет, словно Хлопов не бил себя по рукам, тянувшимся к телефону, не рвал начатые и никогда не законченные письма. Но они были — и эти годы, и бессонные ночи, и испуганные мамины глаза. Они уже не дети, Хлопов больше не может подставить обожженную щеку под нежные руки и верить, что эти руки не ударят. Ударят. — Я ему не доверяю. Когда он пролез между прутьями забора, солнце уже поднималось. На скамейке за кухней сидела Лиза. Длинные волосы в высоком хвосте, чистые гладкие коленки, красные плетеные браслеты на запястьях. — Привет. Лиза невыразительно улыбнулась. Чуть двинулась в сторону, хотя на скамейке еще было полно места, и Хлопов послушно сел рядом. Потянулся за сигаретой. — Про рак легких слышал? — Никогда не планировал долго жить. Иначе не стал бы умирать в двенадцать. — А Валера планирует. Хлопов сжал пачку в руке. — Валера не посвящает меня в свои планы. Лиза не дышала, Хлопов чуял мертвые неработающие легкие, но ее грудь мерно вздымалась, как у живого человека. У Хлопова в детстве так не получалось, да и не казалось тогда, что хоть кто-то будет настолько внимательным, чтобы заметить. — Долго тренировалась «дышать»? — Долго. Сколько уже ты его пиявица? — Я тебе не нравлюсь? Лизу, казалось, больше совсем не смущало сидеть рядом с «гнилой кровью». — Мне не нравится, что Валера думает о тебе больше, чем о деле, — честно сказала она, чуть поворачивая голову в его сторону. Взгляд у нее был цепкий, он менял ее милое, мягкое от природы лицо, делал его жестче. — Никогда не видела его таким несобранным. И мягким. — Мягким? — Он должен был выбить из тебя информацию, а не наматывать сопли на кулак. — Он бы не смог. Лиза поджала губы. — Я могу укусить тебя и заставить говорить. — Тебя вырвет раньше, чем ты сделаешь хоть глоток. А потом Лагунов оторвет тебе голову. — Ты не сможешь ее спасти. Зморы не люди и никогда не были людьми. Все, что она знает, — это голод. Она сожрет всех в этом лагере и пойдет дальше — и никогда о тебе не вспомнит. Хлопов молчал. Лиза недовольно цокнула. — Если бы был шанс достучаться до чего-то человеческого, Валера бы сделал это, — убедительно сказала она. — Ты ведь знаешь, какой он. — Нет, — не согласился с ней Хлопов. — Я ничего о нем не знаю. Я знаю, что когда сам был пиявцем, когда упырь в груди рвался к тонкому мальчишке с невозможными глазами, то хотел загрызть любого, кто оказывался достаточно близко. Хотел высосать всю кровь до капли из Анастасийки, и из Корзухина, и даже из Валериных родителей, которых он никогда не видел. Еще не зная почему, но уже зная зачем. — Я не смогу ее спасти? — Только голод, Лёв. Там ничего больше нет. Хлопов вытащил сигарету из смятой пачки, щелкнул зажигалкой и наконец закурил. Никотин горько лег на язык, прогоняя тошноту. — Я знаю, что ей придется умереть, — сказал он, выпуская дым. Лиза перестала делать вид, что дышит. — Я не хочу, чтобы он ее убил. — Валера уже убил очень многих. Один злой дух ничего не изменит. — Изменит.