О жадности, страхе и нежности

— Выглядишь паршиво. Хлопов тяжело моргнул. Тома с энтузиазмом отправила в рот ложку каши. — Меня тошнит. — Съел что-то не то? — Тома схватила с его бутерброда кусок докторской колбасы и бросила поверх своего. Хлопов проводил его с тоскливым взглядом. — Ты же не пил ночью? — Не пил. — В медпункт пойдешь? — Да не, нормально все. Хлопов залпом опустошил стакан с какао. От проклятой воронки, которая продолжала скручиваться и набирать скорость, его укачивало, и хотелось сблевать. Теплая живая кровь плещется в холодном мертвом животе. — Ты вообще как? Тома жевала бутерброд с двумя кусками колбасы, Хлопов улыбнулся. Еще несколько дней назад подруге кусок в горло не лез, а теперь смотрите-ка, объедает его и не стесняется. — Пойдем сегодня на озеро? — После отбоя? Детей оставим одних? — Да что случится? Попросим Аньку с Валерой присмотреть. — Русалок мне покажешь? Нет. Нельзя. «Это плохая идея, Лёва», — Серп сделал несколько шагов ближе, глянул встревоженно. — Какие русалки. Посидим, поболтаем. Полнолуние же скоро, там луна бешеная. Расскажешь мне истории про мавок. Тома улыбнулась. — Давай. Воронка кружилась, день стремительно утекал. Соня смотрела тяжелым взглядом, Валера глядел тоже — в потемневших глазах не разглядеть ничего, но Хлопов чуял: и кровь, и растерянную настороженность, и злость. И запах пиявицы. Дети вокруг мельтешили, бегали, кричали, как обычно – и при этом настороженно переглядывались друг с другом. Словно спрашивали: а ты нормально? А ты видишь то же что и я, или я сошел с ума? Валера так же смотрел. Хлопов помнит. Хлопов и рад бы забыть. Тома тоже замечала состояние детей. Думала, наверное, в своей сердобольной голове разные мысли и пыталась составить из них новую сказку. Сегодня не было дискотеки, приезжал театр кукол, который никому не понравился, так что к вечерней свечке отпоенные кефиром дети напаслись желаниями то ли сбросить оставшуюся энергию, то ли наоборот восполнить. — Что ж, — сказала Тома, когда дети привычно собирались в кружок. — Предлагаю поговорить о том, как прошел наш день. — Хорошо прошел, — тут же заверили ее из круга. — Страшилки рассказывать будем? — Думаю, сегодня можно сделать перерыв. Иногда нам нужно обдумать, как прошел день. Может быть, кому-то чего-то не хватило. Может быть, у кого-то есть пожелания. — Есть пожелания! Давайте, страшилки рассказывать. Что-то вы, Тамарсанна, решили какую-то скучную свечку провести. Тома умела разговаривать с детьми, но идея «скучной» свечки ей и самой не нравилась, и группа это чувствовала. — Да ладно вам, Тамарсанна, — заканючил Дениска, мелкий и верткий. — Ну хоть одну историю. — Дети… — Я хочу рассказать, — громко сказала Соня. У Хлопова сжалось сердце. Тома глянула на девочку как-то рассеяно, вспомнила, видимо, предыдущую страшилку в ее исполнении, но дети уже вдохновились. — Да, Тамарсанна, Соня классно рассказывает. — Пусть расскажет. — Хорошо-хорошо, раз вы так хотите. — Тома сняла свечу с последней полки — для этого ей пришлось приподняться на цыпочки — зажгла ее и передала Соне. Соня тут же приняла загадочный вид. «Только не про кукол», — хотел было сказать Хлопов, но Тома щелкнула выключателем, погружая комнату в темноту, и села к нему под бок. Хлопов почти почувствовал, как на плечо легла рука Серпа. — В общем, в одном обычном городе жила девочка. Была она вроде обыкновенная, да не совсем. Родители девочки все время работали и почти не бывали дома, и девочка развлекала сама себя, придумывая разные истории. Друзей у девочки не было, дети вокруг только смеялись над ней, дразнили врушкой и не желали слушать ни ее сказок, ни вообще разговаривать с ней. Хлопову показалось, что воздух в комнате стал слишком густым. Хотелось вскочить, включить свет, задуть дурацкую свечу и всыпать Сергушиной по первое число. Но тяжелая плита, лежащая на груди, словно разрослась и придавила все тело. — Так девочка росла, истории в ней множились, она рассказывала их сама себе. И вот однажды с Севера приехал ее дядя. И привез ей в подарок куклу. Кукла была самая обычная, пластмассовая, в платьице в цветочек. Такие и в их городе продавались. Вот только глаза у этой куклы были как живые. Внимательные и очень-очень умные. Девочка любила своего дядю и поэтому куклу тоже полюбила. Теперь она сажала куклу прямо перед собой и рассказывала свои истории ей. И впервые девочке казалось, что кто-то ее слушает. И вот однажды вечером, когда девочка рассказывала очередную свою сказку, ее прервала мама, сказала выключать свет и ложиться спать. Девочка была послушная, поэтому сделала все в точности. Уложила куклу рядом с собой на подушку и закрыла глаза. И тут кукла сказала: «А что было дальше?». Тома рядом едва слышно всхлипнула. — Девочка сначала испугалась, но потом обрадовалась. Теперь они с куклой стали настоящими подругами, девочка могла поговорить с ней обо всем на свете и даже брала куклу с собой в школу. Всегда носила в рюкзаке, и, когда девочку снова обижали одноклассницы, голос куклы подбадривал ее. Соня сделала драматичную паузу, подняла глаза на Хлопова и продолжила. — Голос говорил: «Не слушай их». «Они глупые дети и не знают, какая ты хорошая». Но очень скоро эти слова начали меняться. Когда у девочки отобрали ее тетрадку с записанными историями и смыли ее в унитаз, кукла спросила: «Хочешь, я им отомщу?» И девочка сказала: «Да». И после этого с детьми, которые обижали девочку, стали случаться страшные несчастья. Одна девочка обварила себе руки до костей. Один мальчик прямо во время урока принялся кричать от ужаса и тыкать пальцем в угол класса. А еще один упал с балкона и умер. Девочка тогда ужасно испугалась, а кукла заговорила совсем по-другому. Она сказала: «Разве это не ты сказала мне так сделать, разве не ты виновата? Почему же теперь ты злишься на меня?» Девочка оставила куклу на автобусной остановке, но когда вернулась домой, кукла ждала ее в комнате. «Не бросай меня, — сказала она и протянула к девочке маленькие пластмассовые руки. — Я же твой друг». Я же твой друг. В комнате стояла тяжелая, гнетущая тишина. Когда Соня замолчала, единственное, что слышал Хлопов, – это судорожное дыхание Томы. — «Если ты меня бросишь, я заберу твоих родителей, — сказала кукла и улыбнулась красными нарисованными губами. – Давай дружить, как раньше». Девочка расплакалась и закивала. Так они и дружили. Девочка повсюду носила куклу с собой, а та говорила ей: «Никто, кроме меня, не станет с тобой возиться». Пожалуй, это была слишком сложная страшилка для детей, но Соню слушали, затаив дыхание, завороженные то ли самой историей, то ли низким обволакивающим голосом, то ли густой, мягкой силой, которая сейчас шла от маленькой хрупкой девочки с огнем в руках. — Девочка росла, теперь ее дразнили за то, что, такая взрослая, она все еще возится с куклами. Однажды родители отправили ее в детский лагерь, и девочка решила взять с собой куклу и оставить ее там. Так далеко от дома – вряд ли кукла сможет вернуться. В том лагере было озеро, и вот в последнюю ночь девочка взяла куклу и вышла за территорию лагеря. «Куда ты несешь меня?» — спросила ее кукла. «Я хочу рассказать тебе новую историю, — ответила ей девочка. — Я ее недавно придумала. Хочу отнести тебя в особенное место, так будет намного интереснее». Кукла обрадовалась. Улыбнулась шире своей нарисованной улыбкой. «Ты давно не рассказывала мне историй». «Ну мы ведь подруги», — сказала девочка. Сердце ее билось быстро-быстро. Огромная яркая луна освещала мелкое, заросшее тиной и камышами озеро. Девочка прижала куклу крепко-крепко к себе. Девочка боялась ее, но в то же время кукла была ее единственной подругой. И замахнулась, чтобы выбросить ту в озеро. И вдруг кукла начала расти — ее руки и ноги вытягивались, голова росла, и рос ее красный нарисованный рот. Девочка испуганно закричала, постаралась отбежать, но кукла схватила ее длинными сильными пальцами. «Ты меня не бросишь», — взревела кукла низким голосом, открыла рот — огромную черную пасть, и проглотила девочку. Соня замолчала, продолжая смотреть на Хлопова. И Хлопов почувствовал, как воронка замерла. И вместо укачивающей его круговерти мир наполнило ожидание, гнетущие напряжение, готовое лопнуть, как мыльный пузырь. — Да ты выдумала все. — А что дальше было? — Кукла проглотила девочку и стала уменьшаться обратно. Но не стала снова маленькой куклой, а превратилась в девочку — с ее глазами, волосами и сказками. Она вернулась в лагерь, и никто ничего не заметил. Так кукла заняла место девочки. И кстати, почему-то родителям и одноклассникам девочки она стала нравиться даже больше. Дети даже захлебнулись возмущением. — Моя мама бы сразу заметила, — не очень уверено сказала Машенька, сидящая с самого краю. Остальные молчали. Молчала и Тома, сидела, прижимаясь к его боку. — Что ж, — сказал Хлопов, едва проталкивая слова сквозь перехватившее горло. — А теперь по спальням. — Как тут теперь спать, Лев Петрович? — Вы же сами просили. Дети принялись разбредаться. Тома словно отмерла, встала, включила свет. — Через пятнадцать минут пройдусь по палатам, чтоб все были в постелях. Хлопов перехватил ее за руку. — Хочешь, я всех проверю? — Я нормально. Но Сонька жутковато рассказывает, я даже завидую. Хлопов внимательно вгляделся в бледное лицо подруги. — Давай не пойдем сегодня на озеро? Где-нибудь здесь посидим. Да хоть у меня. — У тебя же сосед. — Ну попрошу погулять где-нибудь. Сама же говорила, он с Лизой по ночам отирается. Давай все-таки вместе пройдем… — Хлопов. Хлопов с Томой вздрогнули от неожиданности и обернулись. В дверях стоял Валера. — Поговорить надо. Хлопов потянул носом — от Валеры привычно уже несло горячей кровью. Странно, что не заметил приближение. — Давай не сейчас. — Не давай. Валера смотрел на сцепленные руки Хлопова и Томы и хмурился. Тома неловко высвободила ладонь. — Иди, Лёв, у Валеры, видимо, что-то срочное. Мыльный пузырь рос, истончались его хрупкие стенки. Валера резко развернулся и вышел из комнаты, Хлопов почувствовал, как натягивается его поводок. Нет. Нет-нет-нет. — Ладно. — Не переживай, — Тома ободряюще коснулась плеча. — Я сейчас подойду. Ярость снова клокотала вокруг Валеры, и Хлопову казалось, что он видит темную ауру вокруг него, пока идет следом по коридору. Серп шел за ним тяжелым шагом. Шмыгнул мимо мальчик, Хлопов даже не разглядел кто, но следом за ним с мерзким завывающим смехом рвануло что-то клыкасто-черное, кажется, с глазами по всему телу. Рядом с четырнадцатой палатой стоял старик с бледной переметной кожей – просто стоял и ничего не делал. Мелкий Денис смотрел на него из нутра комнаты. У их палаты Валера обернулся, раздраженно шикнул, когда увидел, что Хлопов еще далеко, и нетерпеливо забарабанил пальцами по дверному косяку. — Что, так горит? — спросил Хлопов, когда они оба оказались внутри. — Я вспомнил. Про Сергушину, — отрывисто бросил Валера. Он упал на свою постель, хотя Хлопов был уверен, что тот снова прижмет его к стене, чувствовал фантомные пальцы у себя на шее. — Анастасийка. — Я должен быть счастлив? — Соня не змора? Хлопов демонстративно вздохнул. — Мы уже об этом говорили. — Лиза на меня накричала. И она права. Я дал слабину, не расспросил ни тебя, ни ее как следует. — Ты снова дал пиявице ее укусить? Валера сжал челюсти. — Она не змора. Она ведьма… А ты ведьмак. — Иди к дьяволу, Лагунов. Хлопов устало опустился на свою кровать. Ему не хотелось сейчас выяснять отношений, за эту неделю он устал сильнее, чем за почти десятилетие, а оно, надо признать, было тяжелым. Упырь скулил под грудиной. Он тянулся к Валере, требовал подчиниться, лечь пузом кверху под нежную руку. А человеческое сердце стучало в самом горле и тянулось к такому же живому. Такому же человеческому. — Лёва. — Иди к дьяволу. — Если это не Соня, то кто? В дверь постучали. Хлопов едва подавил в себе истеричный смех. — Да, — бросил Валера, с беспокойством глядя на исказившиеся болью лицо. На пороге стояла Тома. Переминалась с ноги на ногу, гладкая загорелая кожа, тонкая джинса шорт на бедрах, длинные рукава футболки, натянутые на пальцы. — Можно я… Хлопов выбросил вперед руку. — Иди ко мне. Валера судорожно вздохнул. Хлопов не смотрел на него. Не хотел смотреть. Не хотел видеть. Сожаление. — Я… — сказал Валера и голос подвел его. Ласковый нежный Валера. Жалостливый, как в детстве. — Я пойду проведаю своих оболтусов. Дверь за ним захлопнулась, когда Тома опустилась на кровать рядом с Хлоповым. Он схватил ее в объятья, подтянул к себе, обнял. — И давно ты такой тактильный, Лёва? — Надо было раньше. Тома с готовностью обняла его в ответ, Хлопов чувствовал, как она дрожит. Как же он не хотел говорить сейчас. Почему сейчас? Слишком быстро. Он не готов. Он никогда не будет готов. — Та кукла… — Тома не слышала его мольбы. — Она у тебя? — Нет. — Хлопов упрямо помотал головой. — Выбросил. — Где-то здесь, да? — В шкафу. — Я хочу… хочу на нее посмотреть. Хлопов сжал ее в объятьях сильнее. Ничего не понимающая Тома погладила его по голове. — Эта кукла… она… Нет, нет, нет. Не вспоминай, пожалуйста, не нужно. — Это моя кукла. И… то, что рассказала Соня… Глаза жгло непролитыми слезами. — Откуда она знает? — Она ведьма. — Ты не шутишь, да? — Ты говорила, мир станет ярче, если все это правда. Стало ярче? В глухой тишине оглушительно громко заскрипела дверца шкафа. Тома с Хлоповым синхронно повернули головы в ее сторону. Длинные пластмассовые пальцы обхватывали край дверцы, скрип продолжался, драл нервы, черный проем становился шире, и вот в него просунулась кукольная голова — глупые голубые глаза моргнули, разинулся в зубастой улыбке красный рот. Тома заскулила. — Мама? — произнес механически голос. Дверца распахнулась, и из шкафа вывалилось тело — огромное раздувшееся кукольное тело, прикрытое грязным платьицем, с нелепо длинными руками и ногами. Тело изломалось на полу, восстало из невнятного клубка, изогнулся горб спины. На искаженное раздутое лицо упали рыжие локоны волос. — Мама. — Маша, — белыми от ужаса губами произнесла Тома, вытянула руку, словно хотела потрогать, погладить — и кукла прыгнула. Хлопов вцепился в Тому сильнее и рухнул назад, отбивая себе спину, кровать пронзительно заскрипела, ножки проехались по полу, когда монстр приземлился, едва не вдарившись в стену. Кукла развернулась, нашла взглядом сжавшихся на полу людей, голубые глаза полыхнули алым. Тома беззвучно хватала ртом воздух. — Все хорошо, — сказал Хлопов. — На счет три, ладно? — Мама. — Раз, два… Дверь распахнулась, слетела с верхних петель, и в комнату ворвался монстр — серая кожа обтягивала стальные мускулы, когтистые лапы оторвались от пола и рванули к кукле. Хлопов увидел клыки в раскрытой пасти. Темный стратилат. — Три. Монстры схлестнулись, Тома подскочила на ноги и рванула к двери. Они бежали прочь – из комнаты, из коридора, из здания. Ночь схватила их в прохладные влажные объятья, жёлтые фонари высветили перекошенное ужасом лицо. Тома споткнулась обо что-то, когда они оббежали несколько корпусов, повалилась на газон, потащила за собой Хлопова, который продолжал держать ее за руку. — Это было, это было, — задыхаясь, сипела она, не делая попыток встать с земли. — А второй кто? — Упырий пастух. — Твоя первая любовь? — Да. — Ты предъявил ему за то, что он не отвечал тебе на письма? — Нет. — Сделай это, — Тома сжала его руку. — Лёва… — Да? — Это все правда? — Да. — Почему ты плачешь? Хлопов помотал головой, обхватил подругу за плечи и притянул к себе, пряча слезы у нее на груди. Тома снова принялась гладить его по голове. Они сидели, кутались в ночную тишину, как в одеяло. Хлопов проклинал себя за слезы, за то, что заставляет Тому волноваться — сейчас, когда мир ее осыпается острыми осколками. Но не мог ничего поделать — его собственный мир рушился тоже. Снова. — Нам следовало больше разговаривать, — сказала Тома, и в ее голосе Хлопов услышал это. Подкатывающую к горлу историю. — Знаешь, в последний раз, когда я была на озере… Пожалуйста, не рассказывай мне. Ты не расскажешь и не вспомнишь то, что тебе не нужно вспоминать. Хлопов молчал. Воронка замерла: ничего нельзя исправить, он был ужасным другом, но сегодня — сейчас — он должен быть другом, которого Тома заслуживает. — Знаешь, тогда над детьми так не тряслись. Ты, наверное, и сам помнишь. У вас же был целый лагерь вампиров, и все молчали. Об этом же знал не только доктор, да? — Да. — В общем, я не очень нравилась сверстникам, это правда. И вот на этой смене за мной стал ухаживать один мальчик. Ну как ухаживать, приглашал на медленный танец, записочки подбрасывал. Я… говорил, что его не волнует, что я странная и таскаюсь везде с куклой. Говорил, что это даже мило. В общем, он позвал меня на свидание. Я уже спать легла, когда он в окно постучал, так что я только халат накинула. Он держал меня за руку, когда мы шли к озеру. Тома опасалась мужчин. Не оставалась с ними наедине и не поддерживала контакт ближе необходимого в общей компании. Он ужасный. Ужасный. Ужасный друг. — Там были парни из деревни. Все пьяные. Гоготали, говорили: «Ооо, вы посмотрите, какую цыпу нам Долгов подогнал. А ты, пацан, умеешь порадовать». Я так растерялась, что даже не сразу сообразила, что нужно бежать. Я и не убежала. Ей не нужно было рассказывать дальше. Все было понятно, по этой паузе, по колотившей ее дрожи. — Мне жаль. — Ничего. Я справилась с этим… Наверное. Ты первый парень, с которым я смогла сблизиться после этого. И я рада, что встретила тебя. Ты мой самый лучший друг, знаешь. — Я ужасный друг. — Самый-самый лучший. Сейчас все нормально. А тогда было так плохо, что я пыталась утопиться. На самом деле, Маша… та кукла сказала мне это сделать… Тома нахмурилась, запнулась, словно что-то вспоминая. Хлопов попытался разжать пальцы, но продолжал цепляться за ткань ее футболки. Пожалуйста, не помни… — Хорошо, что выплыла. Воды наглоталась. Надорванный рукав-фонарик белой сорочки. — Лёва… Хлопов наконец отпрянул — словно с мясом отодрал — взял в руки Томино лицо, прислонился лбом ко лбу. — Я так люблю тебя, Тома. — Я ведь не выплыла, да? Умерла… Она умерла, а я заняла ее место, — Тома положила свои ладони поверх его пальцев. — Мне так жаль, Лёва. И в этот момент Томы не стало. Её глаза, блестящие озорные глаза исчезли, ввалились внутрь лица, и из этих проломов на Хлопова смотрели чёрные, голодные глаза твари. Только голод, Лёв. Там ничего больше нет. Мыльный пузырь лопнул. На плечо опустилась рука Стратилата — настоящая материальная рука. Запахло кровью и гарью. Оглушительно страшно закричали дети. И Хлопов почувствовал — черная рука, тянувшаяся из-под кровати, разбитое зеркало с нарисованным помадой домиком, визжащая старуха на крыше дома... Живой страх детей, перехлестывающий запах твари в его руках. — Ты ошиблась, — сказал Хлопов. Змора смотрела умно и голодно. Но до нее пока не доходило. — Я не боюсь мертвого бога. Мертвый бог – мой отец. Серп улыбнулся сожженными губами, раскрыл пасть — огромную, едва не разрывающую голову на две половины, рванул вперед и сомкнул клыки вокруг тонкой шеи. Тома — змора — завизжала томиным горлом и совершено не томиным, нечеловеческим криком. Забилась в Левиных объятиях, захрипела, изогнулась, переломалась всем телом и осыпалась прахом. И вместе с ней прахом осыпался Стратилат. И вместе с ними замолкли детские крики. Несколько секунд – и все закончилось. Несколько секунд. Хлопов все еще чувствовал ладонями тепло чужого тела, тепло чужой руки на его плече. — Лёва! Валера выскочил из-за спины, упал рядом, попытался повернуть к себе, но Хлопов только смотрел, как ветер растаскивает прах по земле. Этим утром Тома стащила кусок колбасы с его бутерброда. Этим утром Серп смотрел на него отеческим обеспокоенным взглядом. Рядом упала Лиза. Принялась лихорадочно собирать прах тонкими руками. — Что ты делаешь? — непонимающе спросил Валера. Лиза ткнула Хлопову в руки небольшую склянку с пробковой затычкой. Хлопов вытащил затычку зубами, сбросил Валерины руки и тоже принялся собирать прах — ссыпал в склянку, подставлял под Лизины руки. Они не дрожали, она не сыпала мимо, заполняла склянку, помогла заткнуть крышку снова. Горлышко склянки было обвязано шнурком. Лиза повесила его Хлопову на шею. Хлопов погладил — и склянку, и Лизины руки. — Спасибо. Лиза кивнула. Встала и ушла. Валера осторожно, просяще коснулся его руки. Ветер развеял остатки праха, как и не было. Хлопов повернул голову к Валере. — Я не хотел, чтобы ты ее убил. Только не ты.