О жадности, страхе и нежности

У девушки красивые руки. Ровные пальцы, белые лунки ногтей, маленький шрам-полумесяц на костяшке большого пальца. У Хлопова самого точно такой же: когда был совсем маленьким, резал хлеб, прижимая буханку к груди, и полоснул ножом как раз в том месте. А потом сделал так ещё несколько раз. Это была, наверное, самая дурацкая причина для знакомства. Но именно в тот момент — аккуратный шрам полумесяц, протянутая пачка сигарет: «Вы выронили», — и Хлопова потянуло, потащило, и вырвалось из пересохшего горла: «Спасибо. Меня Лёва зовут». — Лёв. Лёва, Лёва, Лёвушка… Валера беспорядочно тянул его на себя, а Хлопов продолжал смотреть, как тянет ветер пепел по земле, и гладил пальцами склянку на груди. — Пойдем. Пойдем отсюда. С тобой может происходить что угодно, но ты ответственен за детей. Они на первом месте, и только потом - все остальное. — Нужно, — разлепил он пересохшие губы. — Нужно проверить детей. Хлопов буквально кожей почувствовал Валерины возражения, он и сам был с ними согласен, кого он сейчас успокоит, его бы самого кто… Но Валера не стал спорить. Поднялся, настойчиво потянул за собой: — Да, нужно. Аня там одна совсем. Аня справлялась прекрасно. Она собрала обе группы в холле второго этажа: те жались друг к другу на диванах, тесно сидели на мягком пушистом ковре, старшие и младшие вместе, - и разливала из эмалированного ведра чай в подставленные кружки. Хлопов потянул носом, улавливая незнакомые горьковато-травянистые нотки. — Лев Петрович, — вздернула подбородок Соня, протянула ему руку, и Хлопов потянулся за ней, чувствуя, как соскальзывает с его локтя холодная ладонь Валеры. — Лев Петрович, мы видели… Хлопов сел на ковер, его группа тут же потянулась к нему, облепила со всех сторон. Многое ли они успели увидеть? Кто-то пострадал? — Вы все в порядке? — он принялся привычно пересчитывать макушки. Все были на месте, испуганные, но не покоцанные. Змора проснулась на несколько секунд, ничего страшного не успело произойти. — Это было по-настоящему, да? — спросили шепотом, с затаенной надеждой. Что он должен сказать? — Я видел, как из-под кровати тянется рука. Лёня сказал, что мне привиделось. Но девочки говорят, что у них в комнате появилось приведение. — Правда-правда, Лев Петрович, прямо из стены вышло. — Не могло же всем привидеться. — А где Тамарсанна? В горле было колко и сухо, слова будто с мясом продирались, когда Хлопов нашел в себе силы сказать: — Помните, историю, что рассказывала Тамара Александровна, - про ведьму, которая насылала морок? — Это был морок? Не по-настоящему? — Да. Там было то, чего вы боялись, верно? Ребята осторожно кивнули, переглядываясь. — Вам больше нечего бояться, я обещаю. Раздался резкий звон — Хлопов вздрогнул: Аня постучала ковшом по краю ведра. — Все чай выпили? Давайте по кроватям. Ночь выдалась беспокойная. Хлопов увидел, как Соня задумчиво разглядывает полную чашку. Еще раз оглядел детей. Те выглядели вялыми, словно произошедшее вытянуло из них всю энергию. Будь они в обычном состоянии, вряд ли отстали бы от него, не добившись внятных объяснений. Когда ребятня начала подниматься, Хлопов подполз к Соне, взял чашку из ее рук, глотнул. Едва заметный травяной привкус растекся по языку. И что-то еще. — Кто-то пошептал над травами, — сказала Соня. — Я не стала это пить. — Ты видела ее? Она кивнула. — Вылезла из зеркала. С топором. Такая, какой я себе и представляла. — Сильно испугалась? — Да. Хлопов притянул девочку к себе. — Все закончилось. — А Тамарасанна? Хлопов только сильнее сжал объятья. Когда через пятнадцать минут Хлопов делал обход, все дети уже спали. Валера ждал его в комнате, не включая свет — Хлопов только и видел, что силуэт в темноте. — Лёва… — Что за чай? — Чтобы хорошо спалось. — Зачем? — Лёва… Хлопова раздражали эти успокаивающе нотки. — Просто расскажи мне. Весь лагерь видел оживших монстров, что вы будете с этим делать? Валера протянул ему руку. Хлопову показалось, что та слегка дрожит. Воронка исчезла, лопнуло напряжение, разбилась стена, которая отгораживала его от мира, — упыря в грудине снова тянуло к Валере. Хлопов подошел к кровати, сел рядом, откинулся на чужую грудь. Холодные руки обвили поперек груди, ладонь легла на сердце. — Бьется. Мне всегда хотелось, чтобы оно билось. Хлопов закрыл глаза. Тома озарилась грустной улыбкой на обратной стороне век. — Спасибо. Меня Лёва зовут. — Такой молодой, а уже такие плохие привычки. — Многое успело случиться. — Плохого? — Плохого. Красивые руки, печально-насмешливые глаза, понимающая улыбка. — Проводишь меня? — Расскажи. Валера тяжело вздохнул ему в ухо. — Чай усыпит их. Ночью пиявцы пройдутся по всем и заставят забыть. — И Тому? — Что ты. Нельзя просто взять и забыть человека. Но… можно стереть связующую нить. Они продолжат помнить ее, но не станут задаваться вопросом, где же она сейчас. — Так просто? — Непросто. Не на всех подействует одинаково. Что-то навсегда останется в ночных кошмарах, появятся новые страхи. У некоторых. Но для большинства - да, все исчезнет. — Лиза не сможет провернуть все за одну ночь. — Лиза не одна. И снова напряжение рук, словно боялся, будто Хлопов начнет вырываться. Хлопов не пытался. — Я никого больше не чувствую. — Ты с ними не пересекался. Они не работали с детьми напрямую, но их много среди обслуживающего персонала. Так проще всего. — Не может быть, что я не учуял. — Я первый приехал. Перебивал запах. — Не подозрительно, что столько людей приехало во время смены? — все еще с сомнением уточнил Хлопов. — Кому подозрительно, того покусали. Но вообще никому дела нет. — Во всех корпусах сегодня ваш чай разливали? — Во всех. — Значит, Лиза покусала всех вожатых? — Да. Кроме тебя и Томы. — Может быть, если бы она покусала Тому, вы бы узнали раньше. — Может быть… Как ты узнал, Лёва? Мы проверили её дважды. Вышерстили всю её жизнь, она реальная до каждого вздоха. И она не была одержима, раз тела не осталось. Это была, наверное, самая дурацкая причина для знакомства. Но именно в тот момент — аккуратный шрам полумесяц, протянутая пачка сигарет: «Вы выронили», — и Хлопова потянуло, потащило… Все, что было — было по-настоящему? В день, когда они познакомились, — Хлопов проводил ее до дверей универа, а потом они снова встретились вечером, и она покупала им обоим мороженное, а он таскал ее сумку с учебниками, — Тома уже была мертва. И, будучи мертвой, убивала людей. Которая из них двоих была настоящей? Мертвая девочка в порванной сорочке или спящая змора, натянувшая на себя человеческую личность, как парадный костюм? Тома — его Тома — была такой реальной, что темный стратилат не смог ее найти, хотя почти знал, что искать. Она думала как человек и пахла как человек. Змора спала, а человеческая личность, подпитывая ее силой, жила и училась, любила и боролась со своими страхами, менялась и становилась старше. Было ли это настоящим? Такой бы выросла Тома на самом деле? Смогли бы они стать друзьями? Познакомились бы они в тот день? Или Хлопов бы прошел мимо? Что если упыря просто потянуло к темной твари, такой же, как он сам? Она умерла, а я заняла ее место. Мне так жаль, Лёва. — Больше не важно. — Это как-то связано с мавкой? Томе было шестнадцать, когда она умерла. Тонкая девочка на берегу озера, выглядевшая младше своих лет, с белесой пленкой на глазах, радостной улыбкой и гнилой спиной. — Оставь ее. — Я не могу. — Можешь. — Лёва. Лёва, Лёва, Лёвушка… Хлопов вывернулся из объятий, включил лампу, посмотрел на Валеру. Тот был бледный, бледнее обычного, смотрел тяжело своими огромными, нереальными, полными вины и жалости… — Оставь ее. — Она убивает людей. — Твоя пиявица пьет кровь детей и делает из них марионеток. — Но она их не убивает. — Когда-то ты считал, что это хуже, чем смерть. Валера вздрогнул. Нервно закусил губу, но взгляд не отвел. — Пожалуйста. Хлопов смотрел, как ломается что-то в этих глазах. Как Валера встает с кровати, снова ищет что-то в своей сумке, снова кидает перед ним фотокарточки. На них — молодые парни и мужчины улыбаются, обнимают старых женщин и маленьких детей. Хлопов перебирал фото, горло царапало изнутри. На одной из фотографий — два молодых парня обнимают друг друга за плечи, между ними маленькая девочка заливается смехом, сжимает куклу. Да парни какие-то пропали, городские. Приехали в гости к бабке сюда в деревню, ушли в лес, да и с концами. Мавка гладит утопленника по голове. Глаза обожгло непролитыми слезами. Хлопов обхватил пальцами склянку на груди. — Можно хотя бы не сегодня? Валера поджал губы, но кивнул. Хлопов повторил его кивок, перебрался к себе на кровать и укутался в одеяло. Замер так на несколько мгновений, слушая тишину за спиной, потом размотался снова и приглашающе вскинул руку. Валера странно как-то, задушенно выдохнул сквозь зубы. Выключил свет, подобрался неслышно, лег под бок. Потом сгреб его к себе, прижал спиной к груди, ткнулся губами в загривок. — Лёвушка. Если ты меня укусишь, перестанет так болеть? Но разве в прошлый раз перестало? — Лагунов? — Что? — Ты доволен? Что теперь у меня никого больше нет? — Это я виноват, что ты так обо мне думаешь? Хлопов не ответил. Сон вышел глубоким и без сновидений, словно провалился в бездонную спасительную яму, где только темень и тишина. Сон проскочил, как одно мгновение, Хлопов закрыл глаза, а когда открыл, солнце уже продиралось на горизонте. Валера продолжал дышать в шею, держал крепко, оплетал собой, как коконом, ладони лежали над бьющимся сердцем. Упырь притирался к этим ладоням сквозь грудную клетку, и на мгновение Хлопов почувствовал такую острую щемящую нежность к этим рукам и даже к чудовищу под грудиной, что захотелось навечно остаться в этих объятьях. Можно и умереть так. Что еще его здесь держит. Мысль обожгла, перекатилась склянка на груди, и Хлопов вспомнил. К горлу подкатила волна дикого безумного смеха и сухих рыданий, и он до острой боли закусил губы. Спазмы свернулись под ребрами, ударили изнутри, на языке разлился металлический вкус. Валера проснулся сразу, развернул к себе, положил ладони на щеки. — Дыши, дыши же… — он выглядел напуганным, беспомощным, таким человечным. — Поплачь, ты можешь поплакать. Хлопов отрицательно дернул головой. Он не хотел плакать, не мог, не перед тем, кому он н е д о в е р я е т. Я знаю, что ты сделаешь, Валера. Ты отберешь у меня все, что мне дорого, и исчезнешь. И пусть. И правильно. У меня уже ничего не осталось. От меня уже ничего не осталось. Пустая оболочка и преданное чудовище. Преданное тебе или тобой, Лагунов? — Я нормально, — сказал Хлопов, делая первый нормальный вдох. — Нормально. Утро вылилось в привычную рутину. Он уже оставался с группой один, у Томы тоже бывали выходные, так что сбор, зарядка и завтрак прошли без происшествий. Дети действительно выглядели как обычно, не обронили ни слова ни о монстрах, ни о Томе. После завтрака его нашла разъярённая Марковна, разразилась гневной тирадой о его безответственной напарнице, которая бросила детей и уволилась одним днем, разве кто-то так поступает. Хорошо хоть замена быстро нашлась. Так что пусть Лёва потерпит пару дней. — Вера Марковна, — позвал он старшую вожатую, когда та уже развернулась и собралась бежать дальше по своим делам. — Мне тоже замену найдите. Женщина смерила его странно-понимающим взглядом. — Не смена, а чёрте что. — Вы не удивлены? — Да мы ж знали, что ты тут только из-за Томочки. Что, разбила тебе сердце? — неожиданно участливо спросила она. — Можно и так сказать. Вера Марковна сочувственно улыбнулась и ушла. Зря он согласился остаться на еще одну смену. Стоило уехать, как и планировалось, и потом уже через десятые руки узнать, что Тома умерла или пропала без вести, или что там придумают Валера и его компания. Стоило уехать и никогда не видеть, как сыпется прах меж пальцев, как танцует мавка на берегу озера, как смотрит Валера — с жаром и жадностью. Никогда не вспоминать, каким живым он сам может быть. Ты со вчерашнего дня какой-то другой, Лёв. Стал каким-то… заинтересованным, что ли, живым. Соня подошла во время тихого часа, нашла в холле — без напарницы не получалось вырваться ни в лес, ни даже покурить. — Лев Петрович, — забралась на диван с ногами. — Про Тамарсанну. Мне очень жаль. — Откуда знаешь? — Лиза рассказала. Она приходила ночью в палату и… Лев Петрович, то есть правда? То, что вы про вампиров рассказывали? Не сказки? — Ты же Пиковую даму видела. И сама ведьма. Соня пожевала губы. — Мама рассказывала, в деревне бабушку ведьмой называли. Плевали вслед. Не хочу, чтобы мне вслед плевали. Бабушка хорошая была, детей лечила, за что они с ней так. — Люди глупы. Боятся всего, чего не понимают. И от этого злятся. Твоя бабушка не виновата в этом, никто не виноват. Просто так есть. — Моя мама всю эту ведьмовскую тему ненавидит. Ее ведь тоже дразнили. Но она ни во что такое не верит. Говорит, деревенские глупости, суеверья. Я бабушку не помню даже, она мне дар совсем маленькой передала. Некому было меня научить. А вас учили? Хлопов покачал головой. — Нет. Я и не догадывался до встречи с тобой. Ведьмаки те же ведьмы, только мужчины? Или дар у них как-то по-другому работает? Ничего не изменилось в нем после прабабушкиной смерти, все, что было, осталось от пиявца. Или осталось благодаря дару? Кто разберет. — Лиза сказала, что знает тех, кто может меня обучить. Сказала, что с родителями договорятся. А я вот… не знаю. Вы как думаете? — Ты ко мне за советом пришла? — изумился Хлопов. — Ну да. Соня ему доверяла. По каким-то непонятным причинам верила ему больше остальных, хотя Хлопов никогда чужими жизнями не интересовался и никогда не знал, что делать со своей. — Мама всегда так ругалась, что бабули меня страшными историями пичкают. А мне всегда хотелось, чтобы это было правдой. — Зачем? — Разве не сделало бы это нашу жизнь ярче? — Почему нет, — Хлопов пожал плечами. — Разве не обидно будет. Есть у тебя дар, а ты ничего не умеешь. А там поучишься, поймешь, для чего. То ли порчу наводить на тех, кто тебе вслед плюет. То ли помогать тем, кто сам себе помочь не может. — Как думаете, Тамарсанна бы что выбрала? — Она бы стала учиться. — Она очень хорошая была. — Очень, — Хлопов протянул руку и потрепал черноволосую макушку. — Иди спать, Сонь. Сегодня концерт вечером, отдохни. За делами думать не получилось. Хлопов и не думал. Не вспоминал. Не чувствовал. Если он что и умел делать в совершенстве, так это не чувствовать.