5
4 сентября 2021 г., 05:33
Грейнджер приходит к нему вечером, но Малфой молчит. Он старается не смотреть на нее, не отвечает на ее вопросы, поэтому они сидят в тишине, а потом она снова уходит и исчезает на несколько дней.
Все это время он размышляет, что делать дальше. Склонить ее на свою сторону не вышло, а сам он не может снова стать Пожирателем — если клятву верности теперь скрепляют Непреложным Обетом, ему придется воевать против своих друзей или умереть. Обмануть Волдеморта, даже если он помилует его, не выйдет.
Очевидно, что и Грейнджер принесла Обет и теперь обязана выполнять любые поручения Волдеморта, в том числе и убивать ни в чем неповинных людей. Однако это ничуть не привносило в ситуацию ясности — Грейнджер выбрала бы смерть, он был уверен, но не стала бы делать все это по своей воле. Тем более, она не стала бы держать самого Драко здесь, ничего не требуя. Если они рассчитывали использовать его как приманку для Джинни и всех остальных — это была заведомо провальная стратегия. В Ордене было негласное правило: не жертвовать многими ради одного. Драко наверняка уже считается погибшим. А если они и выяснят, что он жив, то не бросятся на помощь, рискуя всем. По крайней мере, он надеялся на это.
Он злится на себя за то, что не смог прикончить ее. Малфой мог убеждать себя сколько угодно, что он ненавидит Грейнджер, что ее смерть доставит ему наслаждение, но какие бы чары ее ни защищали, их не обманешь. Он не хотел убивать ее, не смог бы, после того, как окончательно убедился, что это все еще она.
— Я люблю тебя, — Грейнджер призналась первой. Малфой молчал, неверяще глядя на нее, но она и не ждала от него ответа. Никогда ничего не ждала.
— И я тебя люблю, — слова сорвались с губ так легко, словно давно ждали своего часа. — Ты представить не можешь, как сильно.
Они лежали обнаженные в объятиях друг друга в Выручай-комнате, где Драко теперь бывал чаще, чем в гостиной собственного факультета. И как эти визиты отличались друг от друга: во время одних он ощущал всю тяжесть и безысходность своего положения, во время других был почти счастлив и мог хоть ненадолго забыть обо всем.
Гермиона наверняка знала, что происходит, или, по меньшей мере, догадывалась. Она была потрясающе наблюдательной и чуткой, но никогда не задавала лишних вопросов, потому что они оба знали, что это может разрушить их и без того шаткую, хрупкую надежду на лучшее.
Малфой осторожно отодвинул ребром ладони локон с ее лица, любуясь игрой теней на щеке девушки. Пытался запомнить, впитать ее в себя навсегда.
Драко приходит в сознание, с трудом отрываясь от этого прекрасного, дарящего утешение морока, и понимает, что это был не сон. Грейнджер сидит напротив, направив на него палочку, и хмурится.
Он не успевает выбросить ее из своей головы; Гермиона учла прошлые ошибки и прервала сеанс легилименции раньше, чем он причинил ей боль, запечатывая воспоминание в глубине сознания.
— Кажется, будто это было в прошлой жизни, не так ли?
Малфой так зол, что, будь в нем хоть толика магии, она испепелила бы Грейнджер на месте даже без палочки.
— Франция окончательно сдалась, — говорит она как ни в чем не бывало. — Темный Лорд нынче очень занят установлением своей власти в Европе. Жаль, почти не появляется в Англии. Теперь стран, в которых действует комиссия по поимке магглорожденных выродков, на одну больше. Подумала, вдруг тебе интересны последние новости.
— Больше всего меня интересует, почему комиссия не занялась в первую очередь тобой.
Когда-то Грейнджер сильно задевали его оскорбления насчет статуса ее крови. В детстве он оскорблял ее, не осознавая значение слова «грязнокровка» до конца, как заводной попугай, повторяющий новое слово за Люциусом; когда стал старше — от злости, что она не принадлежит ему; позднее, в шестнадцать — пытаясь оттолкнуть ее, потому что знал, что обречен. Но после всего этого он никогда не смог бы произнести это вслух, и сейчас тоже, хотя надеялся снова увидеть в ее глазах боль и обиду. Хоть что-то, что дало бы знать ему, что внутри этой оболочки есть живой человек.
— Хочешь знать, как умерла Беллатриса? Она думала, я околдовала Темного Лорда, ужасно ревновала. Она пытала меня и получила от него первое предупреждение. А потом, когда Повелитель представил меня близкому кругу своих сторонников, как свою правую руку, обвинила в смерти Нарциссы и попыталась убить. Это была показательная казнь: с тех пор никто не посмел назвать меня грязнокровкой, ослушаться, и уж тем более причинить мне вред. Признаться, за последнюю пару лет это был лучший день в моей жизни.
Драко слушает ее и находит во всей этой истории с переходом Грейнджер на сторону Волдеморта все больше слепых пятен. Гермиона говорит медленно, очевидно, наслаждаясь рассказом.
— Нет! Мы ничего не брали из сейфа! Клянусь!
— Ты лжешь, поганая грязнокровка! Круцио!
Драко стоял у камина спиной к безумной Белле и распластавшейся на полу Грейнджер. Он пытался сосредоточиться, крепко сжимая древко палочки в дрожащих руках, — невербальная защитная магия требовала колоссальных усилий воли. Как бы он ни старался незаметно облегчить боль Гермионы, ее крик эхом отдавался в его ушах.
Он не видел ее так давно, почти год, и вот она здесь, в его родовом поместье, на волоске от гибели, а Поттер и Уизли внизу, в темнице. И он ничего не может с этим поделать.
— Расскажи, как умерла моя мать, — просит он. Этот вопрос давно волновал его. Нарцисса никоим образом не выступала против Волдеморта, она пыталась защитить семью всеми способами, что бы для этого ни потребовалось. И он тоже пытался защитить ее. Он принял Метку, впустил Пожирателей в Хогвартс, опасаясь за ее жизнь, пытался убить Дамблдора ради нее, отказался от Грейнджер. Отказался от Грейнджер.
Все это было зря. Он смотрел тогда в ее пустые глаза на опушке Запретного Леса, понимая, что все, что он делал — зря. Что она все равно умерла. Он отдал Темному Лорду все, что имел, но тот захотел забрать еще больше. И даже этим избытком не насытился.
— Ну, нет, оставим пока эту историю на другой раз. Теперь тебе нужно поесть, я позову Винки. — Она поднимается и снова касается его руки. Драко начинает казаться, что Грейнджер пытается выработать в нем какой-то рефлекс на это движение, но он одергивает ладонь, как и раньше.
— Если будешь хорошо себя вести, я выпущу тебя погулять по дому. А если нет, учти — у меня есть целый запас напитка Живой смерти, и я могу погрузить тебя в сон на ближайшие лет пять. Честно говоря, я и сама бы не прочь выпить целую пинту, чтобы очнуться лет через тридцать. Я представляю будущее так: ни Волдеморта, ни Ордена Феникса, ни всей чертовой магической Британии и в помине нет. Хотя и жить незачем. Блаженное спокойствие.
Грейнджер мечтательно прикрывает глаза, словно смертельно устала от войны, и, хоть она и на стороне победителя, мысль о забвении приносит ей облегчение.
Она уходит, оставляя Драко в полном недоумении и смятении. Когда он обретает способность двигаться, то встает с кровати и подходит к окну. Кусочек неба окрашен в нежно-розовый цвет. Почти в такой же, как однажды, когда они с Гермионой встречали закат вместе на вершине Астрономической башни, рискуя быть застигнутыми врасплох.
Перспектива выйти из комнаты, пусть и весьма призрачная, захватывает его настолько, что он безропотно съедает всю принесенную домовихой еду и ни разу не просит ее выпустить его или рассказать о том, что происходит за стенами этого дома. Винки, судя по всему, довольна его поведением. Она даже улыбается, собирая пустые тарелки и загружая ими поднос. После ее ухода Драко осторожно пытается коснуться дверной ручки (его ожоги уже исчезли, очевидно, не без помощи Грейнджер), но по-прежнему чувствует волшебный жар, угрожающий перерасти в невыносимую боль.
По подсчетам Драко, он взаперти уже чуть больше месяца, последние две недели — в этой белой комнате с кроватью и окном. Слишком долго без возможности занять себя чем-то, без движения, без свежего воздуха.
Когда Грейнджер появляется снова, она хвалит его за сознательность и действительно предлагает выйти. У Малфоя дрожат руки, когда он оказывается в новом помещении, а глаза мечутся по кругу, подмечая каждую деталь и пытаясь выявить что-нибудь полезное.
Там, в конце коридора, стоит Гойл. Его тупой взгляд ничего не выражает, но неотрывно следит за каждым движением Драко и Гермионы и идет следом за ними.
Грейнджер же ведет себя вполне расслабленно, словно они и правда у нее дома и он пришел в гости на чай. Она весело рассказывает о комнатах за закрытыми дверьми (тут просто чулан, а здесь ванная, а тут гардероб), но показывает лишь одну.
— Это моя.
Такие же белые голые стены, как у него, кровать, простой платяной шкаф и тумба. Ни книг, ни вещей, ничего. Зато окно…
Малфой вглядывается в окно, но все еще видит перед собой сплошную толстую стену, хотя солнечный свет попадает внутрь каким-то неведомым образом. Должно быть, это иллюзия, решает он: он видит стену, потому что этого хочет Грейнджер. Если так, значит, должна быть возможность преодолеть ее.
У Гермионы даже палочки в руках нет, а ведь Драко мог бы попытаться отобрать ее. Есть еще Гойл, но ему нужно остаться с ним наедине, чтобы попытаться обезоружить. Такая возможность вскоре представляется.
— Темный Лорд зовет меня, — говорит вдруг Грейнджер, едва они доходят до лестницы, ведущей на первый этаж. Все это время Драко вел себя, как смиренный домовой эльф, ради того, чтобы она позволила увидеть ему как можно больше, и теперь не сдерживает разочарованного вздоха. — Не переживай, я скоро вернусь. Грегори, проследи, чтобы он дошел до своей спальни.
С громким хлопком она аппарирует прямо из коридора, а Малфой в ту же секунду ощущает тяжелую ладонь на своем плече.
— Грег, дружище, помнишь, что в школе ты, вообще-то, был за меня горой?
Тот ничего не отвечает и, кажется, вообще не понимает смысл произнесенных Драко слов, но настойчиво тянет его назад.
— Я только вниз спущусь и вернусь, всего минута, — Малфой всегда считал Крэбба и Гойла слишком тупыми, чтобы быть способными на обдуманный поступок. Один сгорел заживо с помощью собственной палочки; надеясь, что за эти годы второй его бывший друг ненамного поумнел, Драко бросается к лестнице, но теряет сознание еще до того, как ступает на первую ступеньку. Последнее, что он видит, прежде чем отключиться — распахнутый в усмешке рот бывшего однокурсника, в котором на месте языка черный обугленный обрубок.
Вероятно, Грейнджер так и не узнала о его попытке к бегству, потому что уже на следующий день она показывает ему первый этаж (все двери, разумеется, под убийственным охранным заклятием) и выводит во двор. Сначала у него кружится голова от избытка кислорода, а глаза слезятся от непривычно яркого света; но Драко боится, что эта прогулка будет слишком недолгой, и идет дальше, изредка поглядывая на Грейнджер и Гойла.
Впервые за долгое время Малфой имеет возможность насладиться свежим воздухом. Ветра нет, но даже аромата сырой земли достаточно, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя живым.
Каменная стена вокруг дома такая высокая, что у Драко еще сильнее слезятся глаза, когда он пытается разглядеть, где она заканчивается. Дверей или ворот не видно, поэтому кажется, будто они замурованы внутри этого тесного дворика с пожухлой травой под ногами. Сам дом вовсе не похож на неприступную крепость, это обычное маггловское двухэтажное здание, скромный загородный коттедж с неприметной белой обшивкой стен.
Гойл топчется на крыльце. Он выглядит нелепо в этой черной мантии Пожирателя и без маски на фоне милого маленького домика.
— А где второй твой громила? — Драко как можно более беспечно оборачивается к Грейнджер, отступая при этом пару шагов поближе к стене. Вдруг становится очень жарко; кажется, если коснешься каменной кладки — сгоришь заживо. Если она до сих пор контролирует защиту и на тюрьме тоже, это требует просто огромной концентрации и магических ресурсов.
— А, Урих? Твои друзья прикончили его. — Грейнджер, кажется, нисколько не расстраивает этот факт. — Если не ошибаюсь, это был Невилл.
Малфою чертовски хочется спросить, как это произошло.
— Невилл жив?
— Полагаю, да. Они успели смыться.
Она разворачивается и идет в дом. Грейнджер теперь не носит маггловские джинсы и свитера, она одевается как настоящая чистокровная волшебница: в длинные мантии, платья с корсетами или костюмы. Интересно, кто подбирал ей гардероб, думает Драко, сверля глазами затылок девушки.
В этот вечер они ужинают вдвоем в скромной столовой на первом этаже. Винки подает даже вино, а мясо в его тарелке нарезано на маленькие кусочки — очевидно, из-за отсутствия ножей. Какая предусмотрительность.
— Как Гойл лишился языка? — спрашивает Малфой, когда молчание затягивается и начинает нервировать его. Гермиона, должно быть, в хорошем расположении духа, хоть и немногословна, поэтому почти нежно улыбается, бросая на стоящего в дверях телохранителя короткий взгляд из-под ресниц. Драко передергивает от этого зрелища.
— О, это презабавнейшая история. Он пытался поцеловать меня, — Гермиона отпивает из бокала, внимательно наблюдая за реакцией Драко. У того, должно быть, отвисла челюсть от зачина этого «презабавнейшего» рассказа. — Не удивляйся так, мы работаем вместе почти с самого начала, поэтому неудивительно, что Грегори начал питать ко мне нежные чувства.
— И ты за это вырвала ему язык?
Грейнджер строго посмотрела на него.
— Я что, по-твоему, похожа на мясника? Нет, конечно. Прижгла желчью броненосца.
Драко недооценивал выносливость Гойла. Если уж он пережил такое, неудивительно, что уже на следующий день после мощного Круциатуса он выглядел так, словно ничего не произошло.
Аппетит отбило начисто.
***
Если бы у Драко были силы притвориться мертвым, лишь бы не видеть больше лиц мадам Поэтри и Миллигана, он бы непременно так и поступил бы. Но тогда у них наверняка возникли бы лишние вопросы, а чересчур утруждать дворецкого не хотелось. Поэтому, когда Малфою сообщили, что гости явились в поместье, он попросил проводить их в ту же гостиную, где проходил разговор накануне. Выпив чашку крепкого кофе и собравшись с силами, он прошел в ту комнату, где уже сидели министерские сотрудники, и занял свое место на диване напротив них. Действие таблеток все еще длилось, так что Драко чувствовал себя вполне комфортно. Он был расслаблен и наблюдал за сосредоточенными выражениями лиц интервьюеров безо всякого раздражения. Сейчас ни один их вопрос не смог бы вывести его из себя, даже самый провокационный. После короткого обмена приветствиями слово взяла Арманда. — Мистер Малфой, а как именно вы узнали о том, что между Сами-Знаете-Кем и мисс Грейнджер был заключен Непреложный Обет? — Она сама мне об этом сказала. — Чтобы избежать уличения во лжи, Драко решил прибавить: — Точнее, сначала я догадался, но потом она подтвердила мою догадку. — А что еще вы обсуждали с мисс Грейнджер, пока были у нее в плену? Она рассказала вам способ, как убить Темного Лорда? В этот раз Дуглас Миллиган даже не утруждал себя тем, чтобы поглядывать в блокнот, контролируя работу прытко пишущего пера. Он сверлил взглядом Драко, словно изучая его или пытаясь залезть в его мысли. На всякий случай Малфой установил вокруг сознания стену, хотя чужого присутствия в своей голове не ощущал. — Она ничего мне не рассказала, потому что не могла. У Невилла и Джинни была некоторая информация, которую они получили от Поттера, Грейнджер и Рона Уизли во время битвы за Хогвартс и, может быть, чуть раньше. Они знали, что нужно уничтожить змею, например. — Но вы были свидетелем ее взаимодействия с другими Пожирателями, возможно, с самим Темным Лордом? — Когда я встретил Грейнджер в трактире, будучи под Оборотным Зельем, то заметил, что Пожиратели беспрекословно слушаются ее и, очевидно, боятся. В остальном же… Ничего необычного. — Во время заключения вы были предоставлены сами себе или могли взаимодействовать с мисс Грейнджер или другими сторонниками Сами-Знаете-Кого? — По большей части, сам себе. Не хотите ли выпить? Не очень-то вежливо с моей стороны не предложить вам чего-нибудь, так ведь? Волшебное перо противно скрипнуло, и звук резанул по ушам. Ожидая, пока дворецкий принесет им чай, Драко курил и односложно отвечал на бессмысленные вопросы Арманды о содержании поместья и оранжереях. Миллиган по-прежнему не отводил от него глаз.***
Малфой просыпается от явного ощущения, что что-то не так. Все предыдущие ночи он спал спокойно, без единого кошмара, подозревая, что ему в еду подмешивают зелье Сна без сновидений; а сейчас очнулся в холодном поту от сна, в котором определенно кто-то кричал. Он ворочается в постели, но странное предчувствие не отпускает его, а из коридора как будто слышится топот маленьких ножек. Раньше из-за двери не доносилось ни звука, потому что, очевидно, Грейнджер каждый раз накладывала на нее заглушающие чары. На мгновение все стихает, но тут же до него доносится пронзительный крик, переходящий в вой. Драко спрыгивает с кровати и бросается к двери, на автомате касаясь ручки, но она не обжигает его и поддается. Крики доносятся из комнаты Грейнджер. Он сразу узнает ее голос, но он не похож на те вопли ужаса и боли от воздействия Круциатуса и ножа Беллатрисы, которые так четко отпечатались в его памяти. Это был другой звук, чуть приглушенный, надрывный, переходящий в рыдания, как от величайшей утраты. На мгновение ему кажется, что там, за дверью, стоит Волдеморт и пытает ее. — Отпусти меня, Винки! Отпусти сейчас же! — Не могу, мисс. Сейчас вернется мистер Гойл, потерпите немного, совсем чуть-чуть… Судя по голосу, эльфийка перепугана до полусмерти. Что бы там ни происходило с Грейнджер, она достаточно ослабла, чтобы защитные чары спали. Может быть, и со стены… Драко бросается к лестнице. Бежать, бежать не оглядываясь. Это шанс спастись. Новый крик разрывает барабанные перепонки. — Умоляю, убей меня! Убей! — Мисс, прошу вас, — хнычет Винки. Что-то в комнате разбивается с громким звоном, а за этим следует глухой удар чего-то тяжелого о стену, или, может быть, пол. Бежать. Ноги словно приросли к лестнице, Драко не может шевельнуться. Грейнджер хрипит, стонет, плачет навзрыд, снова воет, словно от ужасной боли. — Пожалуйста… Этот испуганный, умоляющий, охрипший голос не может принадлежать Пожирательнице. Не отдавая себе отчета в своих действиях, Драко возвращается в коридор и распахивает дверь. На подоконнике стоит одинокая свеча, от света которой на стенах пляшут жуткие тени. Грейнджер лежит на полу, подобрав под себя ноги и обхватив тело руками, корчась, словно в агонии, вокруг нее — осколки стекла и рассыпанные таблетки, а Винки смотрит на происходящее с огромными, полными ужаса глазами. — Драко, это ты? Драко! Грейнджер смотрит на него и снова плачет. — Что случилось, Винки? — Ох, мистер Слизнорт что-то напутал, ох, вам нельзя этого видеть… — Драко, это ты? Он наклоняется к Грейнджер. Ее лицо мокрое, опухшее от слез, рот открыт в безмолвном крике. Она выглядит обезумевшей от боли и в то же время ужасно беззащитной. В карих радужках отражается огонек свечи и невыносимое страдание — ни следа привычного равнодушия. — Это я, — отвечает он зачем-то и садится на пол рядом с ней. — Драко, у нас мало времени. Ты должен меня убить, ты должен… — Молчите, мисс! — с ужасом лопочет Винки, подскакивая к ней. — Прости меня, Драко, — шепчет Грейнджер, вновь заливается слезами и воет, как раненый зверь. Он осторожно берет ее на руки, прижимая к своей груди. Грейнджер дрожит всем телом, тихонько скулит, лишившись сил, а он понимает, что вне зависимости от того, переживет ли она эту ночь, он еще пожалеет, что не ушел. — Что с ней? — шепчет Драко, обращаясь к Винки. Ему хочется забрать эту боль у Гермионы, хочется, чтобы она ничего не чувствовала. Ему уже плевать и на убийства, и на ее преданность Волдеморту. Лишь бы не видеть этого. Потому что сейчас, — он чувствует это всем сердцем, — сейчас это она, а не то, во что ее превратил Темный Лорд. — Ох, нельзя вам знать, мистер Малфой, нельзя… Ей нельзя говорить и мне нельзя, и мисс Грейнджер ни за что нельзя умирать. Винки суетливо скачет вокруг них, голыми руками подбирая осколки с пола — Драко догадывается, что она не солгала, сказав, что не может аппарировать отсюда. Она в принципе не может колдовать. Зато Гойл может. Он аппарирует прямо к порогу спальни Грейнджер, и, едва входит в пятно света, Драко с трудом сдерживает тошноту. Вся мантия бывшего слизеринца покрыта какими-то странными бурыми ошметками, подозрительно напоминающими кусочки плоти. На лице Гойла виднеются темные свернувшиеся капли крови. Он опускается на колени прямо на пол и молча тянет Гермионе, словно подаяние свалившемуся с небес божеству, стеклянный флакон, полный полупрозрачных крохотных таблеток. Его руки по локоть в крови в самом прямом смысле. Винки перехватывает флакон, откупоривает его и отсчитывает три таблетки. Она дает Драко знак повернуть голову Грейнджер в сторону и кладет лекарство ей в рот. Малфой чувствует, как Грейнджер с трудом сглатывает. Ее по-прежнему трясет, но всхлипы постепенно стихают, а сам Драко, хоть и крепко держит Гермиону, не может отвести взгляда от лица Грегори. Тот смотрит на Гермиону с такой преданностью и бесконечным обожанием, что у Малфоя не остается сомнений — пусти она в него еще хоть тысячу Круциатусов, он все равно падет ниц к ее ногам, выпрашивая эту жестокую толику ее внимания. Драко сидит так, пока не начинает ощущать, что руки и ноги ужасно затекли. Винки суетится поблизости, выталкивает Гойла за дверь и выходит сама, словно так и должно быть — лишившаяся чувств Гермиона на руках Драко. Он бережно укладывает ее на постель и собирается уйти, хотя понимает, что момент для побега упущен, но Гермиона тянет его за рукав. — Останься со мной. Малфой сбит с толку, выжат, как лимон, и в полной растерянности насчет произошедшего. То, свидетелем чего он стал, не укладывалось в голове. Он успел привыкнуть к холодной, порой надменной, бесчувственной Грейнджер, а тут увидел ее, беспомощную и уязвимую, страдающую, настоящую. Вот, значит, какой ценой давалась ей служба Волдеморту. Он осторожно ложится с ней рядом на постель, которая едва ли намного шире, чем его собственная, и смотрит на нее в попытке найти ответы на все свои вопросы. Лицо Гермионы все еще красное от слез, а дыхание прерывистое, но теперь она выглядит так, словно ее подключили к аппарату жизнеобеспечения или ввели сильнодействующий анестетик. — Мы можем выбраться отсюда вместе, — предлагает Драко, с трудом сдерживаясь, чтобы не погладить ее по щеке, как делал когда-то. Грейнджер лишь слабо покачивает головой из стороны в сторону. — Я не смогу. — Мы найдем способ разрушить Непреложный Обет или убить его, если ты обязана служить ему… — Нет. Я не могу предать его, иначе… Она осекается на полуслове, то ли не желая, то ли не имея возможности продолжить. — Знаешь, о чем я до сих пор жалею? О том, что у нас так и не случилось выпускного. Забавно, да? Почти все, кого мы любили и знали, умерли. А мне жаль, что я не успела потанцевать на балу. Макгонагалл бы, наверное, принесла свой ужасный граммофон и заставила нас танцевать вальс, пока он не стал бы идеальным, как на четвертом курсе. А знаешь, что они сделали с ней? Залили заживо в раскаленное железо и поставили, как статую, прямо посреди холла. Она пыталась вывести через границу нескольких магглорожденных детей. От равнодушия в ее голосе, которым она говорит это, волоски на его руках встают дыбом. Малфой видит, что прежний страх и боль покидают ее глаза, и они снова становятся стеклянными, смотрят сквозь него. — А еще мне так не хватает тебя. Правда, даже сейчас. Жаль, что все так вышло. Если останешься в живых, попроси кого-нибудь в Министерстве, чтобы вписали меня в историю, как «глупейшую ведьму столетия». Я не шучу. — Сама им скажешь. Я вытащу тебя, я найду способ освободить тебя, клянусь, Грейнджер. Я убью его. — Не говори так, иначе мне придется бросить в тебя Аваду. И вдруг Гермиона прижимается к нему, зарывается лицом в его грудь, и Малфой, не понимая, что ему делать, осторожно кладет руки на ее плечи, притягивая к себе. Ослепляющая ненависть переполняет его душу. И эта ненависть направлена вовсе не на Гермиону.
