Когда мы вместе, никто не круче

Сложно сказать, как всё началось и почему вместо того, чтобы действительно стать, скажем, юристом или врачом, как того хотели родители, или танцовщиком, как хотел он сам, Ван Ибо в итоге оказался там, где оказался. Когда он заявил родителям, что бросает вуз и собирается работать в автомастерской на полную ставку, а потом и вовсе начал пропадать на треке, они чуть не поседели от этой новости. Где они упустили момент, когда их сын мог бы вырасти приличным молодым человеком, не заставляющим их волноваться, участвуя в очередной гонке? Это они ещё не знали про его ночные покатушки. От юриста до преступника — вот была бы потеха… Возможно ли, что он ступил на эту «тёмную дорожку», которая предопределила его любовь к разного рода механизмам, когда в руки его попал совершенно рандомный конструктор? Ну, как попал; на самом деле, его подарили. Случайно. Набор конструктора с мелкими деталями, требующий длительной и утомительной сборки, — явно не худший выбор. В конце концов, что ещё подарить племяннику-восьмилетке Чжоу Юань не знал; с каждым годом идей становилось меньше, так что в этот раз он просто положился на свой вкус и исходил из того, чтó бы сам хотел получить на день рождения. Его сестра, мать Ван Ибо, посмотрела на него с укором, а на конструктор — с неким ужасом: счастье будет уже, если эти детальки не станут валяться по всему дому, став дополнительным испытанием для пяток того несчастного, кто осмелился бы не надеть тапочки у них в гостях. Однако — кто вообще мог такое представить? — получив коробку в свои руки, ребёнок провёл несколько суток в своей комнате, прерываясь только на приёмы пищи, пропустить которые в этой семье было невозможно. В первый день, когда произошло это знаменательное событие, после небольшого праздничного завтрака Ван Ибо наперевес с коробкой вернулся к себе, закрыл дверь и затаился в комнате. В семье, конечно, никто не сомневался — не пройдёт и пары часов, как Ван Ибо, услышав откуда-то буквально пару нот (а иногда казалось, что музыка ему и вовсе не нужна, словно она жила внутри него), ураганом влетит в гостиную и, как это обычно бывало, устроит им показательное танцевальное выступление. Тем не менее, Ван Ибо показался только к обеду и, быстро расправившись с едой, вернулся к себе — с ещё бóльшим усердием покорять пресловутые детальки. За ужином семья удивлённо молчала. Ребёнка подменили? Это какой-то розыгрыш? Но Ван Ибо, задумчиво хмурясь и оставив без внимания все вопросы и шутки взрослых, вытерпев чуть больше получаса за столом, буркнул «спасибо, мам» и вернулся к себе — там его дожидался хаос из требующих внимания неприкаянных деталек и нечто относительно собранное, хотя и выглядящее настолько неказисто, что понять, чем оно будет в будущем, пока что не представлялось возможным. Ситуация повторилась и на следующее утро, разве что взрослые уже не шутили и как будто бы смирились с ситуацией — в конце концов разве это было плохим занятием? Очевидно, Ван Ибо мог быть довольно усидчивым ребёнком, если того требовала ситуация — а ситуация на самом деле не особо отличалась от тех же танцев: если что-то завладевало вниманием Ван Ибо, ему непременно нужно было стать лучшим в этом деле. Танцам, прежде не знавшим конкуренции в жизни маленького Ван Ибо, внезапно пришлось потесниться на пьедестале любимых хобби. Этот первый конструктор, довольно топорный, но от того не менее сложный в сборке, Ван Ибо собрал за четыре дня. Напоминание о том, как всё началось, до сих пор стояло в его комнате дома у родителей в Лояне — отчего-то выбросить его не поднималась рука ни у кого из семьи. Конечно, после этого конструктора руками Ван Ибо были собраны сотни новых наборов, однако тот, словно первая любовь, занимал особое место у него в душé. Танцы Ван Ибо тоже не бросил, они были частью его, и появление нового хобби никак этого не изменило. Постепенно вокруг него даже собралась команда из таких же талантливых фанатиков, и вместе с ними Ван Ибо принял участие в нескольких конкурсах, в одном из которых им удалось занять первое место. Всё было прекрасно, пока в марте 2011 не пришло неприятное известие, которого они совершенно не ждали, — у Ван Ибо обнаружился миокардит; внешне не было никаких симптомов, но о танцах врач, хотя и довольно завуалированно, попросил забыть — хотя бы на какое-то время, чтобы дать сердцу отдохнуть и понаблюдать дальше. На первый взгляд, можно было подумать, что Ван Ибо воспринял эту новость спокойно, будто бы он знал, что так будет — ну не бывает же, что жизнь протекает так гладко и удачно по всем направлениям. В конце концов, никто же не воспринимал танцы как что-то серьёзное? Ему 13, он ещё успеет попробовать много других занятий, сейчас ещё слишком рано говорить о каких-либо серьёзных намерениях. Так считали его родители, о чём и сказали врачу. Мальчик, слушая мудрые слова взрослых, выглядел весьма спокойно. В действительности же, в первый момент, когда они вышли из кабинета семейного врача, в голове Ван Ибо словно колокол продолжала звучать только одна фраза: «С танцами придется расстаться, но это всего лишь хобби, правда, малыш?» То, что родители и врач приняли за удивительное спокойствие со стороны юного Ван Ибо, на деле было не чем иным, как шоком. «Есть ещё много классных вещей, которые ты не пробовал». Ван Ибо кивает на абсолютном автомате. «Ты так юн, у тебя вся жизнь впереди, запишем тебя в какой-нибудь школьный кружок». Снова кивок. «Тебе же хорошо даётся английский, может, ты хочешь изучать его углублённо?» Конечно. Дома они поужинали, и Ван Ибо был как никогда разговорчив: на радость родителям перебирал вслух кружки́, которые действовали в их школе и куда ходили его одноклассники. Мать с отцом вздохнули с явным облегчением, видя энтузиазм сына — без сомнения, они смогут выбрать что-то, что придётся ему по душе. До «этого дня», как сам Ван Ибо стал называть его про себя, он и не задумывался, как много времени в его жизни было отведено танцам: теперь, чтобы заполнить хотя бы частично эту внезапно образовавшуюся в его расписании пустоту, пришлось пойти сразу в три разных кружка. Дела, казалось, шли хорошо, пока он не оказывался один на один с самим собой дома или кто-то не спрашивал в сотый раз, почему он решил бросить танцы. В объяснение, что танцевальный кружок не будет классно смотреться в его портфолио при поступлении в вуз, никто не верил. Из уст 13-летнего мальчишки это звучало как-то нелепо. Даже не так: из уст Ван Ибо это звучало нелепо, в конце концов разве это не он заварил всю эту кашу с командой? Разве не он заставлял их тренироваться каждый день и повторять за ним новые связки, которые рождались в его голове так легко, словно он был профессиональным хореографом? Многие из его команды злились: мало того, что он кинул их, когда всё только-только начало получаться, он даже не удосужился объяснить нормально причину своего ухода. Ван Ибо и сам не понял, почему он не сказал правду — ему было неловко признаться, что его собственное тело предало его, а потому как-то сама родилась и была выдана вслух эта дурацкая фраза про резюме. Да он даже не думал об этом никогда и удивился сам себе, когда заявил подобное и увидел кислые мины друзей. Может, он слышал это в каком-нибудь фильме про взросление?.. Потом менять «показания» было уже поздно, да и не сказать, что особенно хотелось или что ребята искали с ним разговора — на первой же репетиции кто-то назвал их бывшего лидера предателем, а остальные поддержали. Конечно, не все из них действительно так считали, но обида, нанесённая им Ван Ибо, была слишком свежа и глубока, чтобы разбираться в происходящем. Так, танцы были вычеркнуты из жизни на неопределённый срок, хотя иногда Ван Ибо хотелось прийти на тренировку, посмотреть, как складываются дела у ребят — это ведь не запрещено? — но в последний момент он замирал перед дверью, так и не решаясь повернуть ручку — в конце концов, его появление можно было воспринять и как насмешку. Первые несколько месяцев он провёл в каком-то подобии социальной изоляции; нет, никто не объявлял ему бойкот, просто у одноклассников уже сложился круг общения, так что легко пристроиться к какой-то компании среди учебного года не представлялось возможным. С парнями из команды, хотя через пару месяцев их гнев подуспокоился, видеться не хотелось, глядя на них в школьных коридорах, он и так неизменно возвращался мыслями к танцам. По правде сказать, самому Ван Ибо не особо-то и хотелось заводить новые знакомства, поэтому он решил сосредоточиться на своих кружках — он действительно пошёл на английский и китайский, а ещё записался в неформальный кружок по информатике. На последнем они чаще всего играли в шутеры по локальной сетке, и Ван Ибо внезапно понял, что это занятие ему тоже по душе, хотя и не позволяло абстрагироваться от реальности настолько, как это бывало, когда он брался за новый конструктор. В общем, как-то так вышло, что ни один из кружков не способствовал социализации юноши, а ближе к концу учебного года Ван Ибо обнаружил, что ему и так хорошо — настолько, насколько может быть хорошо человеку, который просто плывёт по течению, стараясь занять своё свободное время хоть чем-то, что позволяло бы не возвращаться мыслями к тому, чего он лишился. Да и в целом, рефлексия ему особо не давалась, так как Ван Ибо просто запретил себе думать о танцах и со временем у него действительно это стало почти получаться. Почти. Потому что стремительно приближались каникулы — время, когда они по полдня репетировали, и родители, хотя и счастливые, как легко их сын перестроил свою жизнь в отсутствие танцев, решили сработать на упреждение и отправить его на месяц к дяде в Пекин — того самого, что несколько лет назад вручил ему конструктор. Случись такое прошлым летом, Ван Ибо ни за что бы не поехал: в столице побывать хотелось многим, но оставить всех своих друзей и в особенности ребят, с которыми они танцевали в доме культуры недалеко от их школы, — было бы самым суровым наказанием. Теперь же всё изменилось, и Ван Ибо сразу понял, откуда ноги растут у этого плана, но противиться не стал — в конечном итоге, пребывать в своей апатичной меланхолии, играя в компьютерные игры, он мог и у дяди. В таком настроении и начался август; Ван Ибо уже неделю находился в Пекине и негласно отказывался заводить знакомства с детьми, которые жили в том же доме и проводили дни на коробке в соседнем дворе. От рассвета до заката он играл на приставке в гостиной. Чжоу Юань, сперва подумавший, что единственное изменение в его племяннике за последний год — прибавка в росте, постепенно отметил, что то, что раньше было спокойствием, теперь стало не чем иным, как апатией и унынием. А выражение лица — вовсе не следствие рассудительности, присущей ребёнку с детства, а свидетельство холодной отстранённости, словно Ван Ибо давно сбежал от реальности и пребывал где угодно, но только не в текущем моменте и текущем месте. Сначала дядя даже думал позвонить сестре и спросить, как вышло, что Ван Ибо в таком ужасном состоянии, а они ничего не заметили? А если заметили, то почему ничего не предприняли? Но потом остыл и подумал, словно вспомнив что-то из своей жизни, что иногда очень тяжело заметить подобное, когда живёшь с человеком под одной крышей и наблюдаешь подобные изменения в поведении и характере другого настолько медленно, что они и вовсе не воспринимаются как что-то чужеродное. Пока наконец в один день тебя не осеняет, что что-то безвозвратно поменялось, и момент, когда можно было что-то предпринять, давно упущен. Возможно, идея отправить Ван Ибо в Пекин была хороша именно тем, что на него посмотрел кто-то, с кем он давно не виделся, и кто, заметив эти тревожные звоночки, мог бы наконец встряхнуть этого ребёнка. Так что Чжоу Юань решил взять дело в свои руки и хотя бы попробовать — в следующий же понедельник заявился в комнату Ван Ибо аж в половину седьмого и заявил: — Сегодня ты пойдёшь со мной. Отказы не принимаются. Собирайся. И Ван Ибо пошёл. Отказываться он изначально не планировал. Не сказать, что ему очень-то хотелось и дальше торчать дома одному, но и особых вариантов он для себя как будто не видел, так что почему бы, собственно, и нет? Дядя привёл его на работу — в мастерскую в паре станций метро, до которой они после небольшого совета племени решили дойти пешком, наслаждаясь утренним, ещё не ставшим невыносимым солнцем. Мастерская, которую держал дядя, не была огромной, но и маленькой назвать её тоже было бы трудно: это был средних размеров ангар металлического цвета с огромными воротами, которые уже были открыты, словно приглашая заглянуть и узнать источник непрекращающегося шума и перезвона инструментов. Ещё не было и восьми утра, но в мастерской уже кипела работа — механики копались в автомобилях и мотоциклах разных марок и моделей: кто-то скрылся под капотом, от других из-под машин и вовсе торчали лишь пятки. Где-то играло радио, но источник было тяжело определить — песни звучали не слишком громко, скорее, как белый шум, не мешавший наслаждаться теми звуками, которые неизменно ассоциируются с шиномонтажной мастерской. И это действительно было наслаждение: почему-то Ван Ибо показалось, что постукивание молотков и периодически перекладываемых отвёрток, щелчки кусачек, работа на прессе складывались в замысловатую мелодию, которая неожиданным образом отозвалась в его сердце, которое давно не испытывало никаких потрясений. Это, должно быть, была особая и не поддающаяся объяснению магия, которая случается тогда, когда после первого аккорда какой-нибудь песни ты внезапно замираешь и прислушиваешься дальше, но уже точно знаешь, что этот трек попадёт в избранное. Ему впервые за долгое время захотелось танцевать, и впервые после «того дня» он не оттолкнул эту мысль от себя. Это внезапное желание, о котором ему срочно захотелось рассказать хоть кому-нибудь, отозвалось болью, но отчего-то приятной, словно в то утро он проснулся от долгой спячки, с удивлением обнаружив, что, оказывается, жизнь продолжается и, возможно, ещё способна стать интересной. Даже спустя много лет, оглядываясь назад, Ван Ибо всегда натыкался в своей памяти на образ яркого голубого утреннего неба, дорожной пыли и открытых дверей ангара, в котором ему столько всего предстояло узнать и который должен был стать неотъемлемой частью его взрослой жизни.

***

— О, а вот и Чжоу Юань пришёл. Доброе утро! Тебя тут уже заждались, — сказал кто-то из механиков. — А кто это с тобой? Похож на тебя, однако. Классно оторвался в универе и бумеранг вернулся слишком внезапно? — Очень смешно, это вообще-то сестры сын, я тебя в субботу же предупреждал. Ван Ибо? Мальчик стоял с закрытыми глазами и со стороны могло показаться, словно он впал в какой-то транс, но вся эта ситуация произвела на него такое сильное впечатление, что он впервые был рад, что приехал в Пекин. Шестое чувство шептало ему, что именно в этот день его жизнь безвозвратно изменится и озарит его идеей того, чем он будет заниматься в будущем. — А, да, здравствуйте! Меня зовут Ван Ибо. Пожалуйста, присмотрите за мной. Механик ухмыльнулся манерам этого домашнего мальчика, потом перевёл взгляд на дядю и махнул рукой в сторону, возвращаясь к ранее озвученному: — Пойдём, ты точно захочешь взглянуть на эту красотку. Ван Ибо невольно посмотрел в сторону, куда махнул механик, в дальний угол, освещённый жёлтым светом лампы, болтавшейся на проводе прямо так, голышом — без какого-либо декоративного оформления, и увидел перед одной из машин — какой именно Ван Ибо пока понять не успел, да и не то чтобы он шибко разбирался, его познания ограничивались линейкой представленных в Need for Speed автомобилей — стояла группа механиков в серых костюмах, с засученными рукавами и весело переговаривались. — О, директор Чжоу! Механик Ли тебе уже рассказал? Просто погляди; как её вообще к нам занесло? Пара шагов и наконец-то Ван Ибо с дядей узрели предмет всеобщего восхищения — однозначно, эту машину он видел в игре, но всё равно не смог не посмотреть на треугольный шильдик между радиаторными решётками и потом пробежать глазами по трём буквам «GTO» на правой. — Действительно как?.. — Чжоу Юань выглядел смущённым, но и одновременно счастливым. Подобные маслкары на улице-то редко встретишь, уж не то что в их мастерской, но обстоятельства были таковы: прямо сейчас перед ним стоял прекрасный образчик американского автомобилестроения. — «Понтиак» 69-го. Охренеть. Как так вышло? Не подумайте, автомастерская дяди Ван Ибо не знала дефицита клиентов: работа весьма талантливых механиков, которые трудились вместе с Чжоу Юанем, неизменно оставляла приятное впечатление даже у самых противных клиентов, которые потом непременно рекомендовали мастерскую своим друзьям и знакомым. Но, конечно, автомобили, с которыми они работали обычно, были далеки по своему образу и подобию от того произведения искусства, которое они наблюдали в это летнее утро перед собой. — Её хозяин уже ушёл; к нам он попал действительно случайно, похоже, у него было не так уж много вариантов, где починиться, так что, если мы её починим, это будет действительно везение, вдруг он к нам потом вернётся? Правда, как я понял, он в Пекине проездом, тачка встала в километре от нас. Разве это не судьба! — принялся объяснять кто-то из тех, кто лично присутствовал при оформлении документов. — Не терпится залезть под юбку этой красотки. — Пс… — кто-то удосужился обратить внимание на ребёнка за спиной Чжоу Юаня. — Тут вообще-то дети! Соревноваться за внимание механиков, когда в метре стоит «Понтиак», конечно, невозможно, но на секунду все механики притихли, без особого интереса ещё раз посмотрели на Ван Ибо, прикидывая, сколько ему может быть лет и насколько они должны фильтровать свою речь, а потом вновь обратили свои взгляды на маслкар. — Директор Чжоу, ты же дашь хоть бы одним глазком заглянуть ей под капот? — Возможно, — бросил дядя и повернулся к Ван Ибо: — Пойдём переодеваться? Вот так, собственно, и началась летняя «стажировка» в автомастерской. Конечно, прикоснуться к «Понтиаку» Ван Ибо даже не дали, но благодаря тому, что ей занимался его дядя, который довольно быстро смекнул, в чём был косяк, и даже умудрился достать нужную деталь в течение двух дней через своих знакомых, он круглые сутки крутился рядом, постепенно погружаясь в мир инструментов и чувствуя себя незаменимым подмастерьем. Вновь ощущать себя нужным было приятно. «Понтиак» они действительно починили, а её владелец оказался вполне адекватным и — в ответ на дядину просьбу — прокатил маленького Ван Ибо по округе в качестве подарка на его день рождения. В момент, когда они ехали по широкой улице, повзрослевшему на целый год Ван Ибо вдруг нестерпимо захотелось сделать то, что он много раз видел в американских фильмах — главные герои рассекают шоссе в кабриолете и один из них, занимающий пассажирское сиденье, протягивает руку в окно. Ему, конечно, было стыдно в этом признаться, но владелец автомобиля словно прочитал его мысли, бросил на Ван Ибо всего лишь один взгляд и опустил его стекло: — Carpe diem, скоро мы вернёмся в мастерскую. Перевода Ван Ибо не потребовалось, он как будто бы понял мысль и так, и не медля ни секунды, высунул довольно крупную для четырнадцатилетнего мальчика ладонь в окно. В то же мгновение в неё немедленно ударил разгорячённый воздух, и от такого неожиданного потока рука дёрнулась чуть назад, но Ван Ибо быстро вернул её в исходное положение, пропуская вязкий и чуть влажный от зноя воздух меж своих танцующих пальцев. Повернув руку раскрытой ладонью вниз, чтобы рассекать воздушные потоки пополам, Ван Ибо, несмотря на слегка тугой ремень безопасности, сжимавший его грудную клетку, впервые за долгое время ощущал невероятную свободу и желание смеяться просто так, которое рождалось где-то глубоко внутри. Всякий раз, садясь за руль очередного красивого и мощного автомобиля Ван Ибо хотелось вновь испытать это щемящее чувство. История с «Понтиаком» так просто не закончилась, неожиданно подарив им новых клиентов: оказалось, сарафанное радио работало не только среди людей со средним достатком. Так что пятого августа второе рождение пережила ещё и мастерская его дяди, в которой отныне стали всё чаще появляться не только винтажные американские маслкары, но и прочие крутые образцы зарубежного автопрома. Уезжать из Пекина домой после такой насыщенной впечатлениями «стажировки» Ван Ибо не хотелось, но, увы, это было неизбежно. 26 августа, прежде чем сесть в машину приехавших специально за ним родителей, юноша уже ощущал навалившуюся на него тоску и осознание, что следующий раз, когда он сможет приехать в Пекин, будет лишь в феврале (хотя вряд ли будут клиенты — на время празднования Нового года по лунному календарю сфера обслуживания словно вымирала). В лучшем случае. Однако, понимание того, что копаться в машинах и мотоциклах ему ни один врач не запретит, да и родители вряд ли будут против, приятно копошилось где-то на задворках сознания.