Когда мы вместе, никто не круче

Свой первый большой заказ Сяо Чжань получил, ещё когда учился в университете: на последнем курсе он выиграл американский грант со своим макетом умного городского пространства, над которым трудился почти два года. После этого — по не совсем понятным для Сяо Чжаня причинам — начался настоящий хайп в профессиональных кругах. В результате такого дебюта юную жемчужину сразу попытались схантить несколько дизайнерских бюро, среди них — одно зарубежное, а кто-то и вовсе готов был предложить место в штате; журналы и порталы, посвящённые экстерьеру и ландшафтному дизайну, наперебой присылали ему на почту запросы на интервью. Домашний, немного забитый мальчик из Чунцина совершенно не был готов к свалившейся на него славе. По его убеждению, проект был добротным, но отнюдь не таким гениальным, как считала общественность, а уж с грантом ему и вовсе повезло — возможно, в этом году там была особенная квота для иностранцев, и таким образом ассоциация просто закрыла показатели. Он прекрасно понимал, что конкурсы, дотации и гранты были вещами, возможно, связанными скорее с политикой, нежели с реальными достижениями, которые презентовали в своих заявках конкурсанты. А ещё с бюрократией — даже то, насколько аккуратно ты заполнил эту заявку и какие сопроводительные документы прикрепил, играло огромную роль в конечном результате. И, наконец, это всегда немножко лотерея. Свои реальные заслуги Сяо Чжань скромно помещал где-то ближе к концу списка факторов, которые он считал необходимыми для победы. Хотя самой победе он, конечно, был рад. Он ждал, что бум этот утихнет так же внезапно, как и поднялся, вовсе не считая его благословением, а скорее наказанием — неожиданно навалившиеся на него ожидания всех вокруг заставляли нервничать и испытывать невротические припадки из-за боязни не оправдать чьи-то надежды. Пожалуй, он так не переживал, даже когда смотрел прямую трансляцию результатов конкурса. Конкурса, который казался ему конечной точкой, а на самом деле стал триггером всей его дальнейшей карьеры, которая мгновенно, без его спроса, стала набирать обороты. К вящему неудовольствию именитых дизайнеров, которые украдкой следили за проектами Сяо Чжаня и ждали, когда же он наконец оступится, слава этого мальца и не думала меркнуть — успев поработать с крупной конторой в Пекине и реализовав несколько удачных проектов, в последнем из которых он числился как ведущий архитектор, Сяо Чжань получил заманчивое предложение поработать на побережье Средиземного моря — испанской Барселоне. До этих пор он ни разу не думал о том, чтобы оставить свою семью и покинуть Китай. И хотя на самом деле ему уже предлагали поработать за пределами родной страны, он всегда без раздумий отвечал, что его это пока что не интересует. Тем не менее, в этот раз, едва он представил себя, идущим с ароматным кортадо в руках по улочкам Барсы, окружённым сказочными творениями Гауди, его губы тут же ответили «да». Жизнь в Барсе на деле оказалась не так уж далека от тех картинок, что мечтательно вырисовывало ему воображение. Улыбающиеся загорелые каталонцы, всегда и везде готовые рассказать всю свою жизнь, только представься случай, и посетовать на испанское правительство и безработицу в стране. Не слишком широкие бульвары со снующими туда-сюда велосипедистами и небольшими городскими машинами; маленькие улочки, которые вечерами, где-то после девяти, превращались в сплошные ряды веранд с громко смеющимися посетителями с бокалами светлого пива или красного вина в руках. Совершенно другой темп и другое отношение к жизни. И всё это, конечно, на фоне лазурных вод Средиземноморья и восхитительных шпилей Саграды. Но, вопреки совпадению фантазий и реальности, привыкнуть к этой новой жизни оказалось не так-то просто — ритм был медленнее, а сроки такими же, отчего, по ощущениям Сяо Чжаня, они как будто ужимались, потому что, несмотря на заявленные дедлайны, «завтра» от местных подрядчиков превращалось сначала в послезавтра, а потом в следующую неделю и так далее. Подпинывать надо было всех и вся, а это ему делать очень не нравилось. Но хуже всего ему приходилось на деловых обедах и ужинах: здесь Сяо Чжаню буквально пришлось учиться заново; он даже не мог представить, что абстрагироваться от родной культуры может быть так тяжко — испанцы не стеснялись обсуждать детали своей личной жизни и травить весьма неоднозначные анекдоты прямо за столом, а к бизнесу переходили только после пары бокалов. Отказаться от таких встреч после работы, конечно, было нельзя, за исключением, пожалуй, тех случаев, когда ты действительно был при смерти. Но со здоровьем у него, как назло, было подозрительно хорошо, так что на всех встречах он активно улыбался и старался подстроиться под новые обычаи, в глубине души поражаясь порой сам себе. Что он, чёрт возьми, забыл в этой — настолько другой — стране? Первое время он, конечно, был очарован новой культурой, но потом начал чувствовать себя пришельцем и к тому же обнаружил досадный факт — испанцы категорически не жаловали английский. Если в рабочее время осуществлять коммуникацию на lingua franca ещё можно было хоть как-то, то после того, как они занимали свои места на очередной веранде и заказывали светлое пиво с газировкой, достаточно было одного испанского слова, в отчаянии вырвавшегося у кого-нибудь из местных коллег, как все сразу же благодарно переходили на родную речь и начинали тараторить; Сяо Чжань удивлялся, как много информации те, должно быть, успевали передать, и недоумевал, как это вообще могло становиться диалогом, потому что пауз в речи испанцев не случалось и единственным способом прервать чей-то безудержный речевой поток можно было, лишь нагло перебив собеседника. Трескотня на незнакомом языке сопровождала его практически везде — неутомимые испанские балаболы умудрялись громко переговариваться и в туалетных кабинках, лишая Сяо Чжаня комфорта даже в столь сакральном месте. Окончательно его добил тот факт, что у некоторых их поставщиков и подрядчиков до сих пор присутствовало понятие сиесты, и это-то в 2015-м году! А по выходным и вовсе никто не работал, даже если сроки трещали по швам. Семья, говорили ему коллеги, превыше всего. Но к тому моменту, когда первое очарование сошло на нет, контракт уже был подписан. И отдельной строкой в дополнительных условиях безнадёжно числилась не самая приятная цифра неустойки в случае расторжения договора по неуважительным причинам. А неумение адаптироваться к новой среде этого домашнего китайского мальчика точно не могло претендовать на звание уважительной. В общем, в очередной раз стиснув зубы, наплевав на собственный комфорт, Сяо Чжань сосредоточился на том, чтобы хорошо выполнять свою работу; если придётся для этого принять и понять этих шумных испанцев, так тому и быть. Через восемь месяцев, когда их контора завершила довольно большой проект, не без поддержки местного правительства, его родители, как обычно, позвонили по видеосвязи, чтобы — среди сплетен про знакомых и новостей про свадьбы его приятелей-одногодок — поздравить с первой крупной победой. Весь разговор они как-то неловко переглядывались, а потом вдруг сказали про то, что, видно, болело у них уже некоторое время: — Чжань-Чжань, ты стал совсем как европеец, мы тебя не узнаём. Когда ты уже вернёшься домой? Было это комплиментом или выговором, Сяо Чжань так и не понял, но зато он ощущал, что жить в этой стране ему действительно стало гораздо комфортнее, и возвращаться в Китай пока не планировал. Родители неутомимо спрашивали его про это каждый раз, хотя прекрасно знали про контракт, но также помнили, каким измученным он выглядел первые месяцы и как тяжело ему было адаптироваться на чужой земле. Делиться мыслями о том, что ситуация полярно поменялась, он почему-то не спешил: думая об этом, каждый раз чувствовал себя так, словно предавал свои корни. Год пролетел незаметно; работу, постоянно подносившую ему новые интересные проекты и не менее интересные знакомства с именитыми испанскими и европейскими архитекторами, приходилось совмещать с подработкой от частных клиентов, которые на самом деле и составляли его основной доход, да таких порядков, о которых он даже и помыслить не мог, когда выбрал карьеру архитектора. В какой-то момент, видимо, окончательно пробудив в себе испанца, Сяо Чжань стал успевать не только убиваться на работе, но и захаживать на тусовки, на некоторых из которых, по его собственному мнению, творилась такая лютая дичь, что он не рассказал бы об этом многим своим приятелям, оставшимся в Китае, не то что родителям. Вот так, несмотря на ужасную занятость и усталость, к 26 годам Сяо Чжань наконец научился наслаждаться жизнью и ставить свой комфорт чуть выше, хотя всё ещё не на первое место, и улыбаться он стал не потому, что так надо, а потому что правда хотелось. По мере того, как спустя два года приближалась дата окончания его контракта, Сяо Чжань стал подбирать среди поступавших предложений себе место, чтобы продолжить карьеру; он был талантливым, умел и любил вкалывать, но фирму, которая стала для него окном в Европу и готова была переподписать с ним контракт на его условиях, он, объективно говоря, банально перерос. Конечно, он всегда мог уйти во фриланс, его портфолио уже обросло достаточным количеством проектов, реализованных как для городских пространств, так и частных клиентов, но вряд ли он мог бы реализовывать масштабные проекты, участвуя в тендерах как независимый архитектор. Денег хотелось, а ещё хотелось расти, но расти без своей собственной студии можно было, только примкнув к какой-нибудь уже известной. Переехать он планировал после февраля — так, чтобы в перерыве между старым контрактом и новым погостить у своих родителей в Чунцине на китайский Новый год. Уже некоторое время он рассматривал в качестве локации для переезда Стокгольм, но судьба распорядилась иначе, правда, для этого придётся сделать небольшой временной крюк и вернуться назад: после одной из тусовок по случаю дня рождения Сяо Чжаня, которые уже несколько уикендов подряд никак не могли прекратить с размахом закатывать его неутомимые испанские друзья, он проснулся в жутком похмелье в доме одного из этих друзей. С ним же, собственно, в постели. И абсолютно голым. Сяо Чжань, конечно, не мог сразу так вспомнить, произошло ли между ними что-то серьёзное или нет, только какие-то разрозненные отрывочные воспоминания, но зато он очень чётко осознал информацию, которую в целом уже подозревал и так: он был гомосексуален. В Китае он пытался в угоду родителям ходить на свидания, которые никогда не заканчивались ничем интересным, а в новой стране занял слегка оборонительную позицию: надо было делать карьеру, но со временем он обязательно разберётся, что к чему. И вот, что называется, спустя два года пребывания на чужбине ягодка окончательно созрела и была готова принять себя такой, какая она есть, попутно насладившись приятными экспериментами, благо, испанская земля к этому только располагала; в общем, крышу ягодке снесло хоть и запоздало и на короткий промежуток, но зато весьма основательно. После разнузданного кутежа по всем кабакам в течение октября — а в Барсе даже не надо было ходить по тематическим заведениям, всегда можно было найти себе кавалера и в обычном баре — Сяо Чжань понял, что в одного из таких кавалеров он влюбился. И если про кутёж на работе не знали, то влюблённую физию было очень тяжело скрыть и ещё тяжелее — не заметить. Коллеги были слегка расстроены: они ни разу не видели Сяо Чжаня в таком настроении и гадали, как эта перемена отразится на их текущем заказе, который давался им не то чтобы легко, да и вдобавок они вели его вместе с немцами. На кону стоял амбициозный проект по обустройству инфраструктуры заканчивающей строиться под Мадридом люксовой урбанизации — проекте, который должен был стать итоговым в его профессиональной истории в этом архитектурном бюро. Но Сяо Чжань не был бы собой — он не только, благодаря уже имевшимся личным контактам, сумел сменить подрядчика за месяц до католического рождества, но и под удивлённые взгляды коллег сразу после той самой деловой встречи, где они наконец подписали нужные документы, укатил в закат со своей новой — и, похоже, в этот раз далеко не одноразовой — пассией. Рождество они праздновали вместе, правда, пока ещё не на общей жилплощади, а у Сяо Чжаня в квартире, которую снимало для него конструкторское бюро. Сяо Чжань уже знал, что этот праздник для испанцев был традиционно семейным, но всё-таки рискнул и позвал своего парня отметить вдвоём, а тот взял и согласился — в принципе, можно было считать авансом, что у них, видно, всё серьёзно. На рождественских каникулах, в течение которых он мало что видел, кроме симпатичного постельного комплекта из Икеи, Сяо Чжань впервые задумался, что, возможно, ему придётся рассмотреть локацию поближе. 31 декабря его контракт с бюро истёк, и Альберто любезно предложил ему пожить вместе до февраля и так же вместе подумать над вариантами, которые бы могли дать шанс их пока ещё не окрепшим отношениям. После целого месяца безоблачного совместного времяпрепровождения им, к обоюдному неудовольствию, всё-таки пришлось расставаться — Сяо Чжань решил не отменять план увидеться с родителями, а потом ему предстояло вернуться в Барсу в лучшем случае в апреле, потому что надо было освоиться на новом месте в Антверпене. В Китае Сяо Чжаня ждал неприятный сюрприз — родители никак не оставляли надежду сосватать его и вернуть на родину, так что ему пришлось вытерпеть два часа болтовни дочери очередной знакомой матери, а потом вклиниться в паузу — извиниться и попросить разрешения отлучиться в уборную. До туалета он так и не дошёл — совершенно по-детски сбежал из ресторана, не думая прощаться. Ничего более взрослого он не придумал, но всё равно был рад за себя и горд — прошлый Сяо Чжань не только вытерпел бы всё свидание целиком, так ещё бы и на второе сходил, не разочаровывать же родителей! Дома его, конечно, ждал скандал; каждая реплика, сказанная нерадивому сыну, от которого родители не ожидали подобного поведения, имела сквозной подтекст — в его плебейском загаре, испортившихся манерах и отдалении от семьи, конечно, виновата Европа, сына срочно надо эвакуировать из этой обители зла, иначе насмотрится он там всякого и не ровен час объявит о свадьбе с каким-нибудь испанцем. В этот момент Сяо Чжань подозрительно поперхнулся и чуть не сказал назло матери «А вот возьму и женюсь, и зовут его, кстати, Альберто!», но вовремя попридержал язык; травмировать родителей, несмотря на все их грубые слова, ему не хотелось. По крайней мере, сейчас. С другой стороны, возвращаться в клетку и снова стать Сяо Чжанем, который так боится не оправдать надежды своих родителей и, стиснув зубы, живёт чужую жизнь, — тоже. Поэтому воспользовавшись стандартной отговоркой в виде карьеры, которая и правда спорилась, Сяо Чжань кое-как отмахнулся от нотаций. Но так просто дело не кончилось: долгожданная поездка домой оказалась безвозвратно отравлена повторяющимися разговорами про возвращение, невесту и детей. Чтобы как-то прекратить это, Сяо Чжаню пришлось дать обещание вернуться хотя бы через пару лет, а в качестве залога дать родителям возможность выбрать место для его проживания и начать строить дом для будущей семьи; за проект дома он, так и быть, возьмётся сам. В конце концов, посудил Сяо Чжань, дом всегда можно продать за отличные деньги, так как имя его уже давно не нуждалось в представлении среди ценителей новаторских решений. Отношения на расстоянии попали как раз на этап притирки друг к другу, и иногда Сяо Чжань и его партнёр попеременно испытывали раздражение, что их недавно начавшийся роман был поставлен в такие жёсткие условия в угоду карьере Сяо Чжаня. Альберто апеллировал к тому, что денег у того и так хватает, почему бы не сделать паузу, а Сяо Чжаню этой паузы совсем не хотелось, и в итоге они ссорились. Потом, конечно, мирились, всё-таки в тот момент им обоим не хотелось терять эти отношения, и они пытались строить их так, как уж умели и как получалось с учётом вводных данных. Постепенно ссоры стали происходить реже, а когда удавалось наконец пересечься в одном городе, они даже стали выходить куда-то ещё, помимо номера отеля. Их обоих это, казалось, устраивало — в конце концов, это было абсолютно нормальное развитие событий: они взрослели, и их отношения тоже становились более зрелыми. Стоял ноябрь 2018-го, и, в последний момент состыковав свои расписания, Сяо Чжань и Альберто отмечали годовщину в ресторане, в который им пришлось бронировать столик за несколько дней. Альберто вдруг заговорил о том, что было бы логично познакомиться уже с родителями, и, с одной стороны, Сяо Чжань был очень рад такому повороту и не имел ничего против знакомства с родителями своего возлюбленного; с другой же, мысль о том, чтобы признаться своим старикам в том, что он год находился в подобных, пусть и серьёзных, отношениях, привела его в такой ужас, что он выронил вилку. Дабы как-то поправить ситуацию, он искренне рассмеялся из-за своей неуклюжести и сказал, что будет рад присутствовать на семейном рождественском ужине в семье Альберто в качестве его официального партнёра. Этого оказалось достаточно, и Сяо Чжаню даже не пришлось придумывать отговорку, почему он не зовёт Альберто знакомиться со своей семьёй, скажем, на Новый год по лунному календарю. Но родители словно прознали про его рождественские приключения в Барселоне, где он, удивив даже Альберто, смог кое-как поддерживать разговор на испанском, которым занимался всё свободное время в Антверпене. Так он пытался хоть как-то скрасить свою тоску по возлюбленному. Родители с ещё большим напором во время каждого созвона стали рассказывать о том, как славно строится дом по проекту Сяо Чжаня, правда, вставляя в эти отчёты традиционные ремарки про то, что выглядел дом очень странно, и они не уверены, что детям в таком доме расти полезно для психики, уж больно это всё нестандартно. Сяо Чжань так же традиционно сначала вздыхал в ответ, потом пытался вяло отпираться — жить-то в этому доме ему, а детей пока что нет на горизонте, но как партизан молчал о своей личной жизни. Молчал он и о том, что после знакомства с родителями Альберто он уже несколько недель перед сном смотрел на чёрную бархатную коробочку, в которой было спрятано аккуратное кольцо с россыпью брильянтов. Подарить кольцо ему так и не удалось. Решив сделать сюрприз на пресловутое 14-е февраля, Сяо Чжань открыл дверь в квартиру Альберто своими ключами и обнаружил того на кухне, завёрнутого в простынь из постельного комплекта с плывущими по небу бигмаками, который они по приколу заказали, однажды перебрав красного вина. От этого зрелища он тепло улыбнулся, а сердце его наполнилось нежностью и уверенностью в том, что он собирался сейчас сделать. Оставалось только пройти по коридору, достать коробочку, сказать, что годовой контракт его вот-вот закончится, и он готов вернуться в Барсу, чтобы работать на фрилансе. Он уже и так заработал достаточно, и они могут позволить себе какой-нибудь красивый дом на побережье, а лучше построят его вместе с нуля — чтобы он был таким же неповторимым, как их любовь друг к другу. Но планам его пришлось немножко, как бы повежливее сказать, подвинуться, а лучше — и вовсе свершиться где-то в параллельной вселенной, где из ванной не выходил голышом незнакомый молодой человек и, без интереса скользнув по Сяо Чжаню взглядом, не произносил унизительное: — Милый, ты опять заказал доставку из той китайской забегаловки на углу? А дальше Сяо Чжаня вырубило на две недели, которые он беспробудно пил вместе со своими старыми барселонскими друзьями, что сменяли друг друга в качестве соучастников тех маленьких шалостей, которые Сяо Чжаню приходили в голову по пьяни. После какой-то попойки он очнулся в больнице с гипсом на правой руке и катетером с физраствором в левой, а прибывшие потом друзья сказали, что в разгар последней фиесты он, внезапно заорав «Вечеринка в бассейне!», выбежал из дома и прыгнул в этот самый бассейн, который в феврале, конечно, оказался без воды. Все смеялись, и Сяо Чжань тоже смеялся. А потом, включив телефон, обнаружил несколько сообщений — по работе и от Альберто, который просил о встрече. Отделался при падении он действительно легко. Даже вдвойне легко, потому что, во-первых, сломал только руку и получил лёгкое сотрясение, а во-вторых, потому что в конструкторском бюро, услышав о том, что их пропавший именитый архитектор нашёлся, пусть и в больнице в другой стране, сразу же передумали предъявлять ему санкции, простили все грехи и пожелали скорейшего выздоровления. И что будут очень рады, если Сяо Чжань сможет завершить проект удалённо, так как остались лишь мелкие детали, не требующие его личного присутствия. Что касается проблемы на букву «А», Сяо Чжань встретиться согласился. Более того, кто-то даже назвал бы Сяо Чжаня тряпкой, ведь идя на это рандеву, он решил, что если Альберто предоставит ему объяснение случившемуся, скажет, что это был всего лишь мимолётный роман, а Сяо Чжань по глазам его увидит, что тот и правда сожалеет, то, наверное, тут же простит, хотя и отложит предложение руки и сердца на неопределённый срок. Он знал, что испанцы гораздо проще относились к такому, и сам сейчас думал так же. Но Альберто вместо того, что оправдываться, притащил коробку с вещами Сяо Чжаня и зло сказал что-то вроде: — Ну, можешь ты теперь позволить себе даже сраную «Бугатти», доволен? И ушёл. А Сяо Чжань наклюкался прямо в этом же баре, позорно расплакавшись над несчастной коробкой, в которой вещей оказалось не так-то и много. И наклюкался так сильно, что через две недели получил из-за Пиреней сообщение, проглядывая которое, он чувствовал, как сердце замедляет ход: заявку мы получили, уже заморозили средства на Вашем лицевом счету, пожалуйста, будьте готовы подтвердить банку эту операцию. А следом: спешим сообщить, что как только с банком всё уладится, мы сразу же запустим производство. И вместо заключения: вообще, мы очень рады поздравить следующего обладателя великолепного гиперкара «Bugatti Chiron».