Morbus

Профессору Поттеру было не по себе: зима его страхов и сожалений наступала на пятки, облизывала шею и льнула к ногам. Неприятная хрустящая изморозь поблёскивала на жухлой траве, а ветер выл в уши, жалобно напевая. Печаль, сотканная снегами, грызла внутренности, оставляя в лёгких рваные следы. Гарри зажёг сигарету. В мыслях мгновенно возник образ Риддла, играючи крутящего мятую пачку в худых изломанных пальцах, больше похожих на тонкие полые кости, нежели на человеческие конечности. Пугающий мальчик проникал под рёбра с ужасающей ловкостью, возводя своё царственное гнёздышко на ставшем законным месте. Самому Мерлину ведомо, что он в тот момент творил с Мантией. Поттеру оставалось надеяться, что это нечто просто можно будет исправить магией. Хоть как-нибудь. Над квиддичным полем шустро сновали алые силуэты, гоняя квоффл и перекидываясь неясными комментариями. О чём говорила Вальбурга? Девочка с волчьим взглядом и окровавленными пальцами. Гарри вовремя заметил бурые пятна на манжетах рубашки и шепнул очищающее заклинание — следы девичьей боли растворились в одно мгновение. Какие страдания мог причинить Том Риддл? Пережёванный судьбою парень мог давить эмоционально, этого Поттер не отрицал, но что такого он мог сделать с Абраксасом? Главное — за что? Намёки Блэк струились сквозь пальцы, не желая сплетаться в единое полотно. Холодность и равнодушие девушки к собственной судьбе явно срастались с бесконечным волнением за жизни друзей и родных. Словно бы она была вне игры. На скамейке запасных. Женщины… Возятся и милуются со своими предчувствиями и мрачными догадками, как матери с увечными детьми. Девочка была ужасно проницательной и чувствительной в том самом плане, в котором Гарри ощущал себя удивительно толстокожим. Профессору не терпелось с головой окунуться в эту загадку. Вальбурга сказала, что для её решения нужно вжиться в шкуру одного из мальчишек. Что же, провернуть это будет несложно. Поттер резко развернулся на пятках. Небо стремительно темнело, наливаясь предсмерным гневом. Украсть волос у спящего Абраксаса — что может быть проще? Даже без Мантии провернуть этот трюк казалось почти детской шалостью. С нежностью в памяти возникли воспоминания об их втором курсе: Гермиона по глупости превратилась в очаровательную смесь человека и кошки, когда они планировали пролезть в гостиную Слизерина, из детской вредности желая напакостить Малфою. Сигаретный дым смешивался с подступающим туманом. Пальцы начинали замерзать, стыдливо краснея. Вопрос о том, где раздобыть зелье, он отмёл сразу. На его стороне были Рон, Гермиона и Драко. Одна была гениальной, а последний никогда не задавал вопросов. Рон же был полон энтузиазма настолько, что помог бы им отказаться от любых сомнений. Он уже решился, даже сделал шаг по направлению к замку, как его окликнули: — Доброго дня, профессор! Незаметно к нему спикировал запыхавшийся Септимус. Его щёки, впалые и лишённые детской округлённости, пылали жаром. — И вам, мистер Уизли, — осторожно ответил Гарри, отбрасывая сигарету от себя подальше. Та мгновенно потухла в серой влажности травы. Септимус неловко проводил её взглядом и вжал голову в плечи. — Не замёрзли? Некоторые люди у Гарри всегда ассоциировались с заклинаниями. Римус Люпин — с заклинанием Патронуса, Гораций Слизнорт — с чарами очистки котлов, а за младшим гриффиндорцем навеки закрепилась Бомбарда. Противный мальчишка был похож на Джинни настолько, что становилось тошно. Как будто сама Карма преследовала его, имея желание отомстить за гибель единственной дочери Уизли. Большие, как озёра, водянистые глаза смотрели на него испуганно, как на опасную тварь в кабинете ЗОТИ. Профессор чувствовал, что внутри него что-то зреет, и это «что-то» превратит его в ноль. — Да не очень, — он зябко повёл плечами. Он честно любил всю семью Уизли. В душе отдавались теплом воспоминания о том, как он катал маленького Септимуса на плечах под визг Молли и смех других домочадцев, но мириться с гневливостью подростка он никак не мог. Дикий стыд сжирал всё его нутро, стоило глазам наткнуться на его строгое лицо. Этим Джинни и Септимус выделялись из всей семьи: природная суровость и строгость к самим себе и окружающим сквозили в каждом их движении. И всё же родственная любовь к нему слабела с каждым днём всё сильнее: воистину любящий человек зарежет тебя спереди. — Вы дрожите, — это Уизли подметил верно. Профессор и не подумал озаботиться о том, чтобы накинуть мантию или наложить согревающие чары, занятый своими мыслями. — А вас это заботит? Септимус — ещё одна смерть на его плечах — косо улыбнулся. — Наверное, всё-таки да. Не хотите погоняться за снитчем? Как в старые добрые? Только вы и я. Для пущей убедительности он на мгновение выпустил блестящий шарик из ладони и тут же поймал его. Гарри нахмурился. — Соглашайтесь, — лисье лицо мальчишки исказилось, — согреетесь заодно. Всё лучше, чем просто стоять и дымить. Сознательно губите своё же здоровье, профессор. «Как будто ты мне его прибавляешь», — проскочила в уме ехидная мысль, но тут же испарилась, стоило холодным мальчишечьим рукам прикоснуться к его. Ладони подростка явно принадлежали спортсмену или человеку, который жил тяжёлой работой. Крупные, мозолистые и огрубевшие. И отчего-то до ужаса холодные. Такого не должно было быть. Обычно квиддичные игроки надевали перчатки с наложенными чарами или обогревали руки магией, чтобы те не коченели во время игры. Создавалось впечатление, что Уизли только что вышел на поле. — Мне нужно взять метлу, — попытался отмахнуться Поттер, внутренне разлагаясь от неестественного отвращения. Цветок злобы подроска выпускал шипы сквозь кожу, впиваясь в подушечки пальцев. — О, я могу взять у кого-нибудь из команды. Не Нимбус, конечно, но думаю, что вы не испугаетесь прокатиться на Молнии. Горделивое, наглое выражение заиграло на подростковом лице. Он знал, куда бить. — Проявите аврорскую смелость, профессор, — он дошёл до язвительных ноток, — если она у вас осталась. Не выдержав, Гарри резко сплюнул ставшую неожиданно горькой слюну и закатал рукава: — Давай свою Молнию. Септимус расплылся в усмешке. Этот ход явно не был актом примирения, Поттер чувствовал это. Где-то скрывалась та грязная и липкая уловка, направленная только на него. Он не был бы собой, если бы не попытался разобраться в ней. Тёмная сторона осени — это замечать мёртвых птиц и мышей в листве, отмечать их превращение в прах и выводить на чистую воду гнилых мальчиков. Изломанный хребет туч тревожно сгущался над их головами. Волоски на руках встали дыбом от холода. — На счёт три я выпускаю снитч, — объявил гриффиндорец, когда они уже вовсю кружили над пустынным полем. Уставшая команда давно уже вернулась в замок, предоставив им пространство для товарищеского спарринга. Поросшее хвойными иголками сердце вздрагивало от каждого кульбита, словно впервые. — Готов, Гарри? — промелькнул неожиданно родной милый ребёнок в чужой коже. — Давай. Раз, два, три! Бодрой птичкой вспорхнул снитч и слабой искоркой пронёсся над Поттеровским плечом. В крови заплескался давно желаемый азарт: губы, забывшие об улыбке, непривычно изогнулись, а сердце, гулко бьющееся в груди, задорно запело. — Даёшь мне фору, Гарри? Септимус продолжал дразниться, совсем как детстве. Весь всклокоченный, надутый, как воробей, он бросился вслед за шариком, сильно наклоняя метлу для хитрого трюка. Ни секунды не раздумывая, мужчина устремился за ним. Буря шумела в ушах, зарождавшийся град накрапывал на плечи, а старая-добрая Молния интуитивно подчинялась каждому его наклону. Полёт овладел им. Казалось, он не мог взмыть в воздух с самого поступления в Аврорат, а теперь вновь расправил крылья, позволяя ветру бережно перебирать пёрышко за пёрышком. Он сам не заметил, как лихо обогнул Септимуса. Тот что-то раздражённо кричал ему в спину, однако Гарри не обратил на это внимания. Вдалеке виднелся снитч. Его блестящие, так и манящие бока поблёскивали в осенней мгле, зазывая ускориться. Голые инстинкты вытеснили последние разумные доводы, вынуждая по-животному гнаться за добычей. — Это нечестно! — раздалось где-то далёко. Поттера манила скорость, он продолжал наклонять метлу всё резче и резче, пропуская её магию через себя, позволяя ей срастись с собой и стать частью сверхмощного тела. Молния радостно отзывалась на его магию, беспрекословно улавливая малейшие изменения в положении, как ручная кошка. Ни отсутствие формы, ни неудобное сиденье не заботили горящую душу в тот момент. Снитч приближался. Золотой шарик, бодро виляя, раз за разом ускользал из пальцев, как мелкий зверёк из лап хищника. Но Гарри знал: хороший хищник тот, кто скрывает свои клыки до последнего. Поэтому лишь нагнав беглеца, Поттер резво растянулся на метле, практически ложась на древко, и вытянул правую руку вперёд. Усилившийся ветер заносил его из стороны в сторону, норовя отшвырнуть вместе с метлой. Он сделал рывок. И весь мир утонул в ужасающей боли. Звенящий ужас осел в ушах, оплёл паутиной мысли, заставляя разум биться в агонии: больно-больно-БОЛЬНО. Последнее, что увидели ослепшие от слёз глаза, была стремительно приближающаяся пожухлая трава. Гул и жуткая боль в голове заставили его прийти в себя. Гарри с трудом скосил глаза. Мешала тугая бинтовая повязка, чепчиком укрывавшая голову и спадающая на веки. На соседней койке всё так же мирно спал Абраксас. Его грудь медленно вздымалась и так же плавно опускалась. Мужчине вдруг показалось, что осенняя тьма выдавит стёкла, вольётся в комнату и утопит их всех, как в чернилах. Сам Поттер — бестолковый сон на полутораместной кровати — обнаружил прижавшегося к его боку в трепетном жесте Риддла. Тот сжался в комок и пальцами вцепился в его неприятно влажный, покрытый кровавыми подтёками свитер. Его длинные кривоватые ноги, несмотря на компактную позу, всё равно свешивались с кровати, босые и трогательно скрюченные. Подросток ютился на тайно украденном пространстве матраса, носом касаясь участка профессорской шеи. Его тревожное дыхание отдавало фиалками и лавандой, слишком горячее и хриплое. Что произошло? Мадам Помфри суетилась где-то в скрытых от его взора комнатах, но всё же была слишком близко, о чём можно было судить по шороху её платья и стуку каблуков. Опасаясь незванной боли, Гарри робко приподнял руку, на пробу касаясь спутавшихся кудрей слизеринца, путая пальцы в жёстких прядях. Грандиозное и неповторимое свершалось паралельно с будничным. К темноте волос следовало относиться с уважением. Сон подростка — то время, когда вселенная бурлила злом и опасностью. Сама природа наделила его холодным острым лицом, которое в дрёме смягчилось, более подходя нежному цветущему возрасту. Риддл тихо фыркнул. Но не проснулся. Его старые, но чистые лакированные туфли по-военному, в одну линию, стояли у кровати. Сказалась ли неизвестная травма либо же необъяснимая привязанность к неживому мальчишке, Гарри точно сказать не мог. Тыльной стороной ладони он лениво проследил аккуратный изгиб ушной раковины, заправляя особо непослушные прядки и приглаживая парню причёску. Пальцы сами скользнули по подвижным во сне скулам. Спал Риддл тревожно: поскрипывал зубами, резко сглатывал, а глазные яблоки под полупрозрачной исчерченной паутиной венок кожей век быстро двигались. Том видел кошмар. Костяшки пальцев прокатились по тонкой шее, приласкали Адамово яблоко и отступили. Поттер одёрнул себя. Что он творил? Выхаживал себе монстра, вымаливал уродца, страдал за принца, растил луну и солнце. Кадык Риддла дёрнулся в ответ на прикосновение. Мазут безумия окутывал в чернильный кокон. Абраксас на соседней койке завозился. Медлить было нельзя. Гарри подорвался, не обращая внимания на резкую вспышку боли в голове и темноту в глазах, запустил руку в карман. Его осенило. Волос Малфоя, снятый с пиджака утром, был на месте. Гарри выдохнул, успокоенный этим открытием. Однако его стремительное движение оказалось опрометчивым: забывшись, он задел локтем аккуратно приставленные к спинке кровати костыли, которые с глухим стуком рухнули на пол, утащив за собой и наброшенную на них Риддловскую мантию. Том вздрогнул и одним слитым движением подмял под себя Поттера. — Что произошло? — было ясно, что сделал он это, повинуясь лишь ему одному понятному инстинкту, в то время как глаза его оставались мутными и неясными. Гарри просто пожал плечами, ошарашенный резкой переменой положения. — Думаю, это я должен у вас спросить, мистер Риддл, — он легко скинул с себя подростка и сел, отодвинув одеяло, — что это? Пальцем он указал на растрепавшуюся бинтовую повязку. Глаза подростка стремительно потемнели. — Вам нельзя двигаться. Особенно так шустро. Он ревностно осмотрел Поттеровское лицо перед собой, как будто проверял, не появились ли за время его сна новые травмы. — Так что произошло? Я упал с метлы? Хмыкнув, Том нехотя свесил ноги с кровати и с болезненным шипением принялся обуваться. — Если бы просто упали, профессор. Риддл смотрел влюблённо, с холодной, но нежной яростью оскорблённого животного. — Я оставил вас меньше, чем на два часа. А вы, видимо, решили добиться полной симметрии, — он неожиданно развернулся и прикоснулся пальцем к оголённому участку шрама на его лбу, — поставить такой же, но на затылке. Руки его, прохладные, белые и аккуратные, как цветы, таили в себе странное очарование. Студент выглядел почти обиженным, словно брошенная собака, готовая обглодать до костей собственного хозяина. — Не юли, — огрызнулся Гарри, не выдержав, и отодвинулся от осторожных прикосновений, — скажи прямо. Том раздражённо вскинул брови и демонстративно сел на самый край койки, прилежно сложив руки на коленях: — Хорошо. По мнению преподавателей, которые уже, не сомневайтесь, успели повздыхать над вашим едва дышащим телом, этот идиот Уизли забыл закрыть сундук с бладжером, который вырвался и столкнул вас с метлы. Говорил он это со стальным лицом, как будто декламировал заученную наизусть речь. Создавалось впечатление, что его сердце, как снег под тонкой алой кожицей, вовсе не билось в груди. Однако куда бы Гарри ни посмотрел, везде его взгляд натыкался на признаки непоколебимой преданности, будь она трижды проклята. — Да, — он неуверенно согласился, — неприятная ситуация. — «Неприятная»? — Том зашипел, а в его скошенном глазу полопались капилляры. — Действительно, неприятная. А если бы ты умер, ты подумал об этом? Его голос достиг невероятно высоких нот, так что казалось, что его звон распространился по всему воздуху. Подросток сам не заметил, как с чистого вымеренного акцента перешёл на кокни: — Когда ты уже поймёшь, что это не игра? Ты бы умер, профессор, понимаешь? Вы — мой несуразный, беспощадный до первой капли крови, равный и кровный дом. Вы не можете так рисковать! Поклянитесь, что больше не станете. Нет, поклянитесь, что теперь всегда будете носить с собой Мантию. Если вы этого не сделаете… — Том, не перегибай. Это просто квиддич. В моей жизни случались вещи дерьмовее, чем падение с метлы. Уже ничего нет. Вот, посмотри, — он потянулся, стягивая с макушки бинт. Тот бесшумно упал магу на колени, оголяя неприятно ноющую голову. В глазах Тома что-то заплескалось: жуткое, беспокойное, отчаянно зовущее. — Знаю. Подросток за секунду оказался в его объятьях. Щуплое тело безмолвно затряслось, а мужскую шею обожгли нервные юношеские слёзы. — Я знаю, профессор, я знаю. Ваша жизнь ужасна. Была ужасной, но вы дали мне надежду, и я хочу помочь вам в ответ. Том шептал, но шёпот его походил на крик: тонкие синеватые губы изредка касались мочки уха Гарри. Поттер нелепо провёл ладонями по его позвоночнику: пересчитал выступающие позвонки, огладил тощие лопатки. Вес слизеринца по-прежнему не ощущался в руках. — Знаете, что я заметил? Отчего-то бладжер появился на поле не сразу. И выбрал своей целью именно вас. Не может ли это быть подстроенным, профессор? — пробормотал Риддл, возя носом по излому чужого плеча. — Он глупец, я — единственный, кто действительно видит вас. Таким, какой вы есть. Гарри зажмурился. Слушать этого невыносимого человека было сродни проглотить залпом горсть стекла и запить нефтью. — И какой же я в ваших глазах? Где-то в кудрях затерялась чужая усмешка-оскал. — Так много боли, что скоро превратится в злость, — проворковал Том ему на ухо, запуская паучки-пальцы Поттеру в волосы, — как много мыслей, что скоро переродятся в бессоницу. Вот, какой вы. Вы истекаете кровью, но этого никто не видит, — он шустро мазнул губами по его подбородку. Истерика, казалось, враз испарилась. — Это не так. — Это так. Вы просто прячете это. Носите гниющую рану на груди как орден и гордитесь этим. Том на секунду отстранился, но потом снова прильнул к мужчине, до боли сжав пальцы. Гарри подавил вскрик. — Вы действительно излечились от душевных ран или просто отстранились? Закрылись, накрыли их Мантией, чтоб не мешали, и принялись дальше жить. Да, на войне главное правило — не замечать крови и слёз, но сейчас вы не на поле боя, и всегда найдутся люди, готовые с жадностью молодого хирурга снять с вас свежие швы. Я сейчас, конечно, о Септимусе. — И что вы мне предлагаете, мистер Риддл? Красиво плести может каждый, но что вы скажете? Том завозился. Простыни, и так похожие на мятое нечто, вовсе сбились в неопрятную кучу, оставляя практически голый матрас. В Больничном Крыле было подозрительно тихо. Пару часов назад Гарри и не подозревал, что сам станет пациентом. — Показать, кто вы есть. Вы герой Магической Британии. Ярко проявили себя в войне с Гриндевальдом, на вашем счету десятки его сторонников, вы участвовали в изгнании оставшихся магов с территории страны. И вы же, — он обхватил Поттера за талию, — позволяете шестикурснику швырять вас об стены и вытирать о вашу мантию ноги. Гарри хмыкнул и игриво дёрнул студента за непослушную прядку на затылке. — А другому шестикурснику я позволяю являться в личные покои, когда ему заблагорассудится, и висеть на мне, как висит мартышка на пальме. Том, если человек ищет, чем подтвердить свои параноидальные мысли, он всегда находит. — Я — важное исключение, — объявил Риддл, охотно подставляясь под задорные руки, — и я говорю правду, вы обязаны прислушаться ко мне. Поттер в последний раз огладил его по волосам и отстранил от себя, спихивая с кровати. — И даже не подумаю. С Септимусом нужно просто правильно поговорить. К слову, о нём. Где он? Том тем временем опёрся руками о кровать, стараясь не упасть, и пытался дотянуться до костылей. Вот Мерлин, а мужчина и забыл про них. Когда Риддл сидел, он совсем не выглядел как человек, нуждающийся в дополнительной поддержке. Он щёлкнул пальцами — костыли поднялись и плавно подплыли к подростку, почти силком перекидывая его вес на себя. — Не знаю, его увёл профессор Дамблдор. Надеюсь, идиота наконец исключат. Ещё я бесконечно удивлён, что вы, как азартный спортсмен, не спросили у меня, поймали ли вы снитч. Том проказливо улыбнулся и выудил из кармана шарик с помятыми и порванными крыльями. — Раз уж у вас всё хорошо, я его изымаю. Как моральную компенсацию. Гарри не был против. Где-то совсем рядом раздалось перестукивание колбочек и смесей, а вслед за ними и шаги Мадам Помфри. — Меня это не слишком волновало. Посмею спросить кое-что другое: что ты сделал с Мантией, Том? Последний озорно хихикнул и покачнулся вперёд настолько, насколько позволяли ему наклоняться костыли. — Вернул кое-что, что принадлежит мне, — он глазами указал на массивное кольцо на указательном пальце, которое чудом было незамечено волшебником ранее, — буду ждать вашего скорейшего выздоровления, профессор. С этими словами он резко развернулся и быстро покинул Больничное Крыло. Количество вопросов у мужчины не уменьшилось. На соседней койке завозился Малфой, нелепо потирая глаза. — Можешь больше не притворяться, — предупредил его Гарри, — давно проснулся? — Раньше, чем хотелось бы, — пробормотал студент, укрываясь одеялом с головой, и тяжело вздохнул, — это было не совсем то, что я ожидал услышать от Риддла. Звучало так, словно он… действительно заботится о вас. Гарри тряхнул головой. Его план ещё находился в разработке, поэтому он не знал, стоит ли посвящать в него младшего Малфоя. — Может быть, и так. Разве это странно? — Для Тома Риддла весьма. Ответу Гарри почему-то не удивился. Он встал с кровати и повернулся к скрывающемуся в ворохе одеял подростку: — Так ты не расскажешь мне, что с тобой произошло? Из глубины кокона раздалось протестующее мычание. Очаровательная светлая прядь, выглядывающая из-под одеяла, отливала серебром. — Тогда, полагаю, ты не будешь против, если я узнаю об этом сам? Больше вопросов Поттер ему не задавал. Для начала ему следовало выписаться из Больничного Крыла. Даже забавно получалось. Гарри думал, это Риддл у него под рёбрами, а оказалось, что он сам у слизеринца за пазухой.