Своей рукой тебя от бед укрою

      «Томас О’Брайен».       — Томас, я буду безмерно рад, если ты пойдёшь по моим стопам, — отец улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки. Он смотрел на меня с надеждой на согласие.       — Конечно, отец, — я улыбнулся ему в ответ, и увидел в его глазах безмерное счастье.       Мой отец работал при церкви пастором — он тоже пошёл по стопам своего отца, моего дедушки, который покинул этот мир два года назад. Я не мог отказать ему, ведь он так хотел, чтобы и я направлял людей на божий путь. Я с детства проводил много времени в церкви, читал время от времени библию, правда, я увидел в ней лишь множество нюансов, но, конечно, решил не говорить об этом отцу, знал, что он расстроится.       Не подумай, что я принял это решение из жалости. Я и сам думал в детстве, что захочу быть, как мой отец. А мечты порой сбываются. Думаю, что если бы я и отказал, то вряд ли отец сильно расстроится. Нет, конечно, расстроится, но не так сильно, чтобы обрывать все связи со мной, как это часто случалось в других семьях. У меня семья была хорошей.       Полгода тому назад я окончил университет с хорошей программой богословия. Сначала я работал в церкви своего отца, чтобы набраться опыта. Поначалу было сложно, потому приходилось работать в два раза усерднее. А потом мой старый знакомый рассказал, что в одном пансионате ищут замену старому работнику, который должен был выйти на пенсию. Я и решил, что это мой шанс. К тому же, не мог же я вечно находиться под крылом своего отца, верно?       Когда я впервые увидел пансионат, приезжал для собеседования с мистером Гилленом, то мне он показался мрачным, даже слишком. Он казался таким старым, будто его отстроили век тому назад, но его до сих пор использовали для своих целей. Моё собеседование с Дженсоном было недолгим, он показался мне неплохим человеком, хотя веяло от него чем-то странным. Да и внутри пансионата тоже было жутко. Дженсон задал рядовые вопросы, я на них отвечал, а потом он с улыбкой на лице просто сказал: «Вы приняты, можете уже на следующей неделе приступать к работе».       Я успел тогда повстречать нескольких детей, видел их несчастные лица, и мне было их жаль. Да, я знал, что не во всех семьях была гармония, а потому многие отдавали своих детей в интернаты, приюты или пансионаты. Мне казалось, что эти дети были такими грустными, потому что скучали по своим родителям. Мне так казалось ещё долгое время, пока однажды я не повстречался с Ньютом.       Впервые я столкнулся с ним взглядами в столовой. Он был новеньким, в его глазах было непонимание от происходящего. Я помню, как потом нашёл его дело в документах, и не мог понять, как Ньют здесь оказался. У него ведь были родители, семья имела неплохой доход, и потому я не понимал, почему они его отдали в такое жуткое место.       Он выглядел на фоне остальных детей как-то иначе. Ньют сопереживал остальным, был таким добрым мальчиком, что мне он понравился сразу. Он был открытым, а это самое важное. Мне всегда нравились такие люди, потому что с ними найти общий язык было легче. Конечно, я не пытался избегать трудности в общении с более сложными людьми, но признайтесь, не всегда хочется с такими контактировать.       Ньют на фоне остальных детей сильно выделялся. Уже тогда я заподозрил что-то неладное, но то ли не хотел обращать внимания, то ли была другая причина, но я не сразу понял, в чём было дело. Шли недели, а Ньют выглядел не таким уставшим и болезненно бледным, как другие дети. Они были такими грустными, что хотелось обнять их всех, лишь бы подарить им немного тепла, но мне не позволяли правила пансионата и профессиональный этикет.       Я тогда вспомнил свой самый первый приезд, вспомнил, как тогда выглядели дети, которых я повстречал. Знаешь, было кое-что странное, что я заметил. Я помню, как встретил невысокого мальчишку, немного полноватого и в его голубых глазах я тоже увидел вселенскую печаль. Но когда я начал полноценно работать здесь, то больше его не видел. Тут, конечно, жило много детей разных возрастов, но все они были до боли худыми, хотелось откормить их неделю-другую, а того мальчишки среди них не было.       — Тереза? — я постучал, слегка приоткрыл двери, и моя голова показалась в дверном проёме. Тереза, пожалуй, была самой доброй среди персонала. Все остальные пасторы и сёстры казались такими странными, несколько отстранёнными, даже за обедом с ними почти не о чем было поговорить.       — М? О, привет, Томас, — она обернулась и мягко улыбнулась мне. — Рада тебя видеть, заходи, не стой на пороге.       — Благодарю, — я зашёл внутрь и прикрыл за собой двери. — Хотел тебя кое о чём спросить, если ты не против.       — Конечно, спрашивай. Что у тебя стряслось?       — Знаешь, я до того, как устроиться сюда, видел одного мальчишку. Такой низкий, пухловатый, и глаза голубые, — я вспоминал его внешность, перечислил то, что особенно выделялось. — Но сейчас я его не вижу, ты не знаешь, где он? — я взглянул в лицо Терезы, и оно так исказилось, жуть просто. В её взгляде было что-то такое странное, я не мог понять, что, но это меня немного пугало. Она выглядела так, будто чего-то сильно испугалась. — А… Тереза? — негромко позвал её.       — Так ты говоришь про Чака… — тихо прошептала Тереза.       — Чак? Это его имя? — спросил я, поймав маленькую зацепку.       — Томас, — она подошла ближе ко мне, выглядела так, будто хотела сказать мне что-то очень личное. Я слегка склоняюсь. — Чак умер. За два дня до того, как ты начал здесь работать.       Что? Я слушал её, не поверив своим ушам. Как это так — взял и умер? Он же выглядел абсолютно нормальным, не мог же он взять и умереть от голода. Я видел его последний раз в среду, а уже в понедельник начал здесь полноценно работать. Прошло совсем ничего с того времени.       — Почему он умер, Тереза? — спросил я, а Тереза выглядела так ужасно, будто сейчас заплачет. — Тереза? Прости меня, если тебе тяжело говорить об этом, но…       — Я не знаю, почему он умер, Томас. Он умер во сне. Сестра, что работает в медицинском блоке, сказала мне, что у него остановилось сердце, когда он спал. Но я не знаю, почему оно остановилось…       Я слушал её и не верил ни единому слову. Это звучало всё так странно, что мне не хотелось верить в эту версию. Да, Чак был полноват для своего возраста, но он был слишком молодым, чтобы его сердце просто так остановилось.       Я ещё долго переваривал эту информацию, а потом однажды ко мне заявился Ньют, сказав, что хотел поговорить со мной. Я помнил, как он беспокоился о Эрисе, как он искал его, но и я не знал, куда Эрис подевался, а потому не мог помочь, как бы мне ни хотелось. Мне просто казалось, что он помогал сёстрам, как это часто бывало. Я и Эриса толком-то в лицо не запомнил, потому не сразу понял, о ком говорил Ньют.       Ньют подкинул мне новый повод для беспокойства. Он рассказал мне, что видел синяки у Эриса, а я снова не мог поверить своим ушам. Но Ньют выглядел так обеспокоенно, так, что он говорил абсолютную правду, в отличие от Терезы, которая явно что-то скрывала от меня, а потому рассказала совсем другую версию произошедшего с Чаком. Я смотрел в его тёмные глаза, и верил каждому его слову. Я верил, но не мог понять, насколько Ньют был в этом уверен. Он ведь приехал сюда не так давно, мне казалось, что он мог просто напутать, но его слова звучали так уверенно. Мне хотелось поверить ему.       А потом случилось то, отчего я до сих пор сжимаю челюсть, чтобы не сорваться. Знаешь, меня сложно вывести из себя. У меня есть младшая сестра, которая любила играть мне на нервах в детстве, собственно, благодаря её вредному характеру со временем я научился держать себя в руках.       Я смотрел, как Ньюта наказывали, и едва ли сдерживал себя в руках. Я видел, как Ньюту было больно. Когда он впервые закричал, моё сердце облилось кровью. Мне было так больно смотреть на мучения Ньюта, и я сердился на себя, ведь я не мог помочь ему. Мне оставалось лишь наблюдать издалека, сжимать челюсть, чтобы не закричать: «Да как вы можете так издеваться над детьми?!» — я впервые видел, как публично наказали ребёнка, ещё и так жестоко. Я сжимал ладони в кулаки, лишь бы в эту минуту не наброситься на Дженсона. Именно его поступок вывел меня из себя. Я чувствовал такую злость, просто не могу передать со словами. Мне хотелось разбить ему голову, чтобы он понял, как это плохо — издеваться над воспитанниками.       Но в какой-то момент я сорвался. Я заметил, что Ньют потерял сознание, но Дженсон всё продолжал бить его. Бил и бил, даже когда из ран просочилась кровь. Я смотрел на всё это с нескрываемым ужасом, видел лица остальных пасторов, и не мог понять, почему они были так спокойны. Они выглядели так, будто не видели в этом ничего плохого, словно видели такое публичное наказание уже не в первый раз, как будто это было чем-то нормальным. Мне пришлось подняться на сцену и остановить Дженсона. Я понимал, что вряд ли он такое одобрит, но стоять в стороне я уже не мог. Мне было так обидно и больно за Ньюта, что хотелось горько плакать, хотелось забрать частичку его боли, чтобы Ньюту было легче пережить эти страдания.       — Да он же потерял сознание! — я кричал ему в лицо, заставляя остановиться, перестать избивать Ньюта. — Так нельзя ведь! Как вы можете спокойно избивать его?!       Я видел в глазах Дженсона лютую ненависть, но отступать я не смел. Я и не отступил. Продолжил кричать на него: «Я понять не могу, вы — садист или как мне это ещё расценивать?! Ньют ещё совсем ребёнок, как вы можете так поступать? На вашем лице даже ни капли жалости или сожаления!»       Когда я успокоился и наконец-таки заткнулся, Дженсон не сказал мне ни слова. Он смотрел на меня с ненавистью во взгляде, а потом в какой-то момент хмыкнул и повернулся к остальным ребятам, сказав: «Расходитесь все. Быстро». Знаешь, я не жалел о своём поступке. Не знаю, что случилось бы дальше, если бы я не вмешался. Я бросил взгляд на Дженсона, полный злости, поднял Ньюта и побежал в медицинский блок.       Я смотрел в спящее лицо Ньюта и злость наконец-таки отпустила меня. Мне было безумно жаль, что я не встрял раньше. Я не знал, почему так сильно отреагировал, когда увидел его слёзы. Не знаю… Это обескураживало. Я видел его слёзы в тот момент, и мне самому хотелось плакать, лишь бы поддержать его.       Такую злость я не испытывал ещё никогда. Даже когда узнал, что мою сестрёнку обижали какие-то идиоты в средней школе. Тогда я, конечно, пошёл разбираться с ними, потому что она не хотела, чтобы отец обо всём узнал. Я и тогда разозлился, когда не увидел ни капли вины у тех ублюдков, но не настолько сильно, как сегодня. Думаю, если бы на его месте, не дай бог, был бы другой ребёнок, то я отреагировал бы точно также. Хотелось бы в это верить, по крайней мере.       После слов Ньюта о синяках Эриса, мне не хотелось кому-либо верить. Даже Тереза не казалась достаточно честной в моих глазах. Она явно что-то утаивала от меня, не хотела об этом говорить, будто это было запрещено. С остальными пасторами обсуждать такое я не стал. Даже если какая-то тайна и была, то вряд ли мне удастся её так просто узнать. Расспрашивать воспитанников я тоже не мог. Во-первых, мешал этикет, а во-вторых, даже если они и знали правду, то вряд ли мне расскажут её.       Тут явно что-то скрывали, а что именно — я не знал, и это пугало больше всего на свете. Мне даже показалось в какой-то момент, что я зря устроился сюда на работу, но потом такие мысли я отбросил. Я, как и Ньют, хотел разгадать тайну. Хоть Ньют и не говорил, что собирается раскрыть её, но по одному его виду было видно, что он хотел сделать это.       Какие бы правила тут не существовали, Ньют не торопился следовать им. Он выглядел уверенно, но в то же время настороженно, я часто замечал, как он следил за остальными. Тогда я и убедился, что Ньют — не просто добрый, но и настойчивый. Было видно, что ему было сложно смириться с тем, что тайна оставалась для него несказанной.       Я довольно много времени проводил в учебном крыле, поэтому я мог быть наедине со своими мыслями, почти никто не отвлекал, за исключением лишь редких ребятишек, которые что-то спрашивали у меня по поводу пройденного материала. А потому здесь мне было комфортно, да и Ньют мог найти меня в любое время.       Я стоял у окна, смотрел на голубое небо, и переваривал всё в своей голове. Я ведь тоже заметил что-то неладное в пансионате. Да и недаром эти дети выглядели ужасно напуганными. После того наказания я понял, почему они все избегали Дженсона. Не хотели становиться следующей жертвой этого садиста.       Я услышал хлопок дверей, обернулся и увидел Ньюта. Только я хотел поприветствовать его и улыбнуться, ведь при его виде я не мог сдержать лёгкую улыбку, как заметил слёзы на его щеках. И почему-то в этот момент мне поплохело. Как же мне было больно видеть его плачущим. Я не знал, почему так бурно реагировал, но факт оставался фактом. Один только его этот вид заставлял моё сердце сжаться от боли. Он открывал рот, явно хотел что-то рассказать мне, но вместо этого он лишь заплакал и начал вытирать слёзы руками.       — Ньют, эй-эй… — я подошёл ближе, присел и посмотрел ему в лицо, а он лишь опустил голову, и я слышал, как он продолжал всхлипывать. Боже мой, бедный ребёнок!       Я не знал причину его слёз, но мне было так грустно видеть его в таком виде. Я аккуратно приобнял его, будто боялся спугнуть, но Ньют не отстранился, наоборот, он обнял меня в ответ, крепко сжимая меня своими тонкими руками. Я поглаживал его по спине, пытаясь хоть как-то успокоить, а он уткнулся мне в плечо и так плакал, будто бы кто-то умер.       Я молчал и ждал, пока он сам успокоится. По крайней мере, надеялся, что он сможет успокоиться. Я плохо умел успокаивать плачущих людей, потому мне просто приходилось каждый раз подбирать слова, чтобы хоть как-то облегчить им ношу.       Ньют вздрагивал время от времени, не переставал меня обнимать, а мне было так жаль его, просто не передать словами.       В какой-то момент он, вроде как, перестал плакать, но не спешил прерывать объятия. Я решил, что пусть так и будет. Мне не хотелось торопить его.       — Прости… — вдруг тихо пробормотал Ньют, отстраняясь наконец-таки от меня. Я заглянул ему в лицо, а он посмотрел на меня своими грустными глазами, и мне хотелось снова обнять его.       — За что? — я говорил в тон ему.       — За то, что расплакался… — он вытирал слёзы рукавом.       — Ньют, в этом нет ничего плохого, — я слабо улыбнулся, осторожно поглаживая его по руке. — Плакать ведь не плохо. Нельзя же сдерживать свои эмоции.       Он промолчал, лишь громко всхлипывал, видимо, сам пытался взять себя в руки. Я улыбнулся ему в знак поддержки и поднялся. Мне так нравились его взгляды, они прямо вселяли спокойствие и умиротворение.       — Ты хотел что-то рассказать мне? — я прервал тишину между нами, Ньют недоуменно посмотрел на меня.       — Что? — его голос звучал тихо и немного хрипло.       — Ты пришёл ко мне. Хотел что-то рассказать?       — Точно… — буркнул он себе под нос, видимо, всё-таки вспомнил, зачем пришёл.       Мне хотелось спросить его, почему он плакал, но решил, что оставлю это на потом. Ньют не был похож на тех, кто плакал без причины. А раз он заплакал посреди кабинета, значит, на это была какая-то веская причина. Видимо, такая, что я и сам бы не смог сдержать слёзы.       — Я ночью пробрался в то здание, — он подошёл ко мне ближе, шептал, чтобы слышал его лишь я. Он обернулся пару раз на дверь, видимо, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивал.       — Какое здание? — я не сразу понял, о чём была речь.       — То странное здание возле склада, у которого не было применения.       Стоило это сказать ему, как я вспоминаю наш короткий диалог на улице, когда Ньют помогал Терезе перенести коробки.       — И что же… ты увидел там?       — Это ужасно, Томас, это просто пиздец, — я впервые слышал, как Ньют ругался.       Он смотрел на меня с таким ужасом в глазах, будто бы вспомнил что-то плохое. Он коснулся моей руки, крепко сжал моё запястье, мне казалось, что он едва держал себя в руках. Я положил свою ладонь поверх его ладони, несильно сжал и улыбнулся, мол, ты можешь мне всё рассказать.       Ньют шумно вздохнул, даже как-то судорожно, будто бы сейчас снова заплачет.       — Теперь я понял, почему эти дети так боятся Дженсона. Они выглядели так ужасно не только из-за здешних условий, Томас.       Я внимательно слушал его, даже боялся того, что он расскажет в следующую секунду.       — В том здании был подвал. Я пробрался туда, — он говорил вкрадчиво, держал какую-то интригу, и мне просто не терпелось узнать ту правду, которую узнал Ньют. — Всех этих детей, блять, просто насиловали.       Стоило мне услышать последнюю фразу, как непроизвольно вскидываю брови, не верю поначалу словам Ньюта, будто бы это что-то безумно нереальное, но у него был такой серьёзный вид, что я понимал — Ньют мне не врал.       — В каком это смысле… Насиловали? — я запинался, едва ли смог связать и два слова.       — В прямом, Томас, там были грёбаные извращенцы, которые насиловали детей. Я слышал, как избивали Минхо. Я видел, как какой-то жирный мужик трахал Эриса.       Я просто потерял дар речи. Боже ты мой!       Голос Ньюта звучал так отстранённо, что просто наводил жути.       — Эрис так кричал… — добавил он так тихо, что я едва ли различил слова. — Этот мужик просто насиловал его… Делал ему так больно, он просто душил его, потому что это, блять, возбуждало его. Эрису, боже мой, всего лишь шестнадцать. — Ньют выглядел так растерянно.       Я просто переваривал каждое его слово, и просто не мог их воспринять. Они звучали так неестественно, так ужасно, что мне просто не хотелось в это верить. Не хотелось верить ни в единое слово, но я понимал, что это было правдой. Той ужасной правдой, что скрывали работники пансионата, что скрывал каждый ребёнок.       — Томас… — он тихо позвал меня. Я был в таком шоке, что просто оцепенел. Я поднял взгляд на Ньюта. — Все эти дети пережили просто такой ужас… Ты ведь… — он смотрел на меня со вселенской надеждой. — Веришь мне?       — Конечно, Ньют, я тебе верю, — на выдохе сказал я. Увидел облегчение в глазах Ньюта.       — Я просто боюсь…       — Чего ты боишься, Ньют? — я, похоже, ещё долго буду переваривать его слова.       Я чувствовал ужасный страх Ньюта. Он задрожал, словно сейчас с ним случилось что-то плохое, он поджал губы, поднял голову, и я снова заметил, как блестели его глаза.       — Я боюсь, что однажды Дженсон отправит меня к этим педофилам.       — Нет-нет-нет, — сорвалось с моих губ, я подался вперёд, и крепко сжал Ньюта в своих объятиях. Он не ожидал этого, но я почувствовал его руки на своей спине. — Я не позволю никому. Ни этому Дженсону, ни тем извращенцам… — не знаю, почему мне так хотелось защитить Ньюта, но я просто в душе понимал, что не могу позволить этому случиться. Стоило лишь представить, как Ньют будет на месте того же Эриса, как мне поплохело.       — Ты… серьёзно?       — Серьёзнее некуда.       Я знал, что меня ждут трудности и преграды.       Сейчас же я знал лишь одну вещь.       Я спасу Ньюта, чего бы мне этого ни стоило.