Своей рукой тебя от бед укрою

      Каждый день казался мне последним.       Больше всего на свете я боялся, что когда-нибудь лягу под этих грязных чёртовых извращенцев. Я боялся, что тот мужик, который трахал Эриса, чей взгляд меня напугал до спазмов в животе, расскажет Дженсону обо мне, и тогда мне просто конец. Каждый день я просыпался с мыслью, что этой ночью меня отправят в то здание. Честно говоря, я даже почти не спал. Я пытался справиться с этой мыслью, пытался успокоить себя, что всё будет в порядке, но в душе понимал, что нихера уже не будет как прежде.       Каждая ночь казалась мне сущим адом. Каждый раз, когда мне приносили таблетки, я боялся увидеть, что они будут другого цвета. Я не мог нормально засыпать. Меня вечно мучила эта чёртова головная боль. Она болела весь грёбаный день. И утром, и ночью. Я уже не мог нормально что-либо услышать вокруг себя, потому что вечно моё внимание акцентировалось на головной боли, которая медленно убивала меня.       А если я засыпал, то меня мучили ночные кошмары. Я снова и снова оказывался в том тёмном подвале, чувствовал запах пота и крови, чего-то интимного в воздухе, каждый раз меня охватывал невыносимый страх, что в этот раз всё будет хуже. Я понимал, что это всего лишь сон, но зная, как сознание может издеваться над человеком, я боялся, что во сне всё будет иначе. В мире ужасных грёз я из раза в раз слышал крик Эриса. Душераздирающий, такой, что Эрис просто рвал себе глотку собственным криком.       Я затыкал себе уши, но всё равно слышал его. Когда крик заполнял комнату, меня охватывала такая дрожь, просто не могу тебе описать. Я дрожал всё сильнее с каждой секундой, зуб на зуб не попадал, и мне казалось, что я просто оглохну в какой-то момент. Этот крик пробирал меня до глубины души, я хотел кричать в ответ, чтобы все знали, как мне хреново жилось с этой тайной, как мне плохо было при мысли, что рано или поздно моя жизнь закончится точно так же, как у этих бедных детей.       Мне было так херово, просто до невозможности. Во снах я каждый раз видел лицо того извращенца, чётко видел его голодный взгляд, как у настоящего зверя, который облизывался на меня с готовностью напасть и разорвать меня на кусочки. Иногда я просыпался от этих кошмаров: тихо, лишь дрогнув, и чувствуя влагу на своих щеках — я всегда плакал после таких снов, потому что мне было так больно и обидно, что этих детей насиловали почём зря. А если я не просыпался среди ночи в холодном поту, значило, что я проснусь от испуга чужого прикосновения, когда кто-то попытается меня разбудить. Я просто был ужасно разбит, и каждый день мне казался настоящим адом.       Ад тянулся так долго, я не знал, сколько уже прошло времени, может, ещё месяц, а может и полгода. Чёрт его знал, честно говоря.       Самое сложное — это оставаться нормальным. Именно это давалось мне с трудом. Я скрывал ото всех, что видел, кроме Томаса. Я скрывал это от Эриса, потому что знал, что ему будет неловко и больно, скрывал от Минхо, скрывал от Галли. От Дженсона в первую очередь. Если этот садист узнает, что я видел, то мне пиздец как не поздоровится. Я старался делать вид, что меня всё ещё интересовала вся эта тема с тайной, делал вид, что приглядывался к остальным, чтобы это не выглядело подозрительно со стороны. Я знал, что если резко прекращу совать свой нос куда не глядя, то Дженсон обо всём догадается. По крайней мере, я предполагал, что так может случиться.       Пожалуй, моей отрадой был Томас. Он поддерживал меня, как мог. Каждый раз, когда я приходил к нему после обеда, его взгляд всегда казался таким отчуждённым. Таким неспокойным, таким, будто он что-то задумал. Я не говорил, но всё рассказал Томасу про то, что видел. Я боялся, что он не поверит мне, а мне к тому же было стыдно, что я расплакался у него на руках как какая-то девчонка. Я до боли в животе боялся, что он просто окажется как остальные пасторы, которым было наплевать на детей. Я уверен, что все они заодно с Дженсоном, я уже не верил даже Терезе. Она мне казалось такой милой, но теперь она в моих глазах была каким-то монстром во плоти, но ей удавалось тщательно скрывать всё это под лицемерной маской. Я боялся услышать от Томаса что-то вроде: «Ньют, это ведь так очевидно. Дженсон давно всех использовал, и ты тоже попадёшь к ним». Но знаешь, я готов был визжать от радости, когда он сказал: «Конечно, Ньют, я тебе верю», — его слова всеяли в меня надежду на хоть какое-то спасение.       Меня пугал отчуждённый взгляд Томаса, ведь я никогда ранее не видел его в таком состоянии. Но потом, когда я окликал его, он смотрел на меня, как на самое настоящее золото. Он смотрел на меня с любовью в глазах, улыбался, как самое яркое солнце в моей грёбаной жизни. Мне всегда хотелось после таких улыбок броситься ему прямо в объятия, но я не хотел обременять его своей подростковой любовью. Рядом с Томасом я чувствовал себя спокойно, я хватался за каждый такой момент, ведь они были единственными, когда я не ощущал это тупое беспокойство за свою шкуру. Я всегда смотрел мельком в лицо Томаса, рассматривал каждую чёрточку его прекрасного лица, хватался взглядом за приподнятый уголок его губ, обводил его глазами, и мне безумно хотелось почувствовать их вкус, чтобы убедиться, что он такой же, каким был в моём сне.       На самом деле, я уже не знал, куда себя деть. Каждый день я перечитывал письмо папы и не мог поверить, как говорила Ава, что у него была действительно причина отдать меня. В тот день на меня свалилось многое, как какой-то ужасный груз, что давил мне на плечи. Когда я впервые прочитал письмо, то просто завис, как какой-то компьютер, будто в моей голове произошла перегрузка данных, перед глазами словно высветилась ошибка «404» и надпись «попробуйте перезапустить систему», я могу ещё много найти метафор, но в самом деле так оно и было. Я сидел в ступоре и не мог поверить своим глазам. Я смотрел на этот родной почерк и не мог понять, почему так поздно до меня дошли ответы. Я едва сдерживал слёзы, потому что не хотел плакать на чужих глазах, я едва дотерпел до учебного кабинета, но смог добраться туда прежде, чем расплачусь. Мне было так стыдно, когда я плакал в объятиях Томаса, но, знаешь, он мне очень помог. Я чувствовал такое тепло от его тела, что постепенно горе отходило на задний план, я даже было забыл, зачем пришёл к нему.       Папа хотел, чтобы я его простил, а я даже не знал, что ответить на это самому себе. Я каждый день после того, как проведу время с Томасом, лежал на кровати и смотрел на папин почерк. У него был забавный почерк, он так выводил каждую букву, мне нравились эти закорючки — они были такими родными для меня. Мне бы хотелось увидеть папу перед собой, чтобы поговорить с ним по душам. Мне хотелось так много рассказать ему. Я не чувствовал никакой злости на папу, потому что мог понять его. Он всегда был таким взрослым, старался сделать моё детство таким счастливым, а судьба просто насрала ему на голову. Мне сейчас так хотелось бы, чтобы папа был здесь, я так хочу обнять его, ты не представляешь. Хочу почувствовать запах его тела — мяты и нотки лаванды, не знаю, шампунь у него такой был или какое-то масло, но это сочетание просто взрывало голову, позволяя почувствовать себя в безопасности. Мне так хотелось почувствовать его крепкие руки на своей спине, побыть хотя бы немного в его объятиях. Я понимал, что это никогда не случится, потому лишь прижимал его письмо к своей груди, представляя, будто бы обнимаю папу.       Я простил его.       В детстве мне казалось это такой трагедией, таким предательством, что я просто не представлял, что чувствовал к папе. А теперь мне казалось это чем-то другим, не знаю, чем, но что-то в этом было точно. Сейчас же я просто решил, что прощаю его и наконец-таки отпускаю его, потому что знал, что он всё равно будет присматривать за мной. Я, конечно, не верил в то, что после смерти было что-то вроде рая, откуда на тебя могут смотреть мёртвые люди, которые стали ангелами, находящимися под крылом Бога, но теперь даже захотелось поверить.       Не знаю, сколько уже прошло времени с тех пор, как я разгадал тайну пансионата, но когда я увидел Артура перед собой, то время для меня наконец-таки вернулось. Пространство казалось мне совсем другим, как в каком-то фильме, когда стрелки часов начали в конце концов двигаться как надо.       Сейчас я видел Артура перед собой, он улыбался мне своей тёплой улыбкой, вытянул руки в стороны, а я не мог поверить своим глазам, что наконец-то увидел его. Артур был для меня всем. Он был тем, кто привёл меня в нормальную жизнь. Артур научил меня любить жизнь. Он в действительности показал мне многое. В семьях, где я бывал, всё было иначе, всё было таким старым, будто время никогда не двигалось вперёд, даже в той семье коллекционеров, но когда я подружился с Артуром, то он мне показал совершенно другой мир. Он сказал, что надо лишь смотреть под другим углом, не бояться нового и быть готовым к настоящим переменам. В душе я боялся этого, потому что привык к заезженности, но я всё равно послушался его и не сожалею об этом до сих пор.       — Ну, Ньют, не обнимешь меня? — я смотрел на него, а он всё улыбался. — Ну, давай, засранец, я же вижу, что ты этого хочешь, — он смеялся, а я не смог сдержать улыбку. Я подался вперёд и обнял его, прижимая так крепко. На радостях я был готов придушить его своими объятиями, настолько я был рад его видеть. — Ты меня придушишь, дурачок.       — Да пошёл ты, — я тихо посмеялся, заглянул в его зелёные глаза, и вспомнил Лиззи. Интересно, в моей жизни всегда будут появляться добрые люди лишь с зелёными глазами? Я задумался об этом лишь на миг, но потом выбросил из головы, ведь это было какой-то глупой мелочью.       — Как ты тут, дружище? — его родители стояли сбоку, разговаривали с Дженсоном, на которого я бросил украдкой взгляд, а потом снова заглянул в глаза Артура, что светились от счастья. Я невольно улыбнулся вновь.       — Неплохо, — тихо проговорил, потому что не хотел, чтобы Дженсон меня в чём-то заподозрил.       — Ну что, Ньют, — когда я неохотно разорвал объятия, Дженсон подошёл ко мне и похлопал меня по спине. Улыбнулся, как самый добропорядочный человек. Чёрт бы побрал этого сукиного сына, который делал вид, что не он стоял за изнасилованиями Эриса и остальных ребят. — Оставляю вас здесь, но не уходите далеко. Будет неловко, если твой друг потеряется в бесконечных коридорах. Ладно? — он странно улыбнулся, а мне стало до усрачки жутко.       — Конечно, — я кивнул и смотрел вслед этому говнюку.       — Артур, мы будем тебя в машине ждать, — его мать ласково провела по волосам Артура, растрепала их и улыбнулась.       — О’кей, мам, я не задержусь, — он улыбнулся ей, и теперь я смотрел вслед его родителям.       Мы остались на этаже одни, но я чётко ощущал на себе чей-то пристальный взгляд, но не обернулся на его поиски. Это будет слишком подозрительным.       Мы присели на подоконник. Я забрался на него с ногами, прижал колени к себе. Артур же сидел в более открытой позе. Одна его нога свисала вниз, а другая была согнута.       — Ну что, Ньют, как тут живётся? — он смотрел на меня с неким сочувствием.       — Херово на самом деле, — я вздохнул. — Мне пиздец как здесь не нравится, — я говорил тихо, так, чтобы меня слышал лишь Артур. Но мне собственный голос казался таким громким, будто он эхом отражался от гипсокартонных стен.       — Да и выглядишь ты херовенько. Я видел тебя в таком прикиде, наверное, в последний раз на осеннем балу, — он засмеялся себе в руку, а я не сдержал улыбки. Тот осенний бал был для меня первым и последним в жизни, не успел дожить до второго, как меня сдали в пансионат.       — Да не то слово, в нём вообще неудобно. Ещё и рубашка будто на три размера меньше, не знаю, руки хочешь поднять, а не можешь, короче…       — Мрак, одним словом, — договорил он за меня.       — В точку.       Знаешь, теперь я понимал, почему другие дети выглядели так ужасно. Это не только из-за скудных завтраков, но в принципе из-за страха за свою жизнь. Каждый их день мог оказаться последним. Чёрт его знал, что в головах тех извращенцев. Но когда я видел, как тот мужик душил Эриса, мне казалось, что я его видел в последний раз. Хорошо, что мне всего лишь показалось, но я всё равно беспокоился за Эриса. Он ведь не заслуживал всего этого. Никто не заслуживал такого.       Я смотрел на Артура, что рассматривал передний двор через окно, и не знал, рассказать ли ему об этом. Я мог ему рассказать, а он — своим родителям, которые могли что-то предпринять. Звучит как вариант, да? А на самом деле хрен мне кто поверит, потому что я убедился, что порой в головах взрослых не было ничего похожего на мозг. Хотя родители Артура казались мне хорошими людьми, но в глубине души я знал, что все взрослые стремились показаться хорошими, а на самом деле у них в душе не было ничего доброго. Как вот с Терезой: такая миловидная и хорошая на первый взгляд, а теперь мне казалось, что внутри неё витали чёрты — не меньше.       — Я всё жду того дня, когда ты вернёшься домой, Ньют, — заговорил Артур таким грустным голосом, что атмосфера в холле повисла прямо как на похоронах. — Я пытался поговорить с твоим отцом после того случая, не думал, что он отправит тебя сюда прежде, чем я успею с ним всё устаканить.       — Да не думаю, что твоё мнение хоть как-то на него повлияло, — я грустно улыбнулся, Артур повернул голову, и я увидел такую же печаль в его глазах, но не совсем такую, как у детей в пансионате. Он скучал по мне, а я тосковал по нему.       — Не то слово. Твой батя меня чуть не прибил, когда увидел меня на своём крыльце. Мне казалось, что он придушит меня. Извини, что так вышло.       — Да забей, я не виню тебя, — я пожал плечами.       — Но если бы я не настоял…       — Артур, он бы всё равно рано или поздно узнал. Ты же знаешь, что я не умею хранить секреты, — это было правдой. Хотя один секрет я всё равно держал при себе, рассказав о нём лишь Томасу. О чёрт, тогда его можно считать уже не секретом?       — Да, но а вдруг нам удалось бы держать его в тайне до твоего восемнадцатилетия? Тогда бы ты тут не оказался.       — Всё нормально, Артур, правда. Я не злюсь на тебя.       — Серьёзно?       — Я серьёзно, — проговорил я по слогам, а Артур улыбнулся своей нежной улыбкой, и мне стало чуточку спокойнее.       — Ты выглядишь как-то беспокойно, знаешь. Ты был таким, когда только оказался в нашем городке. Мне пришлось о-го-го как много поработать, чтобы ты выглядел нормально.       — Да пошёл ты, — я негромко посмеялся. — Просто эти стены давят на меня. Я будто в тюрьме, а не в пансионате.       — Ох, могу тебя понять. В детстве я как-то ночевал у своей бабушки, так она тогда головой что-то поехала. Я почти всё лето просидел в четырёх стенах. Это было каким-то адом на земле, честное слово.       — Слушай, — я подвинулся ближе к Артуру. Я наклонился, и наши лица оказалась близко друг к другу. Артур лишь выгнул бровь, мол, не тяни и говори уже. Его такие моменты никогда не смущали. Наверняка нацеловался с половиной мальчишек в нашем светлом городе, и теперь его ничем не удивить. — Есть кое-что, что меня беспокоит.       — Ну? — он заглянул в мои глаза, будто мог в них разглядеть ответ. Он на секунду бросил взгляд куда-то в сторону, а потом снова посмотрел на меня.       — Это место беспокоит меня, потому что мне кажется, что…       — Ты помнишь Элли Мюррей? — вдруг выпалил Артур, выглядел он как-то не в себе.       — Что?       — Элли Мюррей, кретин, помнишь её? Эта дура решила, что она лучше меня, — я не совсем понял, почему Артур так резко заговорил об этом, но в голове промелькнуло недавнее воспоминание, как он посмотрел в сторону. Я решил подыграть ему, а потом узнать, какого хрена он делал.       — А что случилось-то, собственно? — я нахмурился.       — Я пригласил её на бал, а она взяла и отшила меня! На глазах у всей школы! Ты представляешь?! — Артур выглядел возмущённым, что я даже поверил ему. Я вскинул брови в неком удивлении, хотя понимал, что он сейчас брешил.       — Да ну!       — Ага! Именно что «да ну»!       — Элли просто дура. Нашёл из-за чего страдать.       Этот странный небольшой диалог напомнил мне о старых деньках, когда мы с Артуром могли мирно поболтать обо всём на свете. Даже пообсуждать кого-то. Или просто зализывали раны друг друга.       Артур снова бросил взгляд в сторону, и будто бы выдохнул с облегчением.       — На нас смотрел тот мужик, Дженсон. Выглядит он как старый хрен из аутласта, — сказал Артур тихо, что я едва ли различил его слова, но понял суть. — Он стоял на втором этаже, наверное, чтобы мы его не увидели. Но он и не думал, что у меня глаз-алмаз!       Меня будто передёрнуло, когда я услышал из уст Артура имя чёртового садиста. За каким чёртом он наблюдал за нами? Боялся, что я что-то разболтаю? О том, как тут херово относились к детям? Как они плохо ели, и что их наказывали за любой проступок?       — Так о чём ты хотел рассказать, Ньют?       Я смотрел в зелёные глаза Артура, кусал губы изнутри и не мог решиться. Я словно смотрел в светлое будущее, которое могло появиться, но в котором было много преград. Не знаю, почему мне так казалось, но ощущение странное.       — Мне кажется, что здесь что-то скрывают.       Да, я решил рассказать ему о своём беспокойстве, но не ту правду, которую я узнал в том подвале. Мне не хотелось разбивать представления Артура о чём-либо. Он жил в светлом будущем, а мне не хотелось портить его своим дерьмом и переживаниями.       — В каком смысле? — он нахмурился, не понимая меня.       — Тут что-то явно творится. Что именно — чёрт его знает, но одним днём я узнаю, — проговорил я так, будто твёрдо решил идти к этой цели. — И тогда я выйду отсюда нахрен и всем обо всём расскажу.       Артур воодушевлённо улыбнулся мне, положил руку мне на плечо и сжал свои тонкие пальцы.       — Я верю в тебя, Ньют. Что бы тут ни творилось — я всегда на твоей стороне, ты же знаешь.       Приезд Артура знатно успокоил меня. Я был всё это время не уверен в том, что меня кто-либо сможет спасти. Мне казалось, что ни Томас, ни я не смогу уберечь свою задницу от тех бед, что меня ждали в том тёмном будущем, которое могло преподнести мне пансионат на блюдце.       Мы ещё долго разговаривали, наверное, около часа или вроде того. После того, как Артур вселил мне надежду на что-то хорошее, от меня будто отлип липкий кусок чёрной субстанции, в которой хранился весь негатив пансионата. Я будто вырвался из этого чёртового кокона и мог спокойно задышать полной грудью. Мне была просто необходима эта передышка, к счастью, я её наконец-таки получил. Не знаю, что было бы, не приедь Артур. Наверное, я бы и вовсе загнулся под гнётом этой тайны. Наш разговор был весёлым, я смеялся от всей души, пришлось даже затыкать рот рукой, чтобы весь пансионат не услышал, насколько мне было хорошо, хотя мне хотелось, чтобы этот Дженсон знал, что не сломает меня даже через боль, которую мог мне принести своими грязными руками.       А когда Артур собирался уехать, то мне не хотелось с ним прощаться. Мы ещё долго обнимались, крепко-крепко, будто бы я больше не вернусь, и мы не сможем увидеться следующим летом. Я вдыхал кофейный запах его тела, ведь Артур только и делал, что пил кофе каждый день, ел все сладости мира, которые были со вкусом кофе. Он буквально пропах им, а мне этот запах казался таким родным, будто мы провели всю жизнь вместе, как Чак Нолан с мячом по имени Уилсон из фильма «Изгой».       Когда он уехал, я ещё чувствовал тонкий шлейф кофейного аромата. Я смотрел в окно и видел, как неохотно плёлся Артур к машине, как он сел в неё, и как они начали скрываться за горизонтом. Так и хотелось бросить всё к чертям и побежать следом, умолять, чтобы они взяли меня с собой. Но я не мог оставить ни Томаса, ни остальных. Мне нужно что-то придумать, что-то такое, чтобы все эти дети больше не мучились от рук грёбаных извращенцев.       Скоро, должно быть, уже ужин, но я решил пока что вернуться в общую комнату.       Я вновь почувствовал это одиночество. Оно опутало своими объятиями, и мне было тошно от этого чувства.       — И кто это был, Ньют? Твоя девчонка, что ли? — услышал я в свой адрес, когда направлялся к кровати. Я нахмурился, обернулся и увидел Галли, сидящего на подоконнике.       — Чё вякнул? — я сжал ладони в кулаки и направился к нему. А он посмотрел на меня с какой-то ненавистью и слез с подоконника.       — Я лишь убедился в том, что ты педик, Ньют. А это лишь твоя новая девка, — слово «девка» Галли проговорил по слогам. Да как этот кретин посмел назвать Артура девчонкой?!       — Закрой свой поганый рот! — прикрикнул я, вытянул руки вперёд и толкнул Галли в грудь.       — Чего орёшь, как резаный? — он засмеялся мне в лицо, лишь пошатнулся, но твёрдо стоял на ногах. — Неужели я тебя так сильно задел? А?       — Нет, но какого хрена ты решил, что можешь называть меня педиком, а моего друга — девчонкой?       — Как «какого хрена»? Это же очевидно, — он улыбался этой своей надменной улыбкой, а мне хотелось разбить ему челюсть, чтобы он больше не мог кривить свои губы в полуулыбке. — Ньюти влюбился в смазливого пидора, — пропел он, лыбясь так, что были видны его зубы.       Не знаю почему, но когда Галли говорил так плохо про Артура, то меня просто переполняло гневом. Он проникал в мою кровь, протекал по венам, и эта злость постепенно попадала в мозг. Казалось, что ещё немного — и я точно что-то сломаю ему.       — Слушай, Ньют, а он уже сосал тебе, м? Тебе понравилось, как он работал своим ротиком?       Мне казалось, что в этот момент я будто потерял над собой контроль. Не знаю, что произошло, но в следующую секунду я почувствовал, как костяшки моей руки заныли, а когда поднял голову, то заметил, что у Галли уже не было переднего зуба.       Я посмотрел на свою руку, она так дрожала, будто я какой-то наркоман, которому нужно было срочно закинуться новой дозой. Мои костяшки были разбиты, казалось, что это место пульсировало и отзывалось болью, когда я прикоснулся кончиками пальцев к ним. Но оно было по-мазохистски приятным.       — Ах ты сучёныш! — Галли закричал, как резаный. Не успел я и опомниться, как он поднялся на ноги. Я лишь раскрыл глаза от испуга, когда понял одно — мне пиздец. Я услышал чей-то крик сбоку, кажется, это был Минхо. Наверняка он снова попытается нас разнять.       Я не успел и глазом моргнуть, как почувствовал какую-то резкую боль, такую, что я не смог сдержать крик, что вырвался из моей глотки. Я кричал, как резаный, похлеще Галли, которому мне удалось выбить передний зуб. Эта боль просто убивала меня, не знаю, как ещё её можно было описать, но я готов был сдохнуть прямо на этом месте. Я не смог удержаться на ногах, упал, не успев даже выставить руки. Я зажмурился, вдохнул через нос так шумно, что звук отдавался эхом в моих же ушах, а потом почувствовал боль в голове, будто вдохнул воду через нос. Когда я открыл глаза, то увидел на полу кровь. Я коснулся рукой своего лица и взглянул на кровавую ладонь. Когда я перевернулся на спину, то тело отдалось болью, такой, что я захныкал, словно мне что-то отрезали. Я приподнял голову, и понял, что не могу пошевелить левой ногой. Стоило мне предпринять попытку хоть как-то подвигать ею, как резкая боль окатывала меня с ног до головы, словно ледяная вода.       — Ньют! Ньют! — я услышал голос Эриса, которого пять минут назад здесь не было. Похоже, что он прибежал на мой крик. — Боже мой! — крикнул Эрис, а его полукрик вернул меня в те злосчастные воспоминания, которые я так отчаянно пытался забыть. — Минхо! Позови Терезу! Быстрее!       Я почувствовал худые руки Эриса на своём лице, бросил на него взгляд и увидел в его глазах беспокойство. А потом я заметил боковым зрением, как Галли снова пытался меня ударить, но Эрис прикрыл меня своим телом. Я видел, как на него накинулись двое других парней, пытаясь остановить.       — Ньют? Ты слышишь меня? — голос Эриса казался отдалённым. Хоть я и не разбил себе голову, но боль в ноге перекрывала все мои чувства. Я не чувствовал ничего, кроме неё. Каждый раз, когда я судорожно дёргался на нервах, то из моей глотки пытался вырваться крик, но из раза в раз я глотал его, чтобы не напугать Эриса.       — Я не глухой, Эрис, я слышу, — мой собственный голос кажется таким громким, но на деле я лишь прошептал эти слова в его лицо.       — Отпустите меня, мать вашу! Да я в щепки измельчу этого придурка! — я слышал голос Галли, но мне он казался тихим. Боковым зрением я видел, как он вырывался из цепких рук, но парни держали его крепко. Я лишь на секунду прикрыл глаза, чтобы справиться с этой невыносимой болью.       Воздух в комнате разрезал громкий шлепок. Когда я вновь приоткрыл глаза, то увидел ошарашенное лицо Галли, и Дженсона, который занёс руку над ним. Дженсон влепил ему ещё одну пощёчину.       Дженсон склонился над Галли, что-то говорил, но я уже не слышал.       — Ньют?.. — я увидел Терезу, видел, как она шевелила губами, но я почти не слышал ни единого её слова. Раньше я был бы рад видеть её, но сейчас меня просто тошнило от одного вида Терезы.       Мне кажется, что я терял сознание. Весь шум, что был в комнате, отдавался лишь непонятным гулом в моей голове. Я слышал, как стучало моё сердце, так быстро, что и пульс не сосчитать. Я не мог пошевелиться, а перед глазами мир становился таким размытым, что мне было тошно смотреть на него. Я прикрыл глаза, потому что казалось, что если я не сделаю этого, то меня точно вырвет на кого-нибудь.       Но в этот раз ощущения были другие. Не было чувства, что я сдохну на чьих-то руках, как было после наказания Дженсона, совсем иначе. Просто перед глазами помутнело, а мозг собирался отрезать путь сознания и тела, чтобы отключиться и больше ничего не чувствовать. Ни боли, ни единого звука.       Это уже второй раз, когда я потерял сознание от этого грёбаного насилия.