Своей рукой тебя от бед укрою

      Знаешь, я думал, что жизнь наконец-таки покажет мне свою светлую сторону, что она наконец-таки пожалеет меня, потому что, блять, я пережил столько дерьма, что никому и не снилось. Я думал, что она хоть даст мне какой-то шанс на светлое будущее, но в очередной раз она просто насрала мне на голову. Я мало что помнил из тех обрывистых воспоминаний, потому что, стоило лишь попытаться вспомнить, что произошло со мной в тот день, как в ушах появлялся гул, а голова начинала побаливать, отдаваясь в виски.       Я помнил лишь крики Эриса, что тогда застыли шумом в моих ушах, помню, как видел, что Дженсон влепил пощёчину Галли, и Терезу перед собой, а дальше — сплошная темнота. Я боялся, что в этот раз уже не проснусь. В моей недолгой жизни было столько страха, просто не счесть, но каждый раз я просыпался лишь вздрогнув, как от ночного кошмара.       Когда я очнулся, то понял, что снова оказался в медицинском блоке. Я тогда не сразу осознал, почему находился там, но, когда не смог толком встать с кровати — прозрение пришло само. Я помнил медсестру, которая пришла ко мне после пробуждения, помню её слова, которые не сразу дошли до моего мозга. Я сидел и не двигался, как статуя, находился в ступоре и не мог переварить её слова.       «Мне жаль», — сказала она в тот день, а мне хотелось до боли в животе плакать, потому что я не заслужил всего этого. Мозг не хотел воспринимать её слова, он отвергал их, как желудок несъедобную еду.       Но когда она принесла мне трость, когда я взял её в руку, то наконец-таки понял — я теперь какая-то жалкая калека. Не подумай, я не собирался оскорблять инвалидов или вроде того, просто мне до безумия казалось это всё таким несправедливым. Галли отделался лишь с выбитым зубом, а я — со сломанной ногой.       Я понимаю, ладно, если это был бы простой перелом, кости там срастутся со временем, я не раз ломал себе руки, но этот раз казался первым и последним. Медсестра тогда сказала много умных слов, которые я не помнил, про разрыв какой-то связки, но потом она объяснила мне по-простому: «В ближайшие две недели тебе придётся ходить с тростью, а после можешь без неё. Но, Ньют, мне жаль, ты будешь хромать до конца своих дней». Успокоила, блять.       Я чувствовал себя каким-то обделённым в этой жизни, знаешь. Она подкинула мне столько всего, просто не хочу вспоминать, а потом раз — сделала меня хромым навсегда, классно, очень круто. Я же просто мечтал об этом всю свою жизнь!       Поначалу мне было сложно свыкнуться с этой информацией. Мозг категорически отказывался воспринимать всё это за правду, я думал, что это просто какая-то злая шутка, но когда нога отдавалась болью при любом неосторожном движении, я понял, что шутить со мной никто не собирался.       Мне хотелось кричать, чтобы все знали, как мне сейчас хреново. Я ловил на себе взгляды ребят, видел, как они с осторожностью обходили меня, будто я какой-то заразный мутант. Не знаю, была ли причина в этом, или в том, что я выбил Галли зуб, и мол, это можно было расценивать как: «Не приближайтесь ко мне, иначе с вами произойдёт точно так же». Отвечать на мои вопросы, как обычно, никто не собирался, и мне приходилось учиться жить с больной ногой.       Я думал, что она не принесёт мне много хлопот, но, как оказалось, я ошибался. Этот разрыв какой-то там связки приносил мне много забот. Мне приходилось постоянно бегать, нет, простите, ковылять до медицинского блока, почти каждый день, чтобы узнать, как там обстоят мои дела. Нога постоянно напоминала о себе: когда я засыпал, когда я просыпался, когда я шёл на завтрак, когда я сидел на уроках — просто всегда.       У меня и так было достаточно переживаний в своей жизни, знаешь, а теперь их стало ещё больше. Я не мог подолгу заснуть, ворочался в кровати, боясь, что когда-нибудь за мной придут, а ещё потому что нога отзывалась болью. Такой маленькой, казалось бы, незначительной, но она просто сводила меня с ума. Я не мог даже спокойно сходить в туалет! Невозможно было стоять с тростью в руке, а без неё я не мог нормально опираться на ногу, чтобы хотя бы сходить по-маленькому. Я не говорю уж про то, что бывает, когда мне приспичит по-большому, просто не спрашивай, пожалуйста.       А иногда нога так болела, что я едва сдерживал вой в своей глотке. Я глотал всю эту боль и слёзы, всю эту несправедливость, потому что уже не мог упасть ниже плинтуса. Мне так было обидно за то, что жизнь сделала со мной, мне так обидно за всех этих детей, потому что никто такого не заслуживал. Я уже перестал надеяться, что Майк заберёт меня. Сейчас я надеялся лишь на себя и Томаса, больше мне не на кого было рассчитывать, я знал, что больше никто не сможет укрыть меня от всех этих чёртовых бед.       Прошёл почти месяц, и только сейчас я смог избавиться от трости. Я всё ещё хромал, но уже мог потихоньку опираться на ногу, но не без хлопот. По крайней мере, я уже смог более-менее спокойно стоять, а это какой-никакой, да прогресс. Знаешь, лучше уж ходить так, чем с тростью, потому что меня все с ней жалели, а мне не нужна была их тупая жалость, потому что это мне никак не поможет. Даже Томас, когда впервые увидел меня с тростью, посмотрел на меня в тот день с какой-то долей сочувствия.       — Как это произошло? — спросил тогда Томас, а я ему всё рассказал. Про то, как Артур приехал меня навестить, про то, как Галли сам напросился.       — Сейчас уже всё в порядке, — я опирался на трость, смотрел на него и надеялся, что это глупое сочувствие исчезнет из его глаз.       А Томас посмотрел на меня так нежно, так любяще, что я даже опешил. Я так давно не ощущал ничего такого к себе. Да, с Артуром у меня была своя особая связь, но это совсем другое. У нас такие дружеские отношения, понимаешь? А вот Томас смотрел на меня по-особенному, каждый раз бросал на меня такой взгляд, что когда я ловил его, то просто не мог дышать. Не знаю, как ещё описать свои ощущения, но они были невероятны.       — Это главное, — он улыбнулся, и меня просто ослепила его светлая душа.       Томас, пожалуй, первый взрослый человек в моей жизни, чья доброта поразила меня. Я не видел у него какой-то иной маски, как это бывало с остальными взрослыми, я не видел у него ничего такого, что могло бы заставить насторожиться. Томас был совершенно другим человеком и, пожалуй, я был безумно благодарен жизни за такой подарок судьбы.       — Я рад, что ты в порядке. — Его голос просто завораживал. Он говорил так искренне, что мне хотелось плакать от счастья, но вместо этого я лишь нежно улыбался ему в ответ, и тянул руки к нему, чтобы обнять.       И он обнимал меня.       Всегда обнимал.       Я всегда чувствовал тепло его тела и не мог от него оторваться. Я постоянно стремился запомнить каждый такой момент, потому что в душе где-то понимал, что когда-нибудь жизнь подкинет мне что-нибудь ещё, и я останусь совершенно один. А мне этого не хотелось, понимаешь? Я хотел наконец-таки повзрослеть, признаться Томасу в любви, с надеждой, что он не отвергнет мои чувства, что я не буду обременять его своей влюблённостью. Я просто хотел поскорее свалить из этого ада на земле, чтобы наконец-таки построить свою жизнь. Закончить нормально школу, поступить куда-нибудь. Мне хотелось увидеть мир по ту его сторону. Ту сторону, которую жизнь таила где-то там, которую она тщательно скрывала от меня. Мне хотелось показать этой грёбаной жизни, что она никогда не сможет сломать меня. Пока рядом со мной был Томас, пока на моей стороне был Артур, пока я верил в самого себя и свои силы, — я, клянусь, не сдамся и не поддамся на все эти издевательства судьбы.       Я думал, что теперь меня больше никак не удивить, а оказалось, что нет, есть способ привести меня в шок. Я стоял за кулисами сцены, той, где меня впервые наказал Дженсон. К слову, про наказание. Я думал, что после моей стычки с Галли, нас всех накажут, а оказалось, что нет. Не знаю, почему Дженсон вдруг сжалился над нами, но я помню его гневное лицо, когда он увидел меня с тростью. Я не знал причину, по которой он так злился, но это настораживало и пугало одновременно. Но ничего он мне такого не сказал в тот день, всего лишь: «Выздоравливай, Ньют». Меня пожирал лишь один вопрос: «Почему?»       Эрис же мне потом всё объяснил. Он сказал, что поступок Галли не относится ни к одному списку запретов, с чем бы я поспорил, потому что он мне сломал ногу, и слава богу, что произошло это всё не на глазах Дженсона. Ему никто не смог объяснить, из-за чего мы повздорили, было понятно, что он не особо нам верил, но вытягивать правду не стал. Это странно, не находишь? Я уже получил своё наказание, как сказал Эрис, потому что теперь хромаю, а вот с Галли дела обстояли иначе.       У нас не было его публичного наказания, хотя мне хотелось бы увидеть, как он будет плакать как девчонка на сцене, но, видимо, у Дженсона были свои методы для Галли. Мне даже хотелось узнать, какие именно, но решил, что не буду попадать под горячую руку. В общем, всё это казалось мне странным, но вдаваться в подробности я не стал, да и не думаю, что Эрис смог бы мне это объяснить. Иногда поступкам Дженсона сложно найти нормальное объяснение. Я был рад, что он не отшлёпал меня на сцене, как в тот раз, на том и спасибо.       В воздухе витала какая-то непонятная для меня атмосфера. Я осторожно выглянул из-за кулис, и обвёл взглядом весь актовый зал. Вместо детей, как я привык видеть, на местах сидели всякие взрослые дядьки. Выглядели они пафосно, спорить не стану, очевидно, что они были при деньгах. Знаешь, таких людей очень легко определить. Все они выглядели экстравагантно, кто-то пришёл с дамой под руку, а кто-то с мужчиной, что мне показалось безумно странным. Не знаю, почему, но это было необычно. Я впервые видел такое. А рассказы Артура, как он целовался с некоторыми мальчишками, не в счёт.       — Для чего они пришли, говоришь? — я спрятался обратно, чтобы меня не заметили, и посмотрел на Эриса. Он заметно нервничал, и я не особо понимал, почему. Эрис боялся выступать? У него была боязнь сцены? Я не видел среди той толпы богатых ублюдков того мужчины, с которым столкнулся взглядом в ту ночь, либо же я не заметил, либо же его и вправду здесь не было.       Неужели все эти люди как-то связаны с тайной пансионата? Точного ответа я пока что не знал.       — Дженсон два раза в год устраивает такие мероприятия. Он говорит, что такие дни очень важные, и что нам нельзя облажаться. Видимо, это что-то вроде благотворительности.       — Типа мы выступаем, а они платят за шоу? — я нахмурился. — Так что ли?       — Да, наверное, не знаю, — он пожал плечами, и я решил, что не буду больше вытягивать из Эриса ответы. Он и сам, по нему было видно, особо не понимал причины всей этой заварухи.       — Ты будешь выступать? — я перевёл тему. Надо было как-то разрядить обстановку.       Тут нас было не так уж и много. Я заметил тех близнецов, которых увели в ту ночь, Луи и Луиса. Они стояли в сторонке и тихо переговаривались между собой. Я видел Минхо, который стоял в самом углу, он тоже нервничал, у него даже пот выступил на лбу. Тут были ещё другие дети, но я их особо и не знал толком. Каждый настраивался на что-то, был сосредоточен, но я точно знал, что все они жутко боялись.       — Да, буду. Я на скрипке играть умею, а тут есть некоторые музыкальные инструменты. Поэтому Дженсон сказал, что я просто обязан выступить.       Дженсон так резко заявил о выступлении незадолго до этого дня. Я даже толком не понял, о чём он говорил. Понял, что лишь придут очень важные люди, и что нам надо будет выступить перед ними. Выступят, очевидно, не все, но те, кому выпала такая участь, должны были показать что-то стоящее. Раз Эрис сказал, что такое проводится не в первый раз, то наверняка Дженсон знал о талантах ребят. Думаю, что некоторые выступали не один раз. И я не знал, почему я попал в этот список.       Знал ли Дженсон о моих увлечениях? Знаешь ли, я неплохо пою и умею немного играть на гитаре. На гитаре научился играть в музыкальном классе, когда я попал в семью Майка, а вот пение… Сначала всё было ужасно, мне говорили, что слон наступил мне на ухо. Это было давно, на самом деле, а я помню их слова, будто мне их сказали прямо сейчас в лицо. Но меня поддержала Лиззи. Она поощряла моё стремление научиться петь, потому я никогда не сдавался и каждую ночь пел что-то на улице, тихо-тихо, чтобы никого не разбудить из приюта. Если бы не Лиззи, наверное, я бы сдался в тот же день, когда загорелся этой идеей. Это стало моим первым увлечением, а Лиззи сказала, что у меня отлично получается. По ночам я пел именно ей. Все мои песни были посвящены только ей.       Теперь я понимал, почему все так волновались. Это ведь важный день, и если кто-то облажается, то не видать нам снисхождения от Дженсона. Он прямо бегал вокруг нас, подбадривал, что мне показалось невероятно неестественным, говорил, что мы должны показать свой талант в лучшей степени его проявления. Я сидел на стуле, настраивал гитару, мои пальцы дрожали, и я не мог сосредоточиться. Я пытался справиться с подступающей паникой, потому что я не хотел снова той боли, которую мог принести Дженсон, мне не хотелось всего этого. Я не хотел, чтобы кто-то получил за то, что я не смог вовремя собраться.       Я слышал краем уха прекрасную мелодию. Это Эрис играл на сцене, не знаю, что за песню он играл на своей скрипке, но от неё веяло спокойствием и чем-то таким, в общем, это знатно помогло мне прийти в себя. Я смог настроить гитару, перебирал в голове всевозможные песни, которые мог бы исполнить. Каждый раз, когда моя голова представляла только худший исход событий, я лишь глубоко дышал и выдыхал, чтобы паника не овладела мной. Я был более-менее спокоен, пока Эрис играл, но, когда он закончил своё выступление и послышались хлопки, я понял, что сейчас будет моя очередь.       — Удачи, Ньют, — совсем тихо прошептал Эрис, когда он проходил мимо меня.       Вдох-выдох, всё будет отлично. Я вышел на сцену, вокруг всё так светло, я прошёл к центру, куда успели поставить стул для меня, потому что стоя играть я не смогу. Я стоял в самом центре, смотрел на всех этих богатых людей, и нервно сглотнул. Всё ведь будет отлично, да? Я не знал, нужно ли мне что-то сказать, потому решил молча присесть на стул. Держу гриф, тонкие пальцы моей руки зажали нужные струны, я тихо вздохнул себе под нос, морально готовясь. Я бросил последний взгляд в зал, все эти люди смотрели на меня выжидающе. Они так и жаждали представления. Хоть их лица были плохо видны из-за игры света, но я точно видел все их взгляды. Это пугало, но я лишь вспоминал слова Лиззи в этот момент.       «Если ты когда-нибудь испугаешься выступать, то сделай вид, что играешь в одиночестве. Так ведь будет гораздо эффективнее, не так ли?»       Мелодия разнеслась по всему залу, все затаили дыхание, а я сделал вид, что никто не смотрел на меня, представил, что в зале сидела лишь Лиззи, что я играю для неё.

«I lost myself during my ride into the city, on the bus I caught my eyes locked in that comfortable position of falling in love If I could, I would drink my troubles down the drain But I don’t wanna drink alone today»

      Мой звонкий голос мелодично звучал в зале. Я мельком бросал взгляд на струны, чтобы не ошибиться, сначала я переживал, что накосячу, а потом снова представил в голове, что меня слушала только Лиззи. Я прикрыл глаза, потому что мне уже не нужно смотреть на струны — я знал эту песню как свои пять пальцев. С каждой секундой я пел лишь увереннее.

«I’ll drop the act of adolescence, and I’ll play a new part I’ll try to find where my voice went, and I’ll stop breaking my own heart I’ll laugh along, I’ll sing the songs you wanna hear Let me in, oh, let me near»

      Я чувствовал, как дрожали мои руки, как подрагивали губы, но мне было невероятно хорошо в этот момент. Я с детства любил петь, мне всегда нравилось это.

«I found myself faking a smile and making time to shake your hand for a living I dropped my mind somewhere on the one line and didn’t realize ’til I cried on Thanksgiving The seasons change, the reasons always stay the same I still have so many songs to name»

      Всё казалось мне таким идеальным. В этот момент все мои проблемы показались такими незначительными. Я почувствовал себя таким свободным, пока я пел. Я чувствовал себя так хорошо, что просто влился в игру. Я уже и позабыл, что выступаю перед кем-то.

«Maybe it’s a memory, or I read it in a magazine But I swear I’d see your faces staring up at me Or maybe this song is self-aware, and I’m singing here and you’re standing there Waiting for the show to go on»

      В последний раз провёл медиатором по струнам и всё — тишина. Я замолкаю, открываю глаза и обвожу взглядом всех присутствующих. Мне было так хорошо после игры, что теперь я не чувствовал той подступающей паники.       Только я встал со стула, как замер, стоило мне услышать хлопки из зала. Люди хлопали мне! Они хлопали! Я смотрел на всех с нескрываемым удивлением, и не мог поверить, что кому-то реально понравилось моё пение. Я и не знал, как ещё реагировать, кроме как с громкими возгласами: «Спасибо, блять, боже!»       Но вместо того, чтобы визжать от радости, я лишь улыбнулся, перекинул гитару в одну руку и сделал реверанс. Я покинул сцену с хорошим настроением.       — Вау, Ньют, было классно! — стоило мне скрыться за занавесом, как ко мне подоспел Эрис. Видеть его улыбку было приятно. — Почему ты не говорил, что умеешь петь?       — Не представилось возможности, — я улыбнулся и пожал плечами. — Тебе и вправду понравилось?       — Конечно! Я надеюсь, что ты будешь и дальше развивать этот талант, — он улыбнулся этой своей милой улыбкой, и мне стало так тепло на душе от его слов.       Мне прямо этого и не хватало, знаешь. Просто услышать «Ты такой молодец, Ньют» или «Так держать, Ньют», — это прямо как бальзам на душу, это помогало мне не сдаваться и двигаться дальше.       — Спасибо тебе за всё, Эрис. Кто-то ещё будет выступать?       — Ты был последним. У них, кажется, будет банкет, — стоило Эрису заговорить про банкет, то на его лице вновь появилась привычная тревожность. Он осторожно выглянул, чтобы оглядеть зал. Я пока что поставил гитару у стены. — Ньют, пойдём отсюда? — Эрис выглядел так, будто нам нужно срочно валить со сцены и бежать куда подальше.       — Конечно… Но… — не успел я договорить, как Эрис взял меня за руку и повёл к выходу. Под ногами заскрипели половицы, но из-за гула в зале этого почти не было слышно. Мы бы и побежали, но из-за моей ноги могли лишь медленно идти, Эрис в панике оглядывался постоянно, а я чувствовал себя какой-то обузой.       — Ты в норме? — тихо спросил Эрис, когда мы наконец-таки вышли из зала.       — Да, всё в порядке.       Я хотел спросить: «Почему ты так хочешь поскорее свалить оттуда?», но прикусил язык. Тупой вопрос, знаю, ответ же где-то на поверхности.       — Нам лучше пойти в комнату, — он продолжил говорить тихо, будто кто-то мог нас услышать. Из актового зала послышался звон бокалов, видимо, эти богатенькие решили выпить. Я взглянул в лицо Эриса и обомлел. Он был так напуган, будто готов умереть прямо на месте.       — Ты… напуган? — я скорее констатировал факт, а не спрашивал. — Что случилось?       Эрис подошёл ко мне так близко, как только мог. Я чувствовал его горячее дыхание на своей коже. Он заглянул в мои глаза, я видел в его взгляде дикий страх.       — Лучше не попадаться им на глаза, когда они пьяные, — он сказал это так тихо, что я почти ничего не понял из сказанного.       — О чём ты? — я не понимал, как эти люди были связаны с теми, которых я слышал и видел в подвале.       Неужели это одни и те же люди? Они и вправду как-то связаны с той ужасной тайной?       — Идём, Ньют, скорее, — он отпустил мою руку и просто побежал сломя голову по длинному коридору.       Я слышал смех из актового зала и звуки удаляющихся шагов. А потом я услышал скрип дверей и замер. Чёртов мозг! Он вечно в такие моменты начинает тупить. Я медленно обернулся и увидел рядом с собой мужчину, такого неприятного, от него пахло алкоголем, я видел, как он облизывал губы, и в этот момент мне стало до усрачки жутко.       — Привет, малыш. Ты тут один? — его голос не предвещал ничего хорошего.       — А, эм… Здрасьте… — тихо поздоровался я, желая убежать, но понял — я слишком долго тупил на одном месте.       Он был таким высоким, его голубые глаза напоминали мне о глубинах моря, которое лишь пугало своей неизведанностью, точно так же, как и этот стрёмный тип.       — Почему такой сладкий, красивый мальчик… Совершенно один? М? — он склонился надо мной, я попятился назад, но мужчина тут же схватил меня за руку, и потянул на себя. — Ну куда ты убегаешь? — я чувствовал этот отвратный перегар. Выступления закончились совсем недавно, а он успел нализаться в хлам?       — Извините, сэр, мне надо идти… — я что-то бурчу себе под нос, а он лишь лыбился от того, как я запинался, и смотрел на меня этим своим безумным взглядом.       Такой же взгляд, как у того мужика, что трахал Эриса. Боже, блять, мой. Это не тот же мужчина, которого я видел в подвале, но я осознал лишь сейчас, что они действительно все связаны одной тайной. Я уверен, будто об этом говорили все, кому не лень, что эти выступления проходили не просто так. Наверняка кто-то из этих богатеньких ублюдков так и жаждал кого-нибудь тут прижать к стенке.       — Ну-ну, малыш, — он сказал это, а мне стало так тошно, я чувствовал, что меня сейчас вырвет на этого мужика. Его толстые пальцы коснулись моей шеи, и я просто не мог пошевелиться, настолько я был напуган. Я смотрел на него с широко распахнутыми глазами, мысленно молил, чтобы он отстал от меня. — Может уединимся где-нибудь? М? Как тебе идея? — я чувствовал его горячее дыхание на своей коже, и оно было таким противным, просто вызывало дрожь во всём теле, и я понимал, что скоро заплачу. Прямо перед этим богатым ублюдком. Он наверняка только обрадуется.       — Н-нет, отпустите, пожа… — не успел я договорить, как почувствовал, что он схватил меня за шею. Он свирепо дышал, будто придушит меня на месте.       — Эй, мальчик, я тут тебе вежливо всё предложил. Какого хрена ты вздумал отказываться? — он сжал пальцы на моей шее лишь сильнее, а я снова боялся потерять сознание, потому что у меня тогда совсем не будет шансов убежать. — Неужели это твой первый раз, м? — прошептал он мне прямо в лицо.       — Эй! Оливер, тупица! — я услышал грубый голос позади этого мужчины, почувствовал, как ослабла его хватка, а потом и вовсе пальцы исчезли с моей шеи. Я осторожно отступил назад, пока появилась возможность. Я увидел Дженсона. — Кто тебе сказал, что ты можешь лапать детей, а?! — Дженсон схватил его за шкирку и потянул на себя. — Пошёл отсюда! — а потом откинул его в сторону, цокнув. Мужчина врезался в стену, взглянул на Дженсона как-то злобно.       — Необязательно было кидать меня, придурок, — тихо буркнул тот мужчина и скрылся в актовом зале.       — Ньют, какого чёрта ты всё ещё стоишь тут? — Дженсон перевёл взгляд на меня, он изогнул бровь.       — А, эм… — я не мог и слова сказать.       — Давай, иди уже, не трать моё время, — он цокнул, подошёл ближе, схватил за плечи и сам меня развернул. Дженсон подталкивал меня в спину. — Давай-давай, иди уже. У вас скоро отбой, а у гостей праздник продолжается.       Я бросил на прощанье тихое: «Спасибо». Я не думал, что Дженсон спасёт меня из лап этого богатого придурка. Пожалуй, это был его первый хороший поступок за все эти полгода. Но этот поступок скорее напрягал, чем удивлял в хорошем смысле. Он появился так вовремя, за это, ему, конечно, спасибо, но Дженсон выглядел так, будто бы видел подобное уже не в первый раз.       Тем не менее, пока у меня появился этот проклятый шанс, я, как только мог, побежал в сторону общей комнаты. Скорее, похромал в ту сторону, чем побежал, но старался изо всех сил.       Когда я зашёл в комнату, то только тогда смог спокойно выдохнуть. Эрис метался по всей комнате, шагая то в одну сторону, то в другую, но как только он заметил меня, то тут же побежал ко мне и затянул в объятия. Я, мягко говоря, в шоке.       — Ньют! Боже, прости, что я оставил тебя там! — он сжимал меня в своих руках. А потом он отодвинулся, коснулся ладонями моего лица и заглянул в мои глаза. — Ты в порядке?       — Д-да, всё хорошо, — выдавил я из себя. Теперь мне стало понятно, почему Эрис так боялся оставаться в актовом зале.       Теперь я понимал, почему все эти дети так нервничали. Не только из-за того, что Дженсон мог разозлиться из-за испорченного мероприятия. Они боялись, что к концу выступления все эти богатые ублюдки перепьют алкоголя и захотят поразвлекаться с ними.       Дженсон наверняка устроил это мероприятие не просто так. Он наверняка устроил его для того, чтобы заманить этих богатых придурков в своё веселье. Я не знал, что было в его голове, я не знаю, смогу ли я когда-то понять, что творилось в фантазиях Дженсона.       Это ужасало не на шутку.