Своей рукой тебя от бед укрою

       «Томас О’Брайен».       После того, как Ньют рассказал мне всю правду, мне стало сложнее жить. Не представляю, что чувствовал в этот момент сам Ньют, ведь именно его рано или поздно отправят в то здание, а я даже не хотел думать об этом. Как представлю, что Дженсон когда-нибудь сделает это, так меня всего охватывает злость. Я безумно боялся за Ньюта, и я понимал, что времени у меня осталось не так уж и много. Буквально каждая секунда была на счету.       После того, как Ньют обо всём рассказал, я уже совсем не мог смотреть в глаза кому-либо из пасторов. Каждый казался мне лживым, а теперь я понимал, что они и в самом деле такими были, потому что они все знали, что творил Дженсон, и никто не пытался это остановить. Ни дети, ни взрослые. Всем будто бы наплевать.       Временами Ньют забегал ко мне между делом, иногда по каким-то вопросам, иногда просто так. Просто чтобы посидеть со мной, он этого хотел, а я был не против. Он всегда прибегал, временами тихо сидел рядом, а я всё смотрел на него, видел всю его напряжённость, всю ту печаль, которая преследовала Ньюта в пансионате, и мне, боже, так хотелось обнять его, успокоить, сказать, что всё будет в порядке. Хотя отчасти я понимал, что, возможно, уже ничего не будет в норме. Я не представлял, как мне спасти Ньюта.       Я понимал, что просто обязан вытащить его, а потом помочь всем этим бедным детям, но я не знал как. Связи тут не было, выезжать куда-либо просто было невозможным, разве что за очень редкими случаями. Мне теперь казалось, что это просто какой-то ад на земле, а не божий пансионат. Однажды мне удалось выехать на какое-то время, когда я услышал разрешение, то едва не засиял от радости, но держал эмоции на крепком поводке, потому что Дженсону нельзя было ничего узнать. Не знаю, вообще, намеренно ли скрывал Дженсон обо всём этом или нет, может, он планировал когда-нибудь меня в это посветить, но знаешь, и без него всё удалось узнать. А потом меня обломал этот же Дженсон, потому что он заявил, что поедет со мной, мол, ему прямо по дороге.       Когда мы уезжали на машине Дженсона, я чувствовал напряжение между нами, но мужчина выглядел непринуждённо. Самое ужасное заключалось в том, что он буквально не отходил от меня ни на шаг. А потом, когда мы остановились у очередного светофора, он нарушил молчание между нами:       — Так куда ты хотел съездить? — он стучал пальцем по рулю, непринуждённо смотрел на меня, а мне казалось, что внутри он был напряжён. Я же старался делать вид, что всё в порядке, и что я и вправду напросился в город по делам.       Я не знал, что и ответить. Причину ведь я взял с потолка. Я не мог сказать про то, что надо купить лекарства, потому что он наверняка бы отослал меня в медицинский блок или что-то в этом роде.       — У отца сегодня важное мероприятие, он попросил меня кое с чем помочь, — я пожал плечами, ляпнув те же самые слова, которые говорил в его кабинете.       — А как ты узнал об этом? — он изогнул бровь и посмотрел на меня с недоверием. Я посмотрел на него в ответ, и спокойно улыбнулся, я даже сам в шоке с того, как мне удавалось сохранять разум.       — Что именно?       — О том, что у твоего отца какое-то мероприятие.       — Он предупредил меня о нём. У него в церкви принято планировать всё заранее, потому я и знал, когда оно будет.       — Ну ладно, — протянул Дженсон, и мы поехали в сторону церкви моего отца.       Когда мы приехали, мужчина посмотрел на меня как-то подозрительно, спросил даже, мог ли он зайти тоже, но я быстро ответил что-то вроде: «Это мероприятие проводится исключительно из семейного круга, прошу прощения, но не могли бы вы подождать меня здесь?»       Это сработало, он остался в машине, а я неспешным шагом, чтобы не вызвать подозрения, зашёл в церковь. Отца здесь, разумеется, не было. Я знал, что в это время он уходил на обед, но никогда не закрывал замок, потому что в здании напротив работал его старый друг, который присматривал за церковью, пока отец спокойно обедал. Это было моим шансом.       Мне лишь нужно было пройти в кабинет отца. Нужно было лишь кое-что забрать и дело с концом. Я всё равно не мог поехать в полицию, потому что рядом был Дженсон, так что, оставался лишь один вариант…       В пансионат мы возвратились без происшествий.       В тот день мы вернулись незадолго до того, как Ньюту сломали ногу, про это я узнал от других детей, а позже и собственными глазами увидел это. Я всё рвался в медицинский блок, но меня не пускали к нему, чёрт возьми, медсестра сказала, что Ньюту нужен был покой. И это ожидание растянулось на добрых два дня. Уже который раз Ньют лежал без сознания в медицинском блоке? Второй? Символично, но осознавать это было ужасно.       Когда я впервые увидел в руках Ньюта трость, то даже не мог поверить своим глазам. Это какая-то злая шутка, верно? Но когда я увидел печаль в глазах Ньюта, какую-то непонятную для меня надежду, я понял — нет, это не было шуткой. Я и не знал, что ему сказать в тот момент. Я был рад, что по итогу Ньют остался жив, что он сам в порядке, хоть теперь наверняка будет хромать, но это уже и неважно. Собственно, так я ему и сказал тогда.       Наши короткие встречи происходили всё чаще и чаще. Мне было больно видеть Ньюта с тростью, а потом и без неё, но до сих пор хромающим. Моё сердце просто разрывалось от этой боли, она разрушала стенки моего хрупкого сердца, и мне временами было жутко смотреть на такое состояние Ньюта, но я старался не показывать всего этого сочувствия и собственной боли. Ведь я знал, что Ньюту это не нужно было. Ему нужно было лишь спасение. Мы не говорили об этом, но я буквально чувствовал это сердцем. Я решил, что как только у меня появится нормальный план, как только я продумаю все детали — я тут же расскажу об этом Ньюту, но пока что я просто наслаждался мгновениями, когда он был рядом со мной.       Я, боже ты мой, и вправду влюбился в Ньюта.       Знаешь, это необычное для меня чувство. Раньше я никогда ни в кого не влюблялся, и мне казалось, что это даже как-то неправильно. Всё-таки Ньют — мой воспитанник, ему всего лишь семнадцать лет, у него вся жизнь впереди, а что до меня — я казался старым на его фоне. Это ведь неправильно всё, да? Я не знал ответа, я не знал, примет ли Ньют мои чувства, я просто скрывал их в своём сердце, не позволяя эмоциям овладеть моим разумом.       Ньют был таким… Милым. Временами он казался беззащитным, но в душе я понимал, что это совсем не так. Ньют пытался быть сильнее, я видел это, просто иногда ему требовалась моя поддержка, как и многим другим людям, так что в этом не было ничего плохого. Когда я заглядывал в его глаза, то понимал, что Ньют намного взрослее своих сверстников. Он выглядел и смотрел на мир по-взрослому, дети его возраста только и думали, как напиться на какой-нибудь вечеринке и с кем-нибудь перепихнуться, Ньют же был совершенно другим. Я не знаю, почему он повзрослел раньше времени, но мне было безумно обидно за него, я знал, что человек никогда не взрослеет раньше времени, только если его не заставили обстоятельства.       Значит ли это, что у Ньюта в жизни случилось что-то плохое? Помимо того, что его отдали в пансионат, в котором обитали настоящие черти. Всё же я заметил эту особенность Ньюта ещё при нашем знакомстве, с первых минут встречи я понял, что он намного взрослее. И это почему-то притягивало меня. Хотелось каждый раз обнять его, пообещать всего, но я не мог, потому что боялся, что разочарую его. Я боялся, что не смогу выполнить обещание, и доверие Ньюта к жизни окончательно разрушится.       Он ведь такой милый, безумно справедливый, вечно отстаивал правду — как только он мог заслужить всё то, что произошло с ним в пансионате за эти месяцы?       Когда Ньют заглядывал в мои глаза, то я терял дар речи. Его глаза были полны печали, но, вместе с тем, надежды на спасение. Он смотрел на меня так нежно, что я ни разу не смог сдержать улыбку. Я улыбался в ответ, и на его лице тоже появлялась радостная улыбка. И ему безумна она шла. Он выглядел просто… Просто превосходно, не знаю, как ещё описать, но Ньют напоминал мне ангела во плоти, которого послали на землю для глупого испытания силы духа грешника. Он столько всего пережил, может, дальше больше, чего я не знал, но он до сих пор не сломался, как другие дети. Он до сих пор стоял на ногах и шёл к своей цели. Ньют смог таким образом узнать тайну. Он не побоялся последствий, нет, может и боялся, но он ведь её узнал — это самое главное. Ньют был таким храбрым, что я, честно говоря, даже завидовал ему.       Я жил как в какой-то сказке для детей, каждую свободную минуту проводил с мыслями, как найти способ вытащить Ньюта, перед сном в глубокой ночи представлял, как однажды он снова увидит мир по ту его сторону. Мне так хотелось этого. Я постоянно ломал себе голову, придумывал что-то, а потом впоследствии оказывалось, что такой вариант вовсе не сработает, потому что было слишком много нюансов. В общем, каждый мой день был занят тем, чтобы придумать просто идеальный план, ведь я знал, что если что-то пойдёт не так, то следующего шанса у меня попросту не будет.       В душе я понимал, что у меня мало времени, я должен сейчас додумать детали, но вместо этого я стоял посреди кабинета Дженсона, который позвал к себе после завтрака. Чутьё почему-то показывало, что это было не просто так, и что этот разговор оставит после себя неприятный осадок.       Его кабинет выглядел лучше, чем весь пансионат, вместе взятый. Мне казалось, что Дженсон вложил сюда больше денег, чем в перестройку основного здания, которая, наверное, никогда и не планировалась. И хоть кабинет выглядел солидно, как у какого-нибудь бизнесмена, атмосфера тут была так себе. Такая нагнетающая, что меня бросило в мелкую дрожь. Я сжал губы, пытаясь успокоиться. Дженсон сидел за своим столом, обводил своим пристально-неприятным взглядом, и мне от этого уже было не по себе.       — Ну, Томас, присаживайся, — он указал рукой на кресло, что стояло напротив него. Я кивнул с долей благодарности, скромно улыбнулся из вежливости и присел на указанное место.       — О чём вы хотели поговорить со мной, мистер Гиллен?       Дженсон явно не торопился. Он сидел в своём кресле вальяжно, как царь, сложил руки на груди и перекинул одну ногу на другую. Он всё смотрел на меня этим своим пристально-неприятным взглядом, от которого мне было не по себе, но Дженсон продолжил тянуть момент. Из-за его молчания, из-за незнания того, о чём будет разговор, воздух в кабинете накалился. Между нами повисло напряжённое молчание.       Дженсон хмыкнул, отвёл взгляд на секунду, а потом снова заглянул в мои глаза и наконец-таки заговорил:       — В последние время ты, Томас, проводишь слишком много времени с Ньютом.       Его голос звучал грозно, так, будто он был чем-то очень сильно недоволен, но пытался держать себя в руках.       — Ну и… разве это плохо? — неуверенно протянул я, положив руки на колени, чтобы унять дрожь в ногах. — Всё же Ньют — мой воспитанник, было бы странно, если бы я им не занимался.       — Именно что, Томас, ты им почти не занимаешься. Он вечно суёт свой нос куда не надо, витает в облаках. Остальные пасторы говорят, что Ньют не слушает их на занятиях. А недавно он подрался с Галли, выбил ему зуб, — он цокнул.       Я и не знал, что сказать. Никто не мог привыкнуть к здешним правилам так быстро, только если их буквально не вдолбили в голову. А эти правила были настолько глупые и чересчур строгие, что даже мне не хотелось следовать им, но всё же приходилось, иначе я мог потерять работу, а это может окончательно разрушить все мои планы. Мне было так жаль всех этих детей, они были слишком напуганы, внимали каждому слову пасторов и Дженсона, следовали всем правилам, потому что их буквально зашугали, что в случае неповиновения последуют крайние методы. Этот пансионат никогда не был божьим местом. Все эти дети просто получили психологическую травму по прихоти Дженсона, из-за того, что этот ублюдок просто того хотел. В отличие от меня, другие пасторы не жалели своих воспитанников. С тех пор, как Ньют рассказал всю правду, я начал прислушиваться к звукам из коридора даже ночью, после этого я всегда слышал чьи-то отдалённые крики. И я понимал, что это именно пасторы калечили детей, чтобы они были такими послушными, что и слова не вставят в чужой разговор, если им не разрешат.       Всё это было таким глупым, просто до невозможности. Как можно было так относиться к детям? Никто не заслуживал такого отношения, ни взрослые, ни тем более все эти ребята. Некоторым не было и двенадцати лет, а жизнь в пансионате их уже покалечила, оставив неизлечимый след на их душах и психике. Я боялся представить, что будет с ними спустя годы. Кто-то ведь мог остаться здесь и до совершеннолетия, кого-то могли забрать раньше, а кто-то просто достиг нужного возраста, — но что они будут делать, когда выйдут на свободу? Это как с тюрьмой, но значительно хуже. Я боялся представить, что сделают эти дети с собой, когда они вернутся домой. Я просто не хотел думать о том, как тем же двенадцатилетним детям придёт осознание того, что с ними делали все эти годы. Это просто ужасно.       — А вы не пытались узнать причину? Почему именно они подрались? Я видел собственными глазами, как Галли время от времени приставал к Ньюту. Уверен, что Ньют не будет выбивать кому-то зубы просто так. В конце концов, Галли сломал ему ногу, и теперь Ньют хромает.       Я нахмурился, потому что это, чёрт возьми, несправедливо. Почему Дженсон говорил в таком ключе, будто бы Ньют виноват во всех своих бедах? Да, возможно, он был излишне любопытен, но я уверен, окажись мужчина на его месте, то он точно так же совал свой нос, куда не надо.       — Томас, не надо оправдывать Ньюта, — он сложил брови домиком, и резко хлопнул ладонью по деревянному столу, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.       — Вы же сами знаете, Дженсон, что Ньют в полном одиночестве, — вдруг продолжил я, пока он не успел что-либо сказать. — Он тут всего ничего, ему трудно привыкнуть к здешним правилам. Я понимаю ваше нежелание поощрять воспитанников, но разве тогда Ньют сможет когда-нибудь привыкнуть к этому месту?       — Закрой свой рот, — Дженсон буквально выплюнул эти слова мне в лицо, а я прямо опешил. — Ты совсем ничего не понимаешь в воспитании таких неугомонных подростков, как этот Ньют! Посмотри только на остальных детей — кто-то живёт здесь чуть дольше Ньюта, но они намного послушнее, потому что зарубили правила себе на носу, а твой паршивец, — он с грохотом встал с кресла, — не может запомнить даже элементарного.       Я почувствовал, как задрожали мои губы от гнева. Я глубоко дышал, пытался не показывать свою злость, лишь сжимал ладони, впиваясь ногтями в нежную кожу, чтобы не наброситься на него.       — С этого дня ты больше не куратор Ньюта.       Моё сердце попустило удары от его слов. Я вскинул брови, смотрел на Дженсона широко распахнутыми глазами и не мог поверить в то, что он сказал это.       — Что? — я смог выдавить из себя только это.       — У Ньюта будет другой куратор, который займётся его воспитанием, — он опирался руками о стол, смотрел на меня, как на какого-то ублюдка, своими этими злобными глазами.       — Но… Почему? Что я сделал не так? Как я могу воспитывать Ньюта, если мы будем незнакомы?! — меня вдруг понесло. Я встал со стула, приблизился к столу Дженсона и уставился прямо в его глаза.       — Томас, дорогой, прошло уже чёртовых полгода. Ньют уже должен был привыкнуть, он уже должен был заучить все правила! Так какого хрена он не следует им? Почему он вечно попадает в передряги? — голос Дженсона становился с каждым словом всё громче и громче, пока он и вовсе не перешёл на крик.       — Некоторые люди добиваются доверия годами! Почему вы думаете, что Ньют так быстро привыкнет ко мне? Почему вы думаете, что он будет слушаться меня, если мы так и останемся чужими? — как бы то ни было, я всё также спокойно говорил, пытаясь не переступить черту.       — Ньют не тупой и не маленький, а значит, переживёт оставшееся время в этих стенах. Пусть потом и валит на все четыре стороны, — цокнул Дженсон.       — Как вы можете так говорить?       — Томас, чёрт возьми, я отвечаю за Ньюта, пока ему не исполнится восемнадцать. А потом — мне нахрен он не сдался, пусть хоть сдохнет по дороге домой! Но до тех пор — Ньютом займётся другой пастор, он и сделает из него прилежного мальчишку, раз этого не смог сделать ты.       — Но…       — Это не обсуждается! Моё решение окончательное! — закричал Дженсон, да так громко и яро, что капли его слюны попали мне на лицо. Я отодвинулся назад, брезгливо вытер лицо рукавом.       «Это не обсуждается… Решение окончательное…»       Я просто не мог поверить, что Дженсон сделал это. Я чувствовал невероятную злость, сжимал ладони в кулаки, стиснул челюсть, чтобы не закричать ему в лицо, какая же он скотина, и в то же время в моей душе была просто невероятная тоска. Конечно, я мог ещё видеться с Ньютом, но не так часто, как это бывало раньше. Теперь это будет выглядеть подозрительно, если Ньют продолжит забегать ко мне.       Ушёл я из кабинета полностью разбитым. У меня осталось так мало времени, у меня до сих пор не было плана, у меня не было ни единой мысли, как можно было вытащить Ньюта из этого пансионата. Я не мог просто среди ночи украсть ключи Дженсона, посадить Ньюта в его машину и уехать с ним. Вероятность успеха была мала, а мне нужен был стопроцентный гарант того, что план удастся.       Ньют буквально выскользнул из моих рук. Он теперь не был моим воспитанником, а по здешним правилам — мы не могли видеться по пустякам, разве что по поводу пройденного материала, но Ньют толком никого не слушал на занятиях, потом же Дженсон захочет придраться и к этому.       В общем, у меня было много «возможно» и «потом». А это никак не помогало мне, я злился на самого себя, потому что не мог ничего придумать; мои руки были просто связаны, и я не мог ничего предпринять.       Моя голова была забита различными мыслями. О том, как мне хотелось прибить Дженсона. Были мысли о том, что я и вовсе не смогу спасти Ньюта. Я раз за разом выкидывал это из своей головы, но каждый раз таких мыслей становилось всё больше. Это сводило меня с ума. Я потерял аппетит, но приобрёл бессонницу. По ночам я тратил невероятное количество бумаги, но каждый из листов отправлялся в корзину для мусора, потому что мои идеи никуда не годились. Вся эта напряжённость ударяла по моему моральному состоянию.       После ужина, на котором я толком ничего и не поел, я направился в свою комнату. У работников были свои личные комнаты, на моё счастье, они находились в учебном крыле, просто на другом этаже. Даже когда я просто шёл куда-то, то моя голова была занята чем-то другим. Я почти не слышал и не видел ничего вокруг, лишь дорогу и расплывчатые мысли будто крутились перед глазами. Но в этот раз я отвлёкся от раздумий, когда услышал за углом мужские голоса. Я шёл почти бесшумно, моих шагов не было толком слышно. Я остановился, на всякий случай приоткрыл и закрыл ближайшие двери, и затаил дыхание. За углом, как я понял, были двое других пасторов, и они что-то негромко обсуждали между собой.       — Ты слышал про решение Дженсона? Он передал Ньюта в руки Алену, — их голоса звучали негромко, потому мне приходилось напрячь свой слух, чтобы различить каждое их слово, словно от этого зависела моя и чужая жизнь, хотя, на самом деле, так оно и было.       — Неужели, — протянул другой пастор. — Наконец-таки Ален возьмётся за воспитание этого негодника.       — Не то слово, — цокнул. — Томас, очевидно, ещё не понял, что здесь происходит. Он слишком добр с этим мальчишкой.       Они что, говорили про ту самую тайну внутри этих стен? Значит, что все и вправду знали о происходящем, кроме меня и Ньюта.       — Кстати, — говорил тот второй, — ты слышал про тот случай с Оливером?       — С кем-кем? — недоумённо переспросил.       — Банкет, помнишь? — послышалось негромкое «угу». — После него этот Оливер хотел изнасиловать Ньюта. Но их вовремя застал Дженсон. Ты бы видел, как он был зол на этого богатого ублюдка!       — А кто не разозлился бы?! О, я припоминаю, что Оливер уходил со всеми после банкета. Значит, Дженсон не прибил его?       — А должен был! Этот ублюдок не настолько богатый, он вроде как самый нищий из всех, кто там был. Дженсону будет невыгодно работать с ним, наверняка этот ублюдок не сможет заплатить нужную цену. Ньют же, насколько я знаю, девственник?       — Да, он пока ни у кого не был.       — Ну вот, видишь, он стóит больше всех этих грешных детей.       — Дженсон не говорил, когда приедет тот клиент?       — Через неделю, должно быть, или две, я точно не помню.       Их разговор просто окончательно уничтожил меня. У меня осталось так мало времени. Буквально неделя, я не мог больше тянуть.       Я спрятался в ближайшей комнате, когда понял, что пасторы собирались уходить. Я прислушался, слышал стук собственного сердца, и когда понял, что они ушли, то выглянул из-за двери, огляделся и только потом смог спокойно выйти. Я побежал в свою комнату сломя голову. Этой ночью я обязан был придумать план. Просто обязан. У меня осталось мало времени, всё меньше и меньше с каждой секундой. Этот клиент мог приехать и через неделю, и через две, а мог и послезавтра. Я не знал, когда он точно приедет, а значит, я не мог больше тянуть момент.       Осталось совсем мало времени…