Глава 18
3 сентября 2022 г., 08:00
— Что же может быть выше правосудия? — Справедливость. Виктор Гюго, «Девяносто третий год»
Сегодня был самый важный день, исход которого мог повлиять на жизни тех детей, которых мне хотелось спасти из лап Дженсона. Это дело было самым громким. Оно разлетелось по всему городу. Многие жители этого солнечного города были в недоумении, почему и по сей день пансионат работал, как ни в чём не бывало. Сначала всё было тихо, но это было затишьем перед бурей. Как только к людям попала эта информация, которая переходила из одного дома в другой, все начали буквально бунтовать. Все требовали справедливости. Даже сегодня перед выходом я видел по новостному каналу, как крутили репортаж про пансионат, из которого я сбежал. «Сегодня в городском суде состоится суд над Дженсоном Гилленом, который, по словам полиции, работает директором в пансионате имени Святого Абрахама Прескотта. Нам попала информация, что в этом пансионате ежедневно издевались над детьми, которые там проживали. Пасторы не только избивали своих воспитанников, но морально унижали и ломали их волю. Самое ужасное, что Дженсон Гиллен…» Нам уже надо было выходить. Я жутко перенервничал, боялся, что на суде меня снова охватит паника, и что я не смогу выдавить из себя и слова. Я был самым главным свидетелем. Именно в моих руках были чужие жизни. Если я провалюсь, то тогда все мои с Томасом старания пропадут зря. Перед городским судом было много людей, даже слишком, я ещё больше запаниковал, когда мы шли к зданию, а репортёры всё пытались что-то узнать от меня из первых уст. Я видел бесконечные вспышки фотокамер, слышал, как громко говорили люди, как кричали журналисты и всё задавали свои нескончаемые вопросы. — Всё будет хорошо, — прошептал мне Томас, когда мы благополучно вошли в здание и уже были в зале заседаний. — Всем встать, суд идёт. Я видел Дженсона, одетого в тюремную робу оранжевого цвета, который сидел в запертой клетке, как несчастная птичка. На его лице я видел лишь ненависть ко всем нам. Взгляд леденил душу целиком, не оставляя от себя ни единого намёка на существование. Позапрошлой ночью в пансионате провели облаву. Дженсон был ещё той меркантильной сволочью, потому что у него были все шансы избежать правосудия, но знаешь, я был рад тому, что он решил не останавливаться в своём злодеянии, потому что теперь не нужно было ничего доказывать полиции. То, что они увидели, просто подтвердили мои слова. Всё то, что я им сказал тогда в участке, было правдой, и они своими глазами увидели эту ужасную правду. Я чувствовал себя напряжённо, но внимательно слушал судью. Она всё говорила про весь ход расследования. Прямо начала с самого начала. Как Томас впервые пришёл в участок и написал заявление, как полиция начала расследование, как было решено устроить облаву, чтобы виновник торжества и остальные не смогли убежать. Рассказала и про, что на территории пансионата было здание с подвалом, которое было оборудовано под пытки. Упомянула, что полиции удалось вытащить более пятидесяти детей, которые были просто в ужасном состоянии. Они все поголовно молчали, потому что попросту боялись — я мог их понять. Меня наконец-таки вызвали, как главного свидетеля, чтобы я рассказал всю правду более подробно, потому что я был первым и единственным, кто сбежал из того ужасного места. Стоило мне присесть на указанное место возле судьи, как адвокат Дженсона начал сыпать свои вопросы один за другим. — Представьтесь, пожалуйста. Я нервно сглотнул, сжал кулаки, которые лежали на моих коленках, и наконец-таки начал: — Моё имя — Ньют Сангстер. — Ньют Сангстер утверждает, что мой клиент творил ужасные вещи в пансионате. Какие именно злодеяния он совершил? — адвокатом Дженсона оказался мужчина средних лет. Он выглядел солидно, серьёзно, но мне почему-то казалось, что он не особо-то и хотел помогать своему клиенту. Делал свою работу лишь по необходимости. — Ну… — я протянул, и непроизвольно взглянул на Дженсона, который лыбился, как настоящий маньяк. Это меня напугало, но я не был готов отступать. — Он был ужасным человеком. Он держал всех в своём кулаке. Он напридумывал много правил, он не следил за порядком в самом пансионате — там всюду была плесень. — Это единственное, что вас беспокоило? — адвокат изогнул бровь. — Ньют, нам надо, чтобы вы рассказали всё, что знаете, — вдруг заговорила судья, я поднял голову и посмотрел на неё. — Я понимаю, что это может быть сложно, но вы постарайтесь. — Да, конечно… — я едва заметно кивнул. Сделал вдох-выдох и продолжил: — Дженсон использовал всех детей, что жили в пансионате, ради своего блага. — В каком это смысле? — уточнила судья. — Он продавал их… — мне хотелось сказать «богатым ублюдкам», — в основном, мужчинам с достатком. — И вы знаете, что они делали с детьми? Я замялся, не знал, как подобрать слова. Это же суд, и мне не хотелось говорить неприличных слов. — Они склоняли их к интиму. Многим детям не было и шестнадцати лет, и их насильно заставляли обслуживать этих… людей, — мне было сложно назвать тех ублюдков людьми, но это единственное нормальное слово, которое пришло мне в голову. — Протестую! Не доказано! — вдруг прервал меня адвокат Дженсона. — Протест отклонён, — ответила судья. — Как вы узнали об этом, Ньют? Что именно у вас вызвало подозрения? — она снова обратилась ко мне. — Все эти дети… Они выглядели испуганно, они будто боялись чего-то. Я пытался их расспрашивать, но мне все наотрез отвечали, что с ними всё в порядке, но я понимал, что нихера… — Не выражайтесь, пожалуйста. Это суд, — прервала судья. — Извините! — чёрт, я нервничал и не мог связать нормально и двух слов. Говорил, как всё знал. У меня и речи подготовленной толком не было. Я не знал, какие мне будут задавать вопросы. А вспоминать мне ничего и не нужно было. Время, проведённое в пансионате, было ужасным, и это сложно забыть. — Я понимал, что с детьми было что-то не так. — Дальше? — Я подружился с одним мальчиком, его звали Эрис, он выглядел хуже всех. Я его вечно пытался расспросить, но он съезжал с темы. Однажды я пытался заговорить с ним об этом в столовой, но быстро поплатился. — Что случилось после этого разговора? — Дженсон разозлился и наказал меня. Он устроил публичную порку, — все, кто находился в зале, ахнули. Судья стукнула своим молоточком и велела быть тише. А потом позволила мне продолжить. — Он бил ужасно сильно, он будто хотел, чтобы я там умер. Я потерял сознание. Но всё равно я не сдавался и узнал правду. Я судорожно выдохнул. Все смотрели только на меня. Дженсон теперь не лыбился, он смотрел на меня злобно, будто бы хотел, чтобы я сейчас навсегда заткнулся. А мне хотелось преподать этой сволочи урок. — Нам всегда давали таблетки на ночь. Одна из сестёр сказала, что это просто снотворное, но я заметил, что у некоторых детей они отличались. Я их не пил, и решил в одну ночь узнать, что было в том здании, которое я заметил в первый день своего пребывания. — Почему вы думали, что с ним что-то не так? — спросила судья. — Потому что Эрис ужасно побледнел, когда я спросил об этом. Он сказал, что здание не используется, но потом я слышал какой-то шум внутри. Потому я и решил, что это было всё не просто так. — И что вы там увидели? Мне резко поплохело. Перед глазами те картинки воспоминаний, как трахали Эриса, как кричал Минхо, и мне стало дурно и тошно. — С вами всё в порядке? — голос судьи звучал обеспокоенно. — Если вам сложно говорить, то… — Всё в порядке, простите, — я перебил её, — просто… сложно об этом говорить. Я собственными глазами видел, как один из мужчин насиловал Эриса. Он его душил, избивал, говорил, что убьёт, и просто насиловал его, — я старался говорить серьёзно, но мой голос дрожал, потому что мне было так сложно снова пережить все эти эмоции. Я почувствовал, как слёзы обожгли мои щёки. Я тут же вытер их рукавом. — Сейчас уже всё хорошо, Ньют, — судья заметила мои слёзы. — Продолжайте. — Я слышал, как в соседней комнате находилось двое мужчин и другой мальчик, с которым я познакомился. Его звали Минхо… Я слышал их разговор про смазку, про то, что им нельзя было ещё раз порвать его… — я говорил это со слезами на глазах. Мне было так больно за всех этих детей. — А потом он кричал, потому что эти ублюдки избивали его. Не знаю, что они сделали потом — я просто убежал, потому что просто не мог смотреть и слышать всё это. Все шокировано смотрели на меня, а я всё вытирал рукавом белой рубашки нескончаемые слёзы. Даже адвокат молчал. Он сверлил Дженсона взглядом. Видимо, он и сам не знал, как вытащить этого ублюдка из такой ситуации. — Вы говорили об этом кому-нибудь? — судья задала мне очередной вопрос. — Я говорил лишь Томасу. Но он и сам ничего об этом не знал, — я повёл плечами, говоря вполне себе искренне. — Что насчёт остальных? Неужели из взрослых никто не знал об этом? — Все остальные взрослые знали. Они знали, что творилось в стенах пансионата. Они просто скрывали это от меня, но дети тоже знали, что происходит между ними, но все они боялись. — Боялись? — недоумевала судья. — Чего? — Что Дженсон мог их убить. Он устраивал публичные наказания за любое непослушание. — Что ещё случилось, пока вы там находились? — Мне сломал ногу один из воспитанников, его звали Галли — он вечно задирал меня и пытался меня задеть, но Дженсон ничего не сделал. Из-за него, из-за его тупости и невнимательности, я теперь буду хромать до конца своей жизни, — я не смог сдержаться, и просто выплюнул эти слова. Эти воспоминания до сих пор злили меня. Судья же ничего лишнего не сказала. Мне всё задавали эти нескончаемые вопросы. Спросили, почему я вообще оказался в пансионате, почему я не мог найти способ связаться с внешним миром, почему, по моему мнению, Томас не смог этого сделать. А я всё отвечал и отвечал. Говорил на одном дыхании, что меня отправил туда мой приёмный отец, что за мной постоянно следил Дженсон, что Томас и сам был новым пастором и за ним тоже внимательно следили, рассказал, что потом моим куратором стал Алан, который морально унижал меня, избивал и пытался изнасиловать. Я говорил всё это на одном дыхании, и в конце просто расплакался, как девчонка. Наконец-таки этот груз спал с моих плеч. Наконец-то я смог выговориться не только Томасу, но и целому миру. Я рассказал обо всём, что меня беспокоило. Мне позволили присесть на своё прежнее место. И теперь Томас сидел возле судьи и отвечал на вопросы. Когда я смотрел на него, то мне стало так неловко, потому что я вспомнил наш недавний поцелуй, я прикрыл лицо руками, делая вид, что так и продолжаю плакать, а мне просто хотелось расплыться в улыбке от этих приятных воспоминаний. Я до сих пор помнил вкус его губ. Томас и рассказал про случай с публичной поркой, как я провалялся без сознания, рассказал, как однажды я завалился к нему после того, как узнал правду, сказал, что все эти ночи придумывал план. Ещё он рассказал, как подслушал разговор других пасторов, как они говорили обо мне, про того клиента, как Дженсон уже давно хотел продать меня. Томас упомянул, что пытался выехать в город, но и здесь Дженсон решил его сопроводить. Он был крайне серьёзен и, в отличие от меня, своим эмоциям не поддавался, хотя я слышал, как больно было ему говорить обо всём этом. Он и рассказал о том, как мы сбежали. Как он вытащил меня из лап насильника, которому Дженсону продал меня. Больше всего я удивился, когда в зал пришли Эрис, Минхо и остальные дети, чьи лица я плохо запомнил. Им тоже задавали все те же вопросы. И они все подтвердили наши с Томасом слова. Я видел, как им было больно всё это вспоминать, но они слушались судью и отвечали на всё. Я видел, как они плакали, и просто не мог перестать улыбаться, потому что теперь им ничего не грозило. Я был так счастлив, что наконец-таки увидел этих детей вне стен жуткого пансионата. Они выглядели намного лучше, чем это было в том здании. Когда они все выговорились, я прямо заметил, как им стало значительно лучше, как всем им полегчало, потому что они тоже смогли рассказать правду, зная, что никто их за это не накажет. Ещё я удивился, когда в зал заседания привели Галли. Теперь и ему задавали вопросы. Он выглядел спокойно, так, будто бы знал, что однажды всё дойдёт до суда. — Кем Дженсон вам приходится? — спросила судья. — Дженсон мой отец, — спокойно ответил Галли, а я просто не мог поверить его словам. Мы с Томасом переглянулись. Все те дети, которые сидели в зале, тоже были шокированы. Никто и не мог подумать, что Галли окажется сыном этого ублюдка. — Вы знали о том, что он делал? — Знал. Всегда знал, — он повёл плечами, — я видел всё это с самого детства, потому что отец держал меня рядом с собой. Моя мать умерла, и он не смог оставить меня одного. — И вы не пытались доложить об этом кому-нибудь? — судья выгнула бровь, тоже явно не понимая, почему человек, который знал обо всём, не пытался ничего предпринять. — А что толку-то? — Галли пожал плечами. Видимо, он был не слишком обеспокоен всем этим. — Я быстро понял, что даже если я и расскажу, то никто ничего и не сделает, а отец просто накажет меня. — Он продавал вас? — Отец хотел продать меня одному из этих богатых ублюдков, — Галли тоже называл этих извращенцев ублюдками. Судья попросила его выражаться более корректно, за что Галли просто извинился. — Он говорил об этом, когда я сломал ногу Ньюту Сангстеру. Хотел напугать меня. — Так почему вы сломали ему ногу? — судья задала ему встречный вопрос. — По словам Ньюта, вы вечно задирали его и обзывали. Галли просто пожал плечами и спокойно ответил: — Потому что это был единственный способ, чтобы мой отец не отдал его в тот же день, когда я сломал ему ногу. Он хотел в тот день отдать Ньюта одному из богатых ублюдков. Я просто не придумал ничего лучше. А из-за его сломанной ноги это дело затянулось на целый месяц. Я, блять, просто не мог поверить его словам. Он сломал мне ногу, лишь бы в тот же день меня не отдали на растерзание. Слёзы вновь обожгли мои щёки, и мне стало так паршиво на душе. Я думал, что Галли — полный придурок, а он лишь просто пытался меня спасти. Он знал всю правду, но не рассказывал мне о ней, потому что я мог не поверить ему, мог снова наехать и сказать, что всё это — лишь брехня и не более. Наверное, это было даже к лучшему, потому что я вряд ли бы поверил, если Галли сам мне признался бы во всём происходящем. После того, как Галли закончил, судья сказала, что наступает десятиминутный перерыв для того, чтобы суд присяжных смог вынести решение. Я почувствовал себя чуточку спокойнее, когда мы с Томасом вышли из зала заседания. Томас взял мне и себе стаканчик воды из кулера, и мы присели на одну из скамей, коих тут было куча, но почти все были заняты. — Как ты? — спросил Томас, протягивая мне стаканчик. Я его принял и тут же немного отпил. — Всё в порядке, — я шмыгнул носом. Голова немного побаливала после того, как я наплакался, даже боль отдавалась в виски. — Просто перенервничал. — Не переживай, всё будет хорошо, — он ласково улыбнулся, заглянул в мои глаза, а я в его собственные. Он приобнял меня, и я чувствовал всю эту ласку и тепло, исходящее от его сердца. Мне и вправду стало спокойнее. Я не мог не переживать, потому что на кону стояли чужие жизни, но я сделал всё, что было в моих силах. Оставалось лишь дело за малым. Я обнял Томаса в ответ и уткнулся носом в его плечо. Он лишь ласково погладил меня по волосам, и я не хотел, чтобы это заканчивалось. Вскоре мы вернулись в зал заседания, я чувствовал себя значительно лучше, теперь меня даже не пугал взгляд Дженсона, который пытался прожечь на моём лбу огромную дырень. — Перед тем, как суд присяжных огласит решение, мне хотелось бы уточнить ещё кое-какую деталь, о которой ранее никто не упомянул, — начала судья, как только все сели и суд продолжился. Она рассматривала то один документ, то другой, в итоге взяла какой-то из них, и начала зачитывать: — В кабинете мистера Гиллена были найдены документы, которые полиция конфисковала, как потенциальную улику. Многие из документов являлись контрактами, которые относятся к делу, поскольку в них говорится о продаже девственности детей, не достигших возраста согласия, — судья была хмурой, её брови были сведены домиком, она прочистила горло и продолжила: — Также были найдены документы, в которых обозначены конкретные имена и фамилии людей. Сверяя эти документы, можно заметить, что это одни и те же люди. Полиции уже переданы все эти данные, обозначенные люди будут найдены и опрошены. Она отложила документ и посмотрела на суд присяжных: — Суд присяжных, прошу. К слову, это был мой самый первый опыт в суде. До этого я ни разу даже не подходил к этому зданию, не говоря уже о том, чтобы войти и принять участие в таких важных вещах. Все сидели напряжённо, ожидая вердикта. — Мы приняли решение — Дженсон Гиллен виновен. — Единогласно? — спросила судья. — Да, — кивнул тот, который встал и сказал об этом ранее. Судья стукнула своим этим молоточком. К ней подошли какие-то люди в костюмах, адвокаты и кто-то ещё, не знаю, кто, но они все переговаривались, судья внимательно их слушала, а они слушали каждое её слово. В конце концов, кто-то из них передал судье документ, и они все разошлись. Судья снова прочистила горло. — По решению суда… — начала она читать. — Из-за действий Дженсона Гиллена более пятидесяти мальчишек подверглись сексуальному, физическому и психологическому насилию. Из-за его действий во время полового акта с некими Оливером Томсоном и Брайаном Эддисоном погибли Бен и Чак, которые не достигли возраста согласия, — стоило мне услышать эти имена, как я вспомнил слова Галли. Он ведь говорил, что Бен и Чак жили в пансионате какое-то время, но вскоре умерли. Судья ровным тоном продолжила говорить: — Тела обнаружены не были, но по словам Терезы, одной из работниц, во время допроса она призналась, что мальчики умерли из-за рук Оливера и Брайана во время полового акта: Бен умер от удушения, а Чак из-за кровопотери. Также она призналась, что никто об этом не докладывал в правоохранительные органы, вместо этого Дженсон заставил двух работников пансионата закопать тела детей за территорией пансионата, в лесу, который располагался позади всей территории. Я просто не мог поверить. Мне не хотелось в это верить, но я понимал, что всё, что сказала судья — чистая правда. Я не мог поверить в то, что Тереза обо всём знала, даже о том, как погибли Бен и Чак, как их просто взяли и закопали в лесу, и никто бы не узнал об этом до этого дня. Судья всё говорила и говорила. Я внимательно слушал каждое её слово, всё ждал услышать приговор, потому что мне хотелось поскорее покончить со всем этим. Судья начала перечислять, какие именно законы нарушил Дженсон, и я просто не мог даже сосчитать их количество… Использование детского труда, незаконная торговля детьми, жестокое обращение с детьми, не достигших возраста согласия, сокрытие убийства… Судья всё перечисляла эти законы, говорила их номера, названия, всё как надо, а у меня просто в голове не укладывалось, как только один человек мог всё это сотворить. Я бросил взгляд на Дженсона, который сидел тише воды, ниже травы, и его взгляд казался мне обречённым. — И в итоге, по решению суда присяжных, Дженсон Гиллен виновен в этих деяниях. Он приговорён к пожизненному заключению без возможности обжаловать приговор. Пансионат, который ранее принадлежал мистеру Гиллену, принадлежит полному сносу, — судья вновь прочистила горло. Наверное, ей впервые попалось такое сложное и запутанное дело. — А также было решено, что дети возвращаются в свои семьи. Семьи, которые отправили своих детей в пансионат из-за финансовых трудностей, получат поддержку из казны города. Дети должны получить полную психологическую и физическую поддержку. На этом всё. Это конец. Это конец в хорошем его смысле. Я просто заплакал на ровном месте, когда услышал приговор Дженсона. Я, блять, был на седьмом небе от счастья, потому что этот ублюдок получил своё наказание. Я испуганно дёрнулся, когда воздух разрезал крик Дженсона, который, хоть и был в наручниках, схватился за решётку и кричал, как резаный: — НЕТ! ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО! — он бился головой прямо об решётку. Мне было противно смотреть на это. — ЗА ЧТО?! Я НЕВИНОВЕН! Он кричал не переставая. Крик заполнил весь зал. Уверен, что его было слышно и сквозь стены. Кто-то, включая меня, закрыли уши, потому что это было невыносимо. Он кричал хуже, чем тот извращенец, который пытался меня изнасиловать в мрачной комнате. Он кричал, что он невиновен. Он пытался. Но решение уже было неоспоримо. Всем уже было понятно, что Дженсон виновен. Он давал себе отчёт, наверняка думал, что никто не решится докопаться до правды. Что ж, он ошибался. Когда его крик прекратился, я убрал руки от ушей, и посмотрел на это жалкое зрелище. Дженсон свалился на пол и просто рыдал хуже матери, которая оплакивала потерянного ребёнка. — Уведите его, — приказала судья. Полицейские, что находились рядом с клеткой, засуетились. Они открыли камеру, с силой подняли его, на это понадобилось аж три человека, лицо Дженсона аж покраснело из-за крика и плача, он лишь хрипел и теперь более тихо повторял: «Я просто хотел, просто хотел…» Но его уже никто не слушал. Ни судья, ни полицейские, ни я. Его просто увели, буквально поволокли по полу, потому что Дженсон упирался. Жуткое зрелище. Весь этот кошмар наконец-то закончился. Теперь всё это не будет сниться мне во снах. Теперь я больше не буду морально убивать себя за то, что не смог защитить детей, ведь я смог это сделать. Я смог. Мне удалось это. Когда мы вышли из здания суда, то все репортёры уже куда-то подевались. Я раньше видел в фильмах, как даже после оглашения решения журналисты всё равно крутились у здания суда, а этого не было. Наверное, так даже лучше, потому что мне не хотелось, чтобы перед глазами вновь мерцали вспышки, не хотелось слушать весь этот гул. Я наконец-то задышал полной грудью. Народ уже постепенно расходился. — Это конец, Ньют. Мы смогли, — Томас смотрел на меня, я видел, как блестели его глаза, я был уверен, что он хотел заплакать от счастья, потому что мои собственные глаза тоже блестели. Этот ад закончился. — Я так рад… — пролепетал я. — Если бы не ты, Ньют, то все эти дети… — начал было Томас, но тут же запнулся. — Я просто не мог оставить их, — на моём лице растянулась довольная улыбка, потому что я был вне себя от радости. — Ты поступил правильно, Ньют. Я люблю тебя за твою целеустремлённость, — Томас улыбнулся мне в ответ, а я просто растаял от его взгляда, от его милой и доброй улыбки, и я чувствовал себя так прекрасно. Лучше всех на свете. Я чувствовал себя таким живым, просто невозможно. Томас сделал шаг навстречу, и заключил меня в свои объятия. Я обнял его в ответ, уткнулся в грудь, вдыхал его родной запах и просто не мог им насытиться. Наконец-то всё это закончилось. Я не устану это повторять. Это конец. Теперь я мог зажить нормальной жизнью, ведь теперь Дженсон больше не сможет творить свои злодеяния, а все эти дети смогут вернуться к своим родителям. А ещё я мог зажить спокойно, потому что у меня был Томас. Большего мне не нужно. Мы обнимались ещё долго. Я наконец-таки рассказал всем об этой правде. Я наконец-таки победил. Мы наконец-таки победили.
