Гребаная предопределенность

Рэйчел — на больничной койке. Половина ее лица прикрыта бинтами. Из здорового глаза к подушке тянется влажный след. Брюс Уэйн переминается с ноги на ногу. Ему бы заговорить, но он не может нарушить тишину. Беременную тишину, чреватую откровениями, чреватую непоправимыми словами. Ему бы сказать про любовь, но Бэтмен не умеет говорить о чувствах. Любовь его — такая блеклая и немая — на фоне его же собственной яркой ненависти. Чувств к врагу сейчас — хоть отбавляй. Волна гнева, волна отчаянья, волна желания приблизиться и понять. Сияющие зеленые глаза Джокера Брюсу на каждом шагу так и мерещатся. А вот посмотреть в глаза избраннице он не готов. За какое слово не потяни — жизнь рушится, как пирамидка. Тишина — лучше всего того, что может случиться потом. Рэйчел первая смотрит на Брюса, и он решается: — Мне безумно жаль Харви, — и после паузы: — Врач говорит, у тебя дикая боль, но ты не принимаешь лекарств, отказываешься от пересадки кожи. Бэтмен не может задать невысказанный вопрос. Услышать ответ означает узнать ее выбор, и это пугает. Ответ, хоть он и почти очевиден, перечеркнет предопределенность. — Что ты думал обо мне, когда я обещала тебя ждать и встречалась с Харви? — мрачно спрашивает человек, в котором он с трудом узнает родственную душу. — Скажи это. Я двуличная, да?! Двуликая? Зачем же теперь скрывать, кто я?! Она срывает бинт и с вызовом поворачивается. Милой ее больше не назовешь. Никто не может быть милым, если его кожа превратилась в черное запекшееся нечто, застывшее, словно лава вулкана. Вращающийся обнаженный шар глаза, дыра вместо щеки, бесстыдно открытые взглядам зубы. Обожженная половина черепа там, где должны быть роскошные локоны. Поруганная красота. Брюс не знает, как продолжать на это смотреть. Его любовь. Его душа. Его будущее. — Я сожалею, Рэйчел, — говорит он, опуская глаза. Чувствуя, как бессильно звучит эта фраза. Брюс вспоминает бугорчатые шрамы Джокера. Кто его изуродовал? «Один плохой день». «Никто не может быть милым, если…» «Кто ты — там, в глубине души». — Нет, не сожалеешь. Еще нет! — вскрик Рэйчел похож на угрозу. Рэйчел — сильная. Она всегда добивалась, чего хотела, кого хотела. Имя на его руке принадлежит ей. Имя на ее руке принадлежит ему. Он не может ошибаться. Он — гребаный Бэтмен. — Я не хочу жить без Харви, — говорит Рэйчел с такой решимостью, будто способна воскресить Дента. — Я должна была выйти за него замуж. Я любила его и собиралась провести с ним остаток жизни. Когда я говорила, что с тобой мы еще сможем быть вместе, я не лукавила. Но — только в качестве друзей, — и добавляет с горькой иронией. — Прости, что разочаровала. Вот она — вчерашняя подружка, кусочек детства, который обуглился в одночасье. Бесконечно далекая в горе. В горе, в котором почему-то нет места ни Брюсу Уэйну, ни Бэтмену. И ничего не исправить. Никогда уже Рэйчел не станет прежней. Жизнь состоит, пунктиром, из таких вот непоправимых моментов, да заполняющих пространство между ними многолетних планов и ожиданий. Нет, не может быть. Она еще вернется. Харви умер. Она жива. И Брюс жив. Рэйчел должна вновь сосредоточиться на нем? Ради этого так сложились обстоятельства? Паззлы судьбы начинают вставать на места. Рэйчел просто ощущает «вину выжившего». Правильно, она не должна так сразу забывать человека, с которым встречалась. Иначе Рэйчел не была бы Рэйчел — порядочной, благородной. Обессиленная признаниями, избранница засыпает. Брюс садится в кресло — охранять ее сон. Но через полчаса сам проваливается в полузабытье. … Бэтмену снится ярко-зеленый жилет, сгорбленные плечи, которые он обхватывает… прижимает… Сон становится осознанным, и Брюс ищет достойное объяснение… они, должно быть, дерутся. Да, точно, вот уже он поднимает Джокера и швыряет о стенку изо всех сил. А тот достает припрятанный нож, и Брюс едва успевает выкрутить ему руку. Клоун падает, растягивается на земле. — Пора под гром аплодисментов избить меня до полусмерти, — грустно говорит Джокер, и лицо его становится древним и безнадежным. — Почему медлишь? — Я не хочу. Как же ты не понимаешь?! Я не желаю тебе зла, — уверяет Бэтмен-из-сна, и там это кажется таким естественным. — Если ты не готов разобраться во всей этой хрени, дальнейшее развитие событий грозит нам смертью. И только смерть разлучит нас. — … в горе и в радости, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас, — зачарованно шепчет клоун. — Я помогу тебе вернуться к жизни, — обещает Бэтмен-из-сна, наполняясь радостным облегчением. — Тебе не нужно будет балансировать на краю бездны. Ты не будешь один. Джокер смеется, прикрывает лицо фиолетовой перчаткой — таким изящным, таким знакомым жестом, что сердце Бэтмена заполняет собственническое «Мое!». Он — мой. Моя добыча. Моя судьба. Мой человек. И он пытается сграбастать Джокера в объятья, стиснуть, заклеймить поцелуями, засосами, укусами, прижать навеки, вытрясти душу. … Брюс просыпается. Рэйчел спит на боку — обожжённой, обезображенной половиной лица вверх. Да что же Брюс за чудовище, если воображает себя в объятьях того, кто изуродовал его женщину?! Если справедливости недостаточно, стоит вспомнить о том, что такое месть. Палату заполняют и гаснут образы. Милая Рэйчел раскладывает подарки под рождественской елкой, прижимая палец к губам, чтобы Брюс ненароком не разбудил их детей. Веселая Рэйчел стоит на палубе яхты и машет шляпкой закатному солнцу. Ее волосы подсвечиваются розовым. Зрелая Рэйчел сжимает его руку и бросает строгий взгляд, когда Брюс слишком грозно щурится на паренька, которого привела знакомиться их подросшая дочь. Будущее, которого не будет. Картинки, которые распадаются, если подставить в них вместо симпатичной жены — обезображенную Двуликую. Все это Джокер украл у Бэтмена. Все это Джокер украл у Рэйчел. И он за это поплатится. — Упс, — смутно знакомые интонации слышатся из приоткрытой двери. — Пациентка… ммм… не одна? Зайду попозже. Рыжеволосая медсестра со шприцом на подносе пытается незаметно исчезнуть, но в фальшивом женском голосе Брюс уже узнал неповторимые нотки. И стоит потянуться за этой странной фигурой в белом халате, как парик и поднос летят на пол, а клоун, — да, это он, — бросается наутек. И Бэтмен бежит за ним. Бежит с такой скоростью, будто пытается впрыгнуть в уходящий поезд. Только поезд давно ушел. И уже успел сойти с рельсов.

***

Бэтмен молотит кулаками. Месит это податливое тело, подминает под себя, комкает. Хочет вытрясти из него душу. Моя добыча. Моя судьба. Мой враг. — Стой, Бэтси, стой, — хрипит, булькает и хихикает клоун. Бэтси? Хотя Брюс, конечно, без бэт-костюма. Джокер знает. Он должен был знать. — Слушай, — говорит клоун, выворачиваясь, — да пойми же, эта… как ее? … Рэйчел должна умереть. Ах, все, что я делаю, я делаю для тебя.  — Ты изуродовал моего соулмейта! — кричит Брюс, нанося новый удар. — Это ты уродуешь своего соулмейта. Прямо сейчас, — шипит Джокер, сплевывая выбитый зуб. — Я так не играю! Я не хочу каждый раз говорить очевидное. Это ты, ты должен меня выбрать сам… Я готов умирать ради этого, сколько угодно… — Ты бредишь, — сердится Брюс. — Что ты там себе вообразил?! Тебе надо лечиться. И Бэтмен опять бьет, захлебываясь от ненависти. Не к клоуну. К себе. Потому что — гипноз это, отрава или предопределенность — ему нравится к Джокеру прикасаться. Кажется, Брюс Уэйн официально сходит с ума. Он безжалостно бьет клоуна под дых. И сам сгибается, будто от удара. Рука, словно потерявшая контакт с его разумом, тут же прижимается к животу Джокера, массирует, поглаживает. Ласкает. И тот, вместо того, чтобы перехватить инициативу и дать встречный бой, замирает от неловких прикосновений. Раскрывается. Забывает о себе. Пропускает последующие удары, когда в Бэтмене — дьявол! — вновь побеждает долг. Брюс пытается вызвать в себе гнев — так же грубо и насильственно, как вызывают рвоту. Но драка снова скатывается к паузам, в которые они жмутся друг к другу. — Дай… дай мне что-нибудь, — шепчет Джокер. — Поцелуй. Один поцелуй, — он тянется губами и разочарованно мычит, когда Бэтмен отшатывается. — Ну, что тебе стоит, самодовольное ты чудовище? Откуда у тебя… ммм… эта совершенно неуместная уверенность в собственной правоте?! Брюс отодвигается, хмурит брови. Но его рука продолжает держаться за руку в фиолетовой перчатке. Джокер — его соулмейт?! Сердце Брюса коченеет, как выброшенная из дому собака под проливным дождем. Джокер?! Разве не об этом кричит каждая клеточка его тела? Разве не клоуна он понимает с полуслова? Разве не в этом человеке с уродливыми шрамами и размазанным гримом Брюс видит красоту, которой не видит никто?!