Игла-2

Дина давно проснулась, но вставать не спешила. За окном уже слышался гул машин, голоса прохожих и лай собак, часы на тумбочке показывали начало десятого. Поплотней закутавшись в одеяло, Дина скользила взглядом по одной и той же потолочной трещине. Трещина была тонкой, длинной и напоминала то ли ветку, то ли карандашный штрих. Эта трещина Дину совершенно не трогала, как, впрочем, и почти все вокруг. Каждое утро после пробуждения ее охватывала такая тяжесть, словно туда, где раньше была душа, положили каменную глыбу. Она вставала, потому что надо было вставать, умывалась, потому что надо было умываться, ела, потому что тело требовало пищи. Девушка медленно, нехотя поднялась, побрела на кухню. Как обычно, на улице судачили соседки, сидя на лавочке, с криками и смехом играли на площадке дети, — город жил, а вот она — нет. Две чайные ложки с горкой кофе, стакан воды и на медленный огонь. Поставив на плиту джезву и убавив газ, Дина отправилась в ванную. Девушка вернулась в кухню в тот момент, когда над туркой стала подниматься шапка пены. Налив напиток в большую кружку, Дина села за стол и застыла. Потом, словно очнувшись, отпила глоток и снова замерла. Впереди был день, беспощадный в своей бесконечности. «Уже две недели», — пальцы обхватили кружку так сильно, что ладони стало жечь. Девушка отставила чашку. Кофе остынет и тогда она его выпьет. А еще что-нибудь съест. Потому что надо есть, без этого нельзя. После вымоет посуду и, может быть, вытрет пыль. Чистота это очень важно. Еще нужно вынести мусор. Но, может быть, мусор вынесет Артур. Он теперь часто приходит, приносит продукты: молоко, яйца, огромные яблоки «Апорт», следит за тем, что бы она ела, даёт ампулы. Правда, теперь морфина было меньше, приходится увеличивать время между уколами. «Наверное, боится передоза. Хороший он», — равнодушно подумала Дина. В тот день, когда Артур сообщил ей о гибели Моро и у нее случилась истерика, врач сделал укол. Потом… потом, когда она очнулась, Артур уже ушел. Ужас случившегося накрыл удушающей волной, сердце гулко билось в горле. Дина не помнила, как в руках оказалась куртка Моро, помнила лишь, как прижимала ее к груди и раскачивалась, беззвучно рыдая. Когда плакать сил уже не было, она, внутренне опустошенная, упала ничком на тахту, не имея ни сил, ни знания, как жить дальше. Пожалуй, в тот момент она четко, как никогда, ощутила настоящее. Нечто похожее Дина пережила, когда умер отец. Но отец болел, и она хоть как-то была готова, потеря же Моро ее ошеломила. «Умер, умер, умер», — стучало в голове, и Дина сжимала ее руками, чтобы заглушить этот беспощадный голос. Потом побрела к шкафу, достала коробку, в которой хранила морфин — там лежала всего одна ампула. Сжав стекло в руке, достала стерилизатор со шприцем и отправилась на кухню. Полчаса кипячения показались вечностью. Неловко цепляя пинцетом иголку, собрала шприц, подождала, пока он остынет. «Одна ампула… Почему он забрал остальные? Ненавижу!», — мысль о том, что наркотиков больше нет, приводила ее в ярость. Гнев был такой силы, что на какой-то момент даже горе померкло и отошло на второй план. У нее никого и ничего нет, ее обманули, у нее всеотняли: свободу, любовь, выбор, — все! Нервно сломав ампулу, девушка набрала в шприц опиат. Села на табурет, нервно закатала левый рукав, подняла кольцо выше локтя. Карандаш! Она забыла карандаш! Разозлившись еще сильнее, Дина напрягла руку, но вену все равно было видно плохо. Дрожащей рукой стала осторожно колоть, ориентируясь по «дорожке». Кажется, нашла. Закусив губу, нажала сильнее, так, чтобы иголка проткнула кожу. Потянула поршень на себя. Попала! Медленно-медленно ввела раствор. По телу растеклось приятное тепло, голова стала невесомой, закружилась, как на каруселях. Стало так легко и хорошо, что Дина блаженно закрыла глаза и прислонилась к стене. Артур пришел на следующий день. Обнаружив девушку спящей за кухонным столом, осторожно растолкал и, участливо осведомившись о самочувствии, принялся выкладывать на стол принесенные продукты. Дина щурилась от света, плохо соображая, какое сейчас время суток и почему Артур Юсупович хозяйничает в ее квартире. Постепенно в памяти стали всплывать события минувшего дня: визит Артура, новость, сон, истерика, сон. «Его нет?» — мысль о смерти парня вызвала недоумение. Весь вчерашний день казался каким-то тяжелым мороком. Девушка отпила горячий чай, заботливо налитый Артуром. «Сахару много положил», — подумала она равнодушно и сделала еще глоток. Впереди ждал серый тусклый день. С того дня Артур начал приходить постоянно. Он заботился о Дине как-то трогательно: неизменно интересовался, как у нее дела, просил не забывать есть, спрашивал, что ей нужно (а что ей нужно?), иногда пытался шутить с грустной улыбкой. Про морфин не говорили. Камин был пуст, и в другое время хорошо было бы его затопить, да только время теперь не то. Врач появлялся обычно вечером, они ужинали, после он вызывал такси и уезжал к себе, и Дина оставалась один на один со своими страхами и переживаниями. Ампул теперь было две на день. Девушка делала укол утром, и время до обеда проходило в каком-то полусонном состоянии: мысли текли вяло, и душа больше не рвалась на части от горя, ее будто укутали толстым слоем ваты, и она напоминала о себе лишь ноющей болью. К обеду сознание яснело, тело начинало ломить, его бил озноб, а душа оживала, заново погружаясь в бездну отчаяния. Нестерпимо хотелось уколоться и забыть, забыть, забыть, но Дина терпела, зная, что впереди самое страшное — ночь, без наркотика превращающаяся в пытку горем и бессонницей. Ночное беспамятство сменялось безрадостностью утра, часы тянулись тусклой канителью, дни сменяли друг друга и так уже две недели…