Игла-2

Жизнь после свадьбы мало изменилась. Дина почти не выходила на улицу: зачем? Муж принесет все необходимое. Необходимое… да: продукты, мыло, порошок и морфин — сколько хочешь. Даже странно: то две-три ампулы оставлял, а тут расщедрился. Теперь можно не бояться озноба, головной боли, ноющих суставов — признаков скорой ломки. Правда, дни проходили как в тумане, но это неплохо, совсем не плохо. Лишь в небольшие промежутки между приемами, когда она словно выныривала из теплого забвения в серую повседневность, становилось тоскливо. Чтобы как-то скрасить хандру, заставляла себя заняться домом: мыла накопившуюся посуду, вытирала пыль, попутно случая радио или косясь в экран телевизора. И квартира чище становится, и Артур не кривится. Какой сегодня день недели? Вчера была среда. Или вторник? Впрочем, какая разница: на работу все равно не надо. Вчера рано уснула, не уколовшись перед сном, вот с утра и соображает плохо. Придерживаясь стенки, Дина вошла на кухню, чиркнула спичкой, зажигая плиту, с грохотом поставила стерилизатор. Сердце ухнуло: не разбился ли шприц. Нет, все нормально. Достала из шкафчика коробочку. Что это? Всего две ампулы. А где остальные? Сколько же она вчера-позавчера сделала уколов. Ладно, сделала и сделала, живая же. Но как дальше жить? Две ампулы. Это очень мало! Это совсем ничего. А Артур сказал, что его дня два не будет, попросил особо не тратиться. Как же… что же… Ввести одну сейчас? Тогда днем придется еще колоть и на вечер ничего не останется. А что будет завтра? Ведь неизвестно, когда Артур соизволит зайти. И не факт, что завтра принесет морфин. Выключила газ. Вернулась в комнату. Значит, сегодня нельзя, иначе ночь и завтрашний день превратятся в кошмар. Нужно терпеть. Но как? Как? Как? Собрав волю в кулак, поднялась из-за стола. Начала заправлять постель, отдергивать шторы — когда двигаешься, не так тяжело. Включила радио — все веселей. Вот диктор закончил зачитывать прогноз погоды, заиграла музыка, и по комнате поплыл нежный голос Валентины Толкуновой: «За око-о-шком света мало. Белый снег валит, валит…» В груди защемило. Дина села на стул, заворожено слушая незамысловатые строки. По щекам сами по себе заструились слезы, но она их словно не замечала. Заглядывая потертую столешницу, с удивлением и горечью подумала: «А ведь и я так… уж не катаюсь… Только саночки вожу». Папа… папа… почему ты так рано ушел? Если бы ты рядом, разве стала бы она жить так как живет сейчас? И жизнь ли это вообще? Как же мне тебя не хватает! Это я виновата! Я! Не уберегла… не смогла… — Прости меня, папочка! — прошептала она. — Прости. …Мама. Она ее почти не помнила, так… какие-то обрывки: солнце, ярко-синее платье, светлые волосы. Запомнилась толпа в черном, длинные столы, уставленные тарелками с рисом и пирожками. Сколько ей тогда было лет? Наверное, лет пять. Да, так и есть, пять или около того. Она сидит, ерзая, на жесткой табуретке рядом с отцом, жует блин и не понимает, почему папа все время молчит, а какая-то чужая тетя в платке гладит ее по голове и называет сироткой. Вечер. Они с папой едут домой на такси, и она с интересом рассматривает проносящиеся мимо дома. Иногда дергает отца за рукав: «Папа, смотри, как красиво!» Отец кивает, не поворачивая головы. Дома все также молча раздевает ее, укладывает в постель, хотя спать еще рано. Почему-то у него красные глаза. Непривычно тихо: не работает ни телевизор, ни радио. Большое зеркало в прихожей зачем-то закрыли простыней — совсем не красиво! Дина болтает ногами под одеялом и спрашивает, когда вернутся мама — без мамы скучно! Папа резко отворачивает и плечи его резко вздрагивают. Не оборачиваясь, говорит, что мама улетела на небо. Наша мама космонавт? Да. Ну, хорошо. Удовлетворенная ответом, она просит почитать книжку. Отец молча целует дочку, укрывает одеялом и гасит свет — спать. Надувшись, Дина укрывается с головой и подсматривает сквозь щелку. Видно, что папа зажег свет на кухне и сидит там. Устав ждать, от скуки она засыпает, обняв жёлтого жирафика. Утром приходит бабушка — папина мама. На ней черная юбка, черная кофта, голова повязана платком — тоже черным. Она сует Дине леденцового петушка. Та сразу начинает грызть брусничный гребень и просит включить телевизор — там с утра мультики! Отец хмурится, молчит, бабушка шикает на Динку и толкает в комнату: иди, поиграй. Взрослые уходят на кухню. Говорят сначала спокойно, потом все громче, громче. Дверь закрыта и слов не разобрать. Слышно только «отдай мне», «не справишься», «не отдам», «никто не пойдет из-за нее», «еще молодой», «перестань, я сказал». Жалобно звенит стекло, хлопает входная дверь, — бабушка уходит не прощаясь. Заинтригованная, Дина заходит на кухню, продолжая мусолить петушка. Отец курит в открытое окно. Заметив дочку, тушит сигарету: — Собирайся. Пойдем в парк. В парке она долго бегает по аллеям, попутно собирая разный растительный мусор: веточки, листики, цветочки. Потом отец катает ее на карусели. Ветер свистит в ушах, она, крепко вцепившись в поручень, хохочет от удовольствия — быстрей, еще быстрей! Папа крутит изо всех сил, она вопит от восторга, а на лице отца ни тени улыбки. …Вечер. Окна покрыты узорами, и сейчас они не белые как днем, а ярко-розовые. Как же хочется подойти, посмотреть поближе! Но Евгения Михайловна ни за что не позволит: там сквозняк, лежи! Евгения Михайловна няня, она появилась совсем недавно, когда у Дины в садике заболела голова. Воспитательница положила ее в спальне, поставила градусник и ушла звонить папе. Папа приехал перед ужином, помог одеться и на руках нес до дома. На следующий день пришла врач, сунула в рот ложку и сказала, что это гланды. Врач ушла, а в их квартире появилась Евгения Михайловна. Она большая, толстая и ужасно старая. У нее морщинистые лицо, руки, она носит очки на тесемочке, а в волосах переливается красивый гребень. Вот бы потрогать, примерить, но ведь не даст. Евгения Михайловна приходит очень рано. Громко здоровается, шумно моет руки. Отец, уже одетый, спешно целует дочку и уходит в свою мастерскую. И Дина остается с няней на целый день. Как скучно: телевизор смотреть нельзя — глаза испортишь, к окну подойти нельзя — тебе что сказали? Лежать в постели. Вот и лежи. Евгений Михайловна целыми днями вяжет шапочки, носки, попутно рассказывая Дине, что ее внуки никогда не пьют холодную воду, мороженое едят только летом и потому у них не бывает ангин. Можно подумать! Иногда читает книгу русских народных сказок. Вообще-то все эти сказки Дина знает уже наизусть, но делать нечего, приходится слушать. Ко всему прочему няня заставляет Дина есть яйца всмятку и пить теплое молоко с медом и маслом. Девочка с тоской смотрит в стакан: конечно, опять пенка. Вылить бы его, но Евгения Михайловна начеку. Задержав дыхание, Дина выпивает молоко. Пенка прилипает к языку, — фу, гадость! А еще эти полоскания ужасно соленой водой с йодом. И шарф колет. Узоров на окне уже почти не видно. Няня зажигает свет и беспокойно смотрит на часы. Дина слышит звук поворачивающего ключа и выпрыгивает из постели. Ура, наконец-то! Как есть — босиком, в пижаме — бежит навстречу отцу и прыгает ему на шею. — Как дела? — папа целует ее макушку. — Почему босиком, пол же холодный. Подожди… Иди, обуйся, я пока пальто сниму, — он бережно опускает дочку на пол и поворачивается к стоящей в дверях няне. — Добрый вечер, Евгения Михайловна. Как день прошел? Дина бежит обратно в комнату и юркает под кровать: где же тапки? Куда подевались? А, вот они! Между тем няня докладывает, что все хорошо, но Дина плохо кушает и совсем не хочет полоскать горло. Дина выныривает из-под кровати, показывая за спиной няни язык. Потом надевает тапочки и бежит к отцу. — Спасибо, Евгения Михайловна. Возьмите, пожалуйста, — отец отдает ей деньги. Няня благодарит и уходит. — Ты чего? Соскучилась? — Дина кивает, прыгая вокруг отца. Тот не спеша вешает пальто, берет сумку. — Пошли на кухню. Дина нетерпеливо вертится возле стола: интересно, что в сумке. Снова молоко и хлеб или что-то еще?. Отец неторопливо достает запотевшие бутылки, батон и… что это? Сгущенное молоко с какао! Папа видит ее светящиеся глаза. — Завтра Евгения Михайловна сварит тебе кашу со сгущенкой. — и тут же добавляет строгим тоном. — Но только если будешь пить молоко и полоскать горло. — Хорошо, хорошо, хорошо! Конечно, она согласна. В комнате папа садится в кресло, Динка устраивается у него на коленях, и он начинает рассказывать про работу, кормушку для птиц, у которой видел синичек. Дина дремлет, убаюканная его речами. Отец осторожно касается губами ее лба. — Опять температура. Пошли-ка в постель. Как хорошо, как прохладно! Она засовывает руки под подушки, водит ими простыне, представляя себя на море. Настойчивый звонок в дверь заставляет сжаться. Отец идет открывать. Она прячет голову, натягивая сверху одеяло. — Диночка, просыпайся, — папа легонько хлопает ее по одеялу. — Пора укольчик делать. Запахло больницей. Набрав в грудь побольше воздуха, она начинает отчаянно реветь, выглядывая из-под подушки. Вредная тетка не обращает на ее ор никакого внимания. — Разденьте, пожалуйста, ребенка. И папа покорно стаскивает одеяло, приспускает штанишки. Медсестра уходит, а Дина все еще плачет: не от боли — от обиды. — Ну чего ты? Диночка, саулетай, хватит, — папа берет ее на руки и ходит по комнате. — Ну, успокойся. Знаешь, скоро Новый год. Если будешь полоскать горлышко и делать уколы, то скоро поправишься, и мы с тобой пойдем в театр на Елку. Там настоящие Дед Мороз и Снегурочка. Мы тебе сошьем красивый костюм. Ты кем хочешь быть? Дина перестает всхлипывать и внимательно смотрим на отца: — Снезынкой. — Ну вот, поправишься до праздников, и пойдем. Будешь Снежинкой — самой-самой красивой. А сейчас знаешь что? — папа подходит к полке и достает какую-то книгу. — Давай с тобой про Новый год почитаем. Дина с сомнением смотрит на книгу — что может быть интересного там, где нет картинок? Отец между тем усаживает дочку рядом с собой и, найдя нужную страницу, начинает читать. И она как наяву видит высоченную — до потолка — елку, свечи, золоченые орехи, подвешенные на нитках, гирлянды из цветной бумаги… — Я тоже хочу елку с яблоками и орехами! — заявляет Дина отцу. Папа смеется. — Яблок не обещаю, а орехи будут. И ведь правда были. Отец сдержал обещание: принес орехи, крохотные гвоздики и тончайшую золотую фольгу. Дальше началось волшебство: папа открывает книжечку со сверкающими страницами и велит Дине дуть, она, хохоча, дует, и шелестящий листик ложится на стол; грецкий орех окунается в блюдце с молоком, затем кладется на фольгу и быстро заворачивается. Папа дает Дине сухую кисточку — обмахни! Она, затаив дыхание, водит мягким ворсом по блестящему шарику, и вот перед ней золотой орех! Дальше самое сложное: отец берет малюсенький гвоздик и осторожно вбивает в серединку ореха. Готово! Теперь осталось привязать нитку и можно вешать на елку. Сколько они сделали таких орехов? Не важно. Много. А еще вырезали и клеили гирлянды, ажурные снежинки, а перед самыми праздниками папа принес шоколадные конфеты в красивых обертках. Конечно, половину их Дина слопала сразу, но те, что удалось спасти, украшали елку, раскачиваясь среди игрушек. И на новогоднее представление в театр сходили. Дина была в белом парчовом платье, расшитом бисером. Его сшили костюмеры — знакомые отца. Остальным детям костюмы шили мамы… …Душный август. Уже начинают желтеть каштаны в парках. Дина большая — ей семь лет — и сегодня они с папой едут в ателье примерять школьную форму. Платье село как влитое — легкое, шелковистое, красивого шоколадного цвета. Дина крутится перед большим зеркалом, любуясь кружевным воротничком и манжетами. А еще есть два фартука с оборочками: белый и черный. Вот здорово! На обратном пути она скачет вокруг папы на одной ножке и уговаривает зайти в кафе-мороженое. Отец не соглашается: много дел, нужно еще в мастерскую заехать. — Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — канючит дочка. Наконец он сдается. В кафе сладко пахнет молоком и ванилью. Дина встает на цыпочки, чтобы видеть, как продавщица круглой ложечкой скатывает пломбирный шарик. Потом они сидят за столиком, папа пьет кофе и улыбается, глядя, как она ковыряет подтаявшую сливочную массу. Первое сентября. Утро. Дина, выпрямив спину, сидит на стуле. На ней отутюженная форма, туго накрахмаленный передник, белые гольфы. — Откинь голову. Она послушно наклоняется назад, и папа, разделив волосы на пробор, заплетает две тугие косички, делает крендельки с пышными бантами на концах. На школьной линейке Дина с интересом разглядывает будущих одноклассников и одноклассниц. Все нарядные, с цветами… и мамами. …После первого класса отец впервые повез ее на море. Сначала летели самолетом до Москвы, оттуда поездом до Симферополя. Папа делает наброски в блокноте, Дина смотрит на проносящуюся за пыльными окнами солончаковую степь, заросший серо-зеленый Сиваш, выстроившиеся в ряд плюшевые веретена кипарисов. Папа бросает взгляд на часы и захлопывает блокнот. — Пошли обедать. Вагон-ресторан находится посередине состава. Они проходят несколько вагонов — купейных, плацкартных — прежде чем добираются до нужной двери. Внутри несколько столиков, буфет. Отец заказывает две порции пюре с котлетой, чай и пирожное для Дины. Они пьют чай из стаканов в серебристых подстаканниках, и папа рассказывает про свою первую поездку в Крым. — Море! Море! — Дина возбужденно встает из-за стола и показывает за синюю полоску, мелькнувшую на горизонте. — Да сядь ты! — смеется папа. — Насмотришься еще на море. На привокзальной площади душно и жарко. Дина сидит в тенечке на лавочке, пока отец ловит такси. Рядом стоит чемодан и этюдник отца. Потом долгая дорога по серпантину и вот наконец они в доме отдыха. — Отдохнем или пойдем на море? — На море! Какое оно большое! И берегов не видно. Дина осторожно входит в воду, держа отца за руку. — Не бойся, здесь мелко. Она отчаянно барахтается, поддерживаемая отцом, потом, устав, греется на берегу, собирая камушки и любуясь папой. Как хорошо он плавает! Вот бы ей так. Наконец он выходит из воды. — Ну что, переодеваемся и на прогулку? Дина радостно кивает. Где они только не были за те две недели отпуска! Поднимались на Ай-Петри, гуляли по ботаническому саду, катались на теплоходе. Отец часто брал ее с собой на этюды, и, пока он рисовал, она срывала вощеные цветы магнолий или пыталась догнать юрких ящериц. Были после и другие поездки на море, но эта, самая первая, осталась в памяти как время неизбывной любви и счастья. … Во втором классе Дина была уже самостоятельной, чем очень гордилась. Конечно, ничего сложней картофельного пюре она не готовила, а одежду стирала «Вятка-автомат», но большего от нее и не требовали. Придя со школы, наскоро делала уроки и бежала во двор. Ближе к вечеру возвращалась, чтобы встретить папу с работы. Если папа задерживался, то сообщал об этом по телефону, и Дина коротала время с книгой или за просмотром телепередачи. В конце первой четверти папа стал задерживаться все чаще и чаще. Приходил иногда поздно, и Дина сквозь сон слышала его шаги, чувствовала, как он поправляет одеяло. Стал задумчив, рассеян, часто улыбался каким-то своим мыслям. В одну из пятниц отец неожиданно рано пришел домой. Папа был явно чем-то возбужден. — Возьми, отнеси на кухню, — он передает ей картонную коробку, перевязанную бечевкой, и позвякивающую сумку. Обескураженная Дина выставляет на стол несколько бутылок лимонада, минералки и вино. — Диночка, сегодня у нас будут гости. Гостья, — сам себя поправляет папа. — Приберись, пожалуйста, в комнате. Гостья? Интересно… Неожиданно сердце Дины сжалось в груди. Гостья… Часам к восьми на пороге возникла она. — При-и-вет! Я тетя Ира! «Не тетя, а тетка». У тетки яркий рот, рыжие волосы и пластмассовые серьги. И пахнет она приторно сладко, как болгарское варенье из роз. — Давайте к столу! — как-то излишне громко говорит папа. Все садятся, и он сам разливает чай. Дина без аппетита есть торт, запивает чаем сухой бисквит и смотрит на тетку. Та смеется, демонстрируя рот с золотой фиксой, качает ногой в капроновом чулке и задает Дине кучу глупых вопросов: «Ты в каком классе? Как учишься? Много четверок? А тройки есть? А за двойки папа ругает? А кем ты хочешь? Не знаешь?» и так далее. Вообще-то Дина хотела стать стюардессой, носить синюю форму и туфли на высоком каблуке, но тетке знать об этом необязательно. Папа пытается поддержать разговор: рассказывает про какие-то книги, журналы, вспоминает смешные случаи. Тетка снисходительно кивает, продолжая качать ногой, и снова и снова цепляется к Дине. Наконец чай допит. Папа достает бокалы, наливает тетке и себе красного вина, Дина цедит лимонад. Тосты, тонкие звон стекла. От усталости и скуки слипаются глаза. — Детское время истекло, — тетка улыбается и щурит глаза, становясь похожей на раскормленную кошку. — И в самом деле, Дина, уже поздно, — примирительным тоном говорит отец. — Иди, умывайся, чисть зубы и ложись. Она быстро выходит из-за стола, зажигает ночник и смотрит, как за матовым стеклом светильника плавают разноцветные рыбы. — Спокойной ночи, — папа поправляет одеяло, целует ее. От него пахнет вином и почему-то теткиными духами. — Спокойной, — бурчит Дина, не оборачиваясь. Отец целует ее еще раз и, вздохнув, уходит. А она продолжает следить за волшебными рыбами и, сама не заметив, засыпает. Дина просыпает от того, что хочет в туалет. В комнате совершенно темно, хотя папа никогда раньше не гасил ночник. Она шарит рукой по тумбочке в поисках выключателя и вдруг замирает. Там, за ширмой, громко и отчетливо скрипит диван. Но папа спит всегда спокойно… Скрип не стихает, и к нему добавляются какие-то странные звуки: как будто кто-то долго бежал и запыхался, следом стон, словно сильно болит живот, еще раз, и еще… Дина различает голос отца и этой тетки и скорей даже не понимает, а чувствует, что нельзя выдать свое присутствие. В туалет хочется все сильней, а диван продолжает скрипеть, словно по нему прыгают. Не в силах больше терпеть, Дина осторожно слезает с кровати. Пытается на ощупь найти тапочки. Скрип неожиданно стихает. Она встает, хочет выйти из-за ширмы, но цепляется ногой за рядом стоящий стул. Стул с грохотом падает, вспыхивает торшер, Дина испуганно выходит. — Ты чего? — папа вскакивает с дивана, быстро завязывая пояс халата. — В туалет хочу. — Ну, так иди. Она проходит, искоса поглядывая на разложенный диван. Тетка, выпучив глаза, смотрит на нее. И Дина замечает голые плечи, прикрытые одеялом. Вернувшись, Дина видит зажженный возле ее кровати ночник, — Ложись, — папа укладывает дочку, поправляет одеяло, целует. Дина устраивается поудобней и закрывает глаза. А отец все сидит, гладя засыпающую дочь по спине. Ночник, как и положено, горел до утра. Проснувшись, Дина сама нажала кнопку, остановив круговорот рыб. Постель на диване не убрана, а дверь в коридор плотно закрыта. Судя по голосам, взрослые на кухне. Дина слышит, как тетка что-то зло шипит, отец отвечает сначала спокойно, потом голос его начинает звенеть. Хлопает входная дверь — тетка уходит. Больше женщины в их доме не появлялись. …В седьмом классе Дина с ужасом заметила, как же быстро она растет: обувь приходилось покупать чуть ли не раз в пол-года, а юбки и платья укорачивались на глазах. Неужели превратится в каланчу и будет носить мужские ботинки? Конечно, папа тоже замечает эти метаморфозы — он же покупает одежду — но ничего не говорит. Лишь однажды они идут в гости к соседке, папа, наскоро выпив чаю, вспоминает, что ему нужно в мастерскую, а Дина остается. И тетя Валя неожиданно начинает говорить, что ты, мол, Диночка, скоро станешь взрослой, и ты должна знать… Дина с недоверием слушает ее рассказ: это все произойдет с ней? И это на много-много лет? И как с этим жить? Допив чай, Дина уходит домой. Услышанное не выходит из головы. Подумав и решив, что с этим ничего поделать нельзя, она успокаивается: живем дальше. В конце седьмого класса Дина стала девушкой. Что она тогда испытала? Тревогу, волнением, стыд. Едва дождавшись каникул, Дина тайком взяла у отца деньги, пошла в парикмахерскую и обрезала косу. Вернувшийся вечером папа остолбенел, увидев вместо девочки с косичками томную барышню с прической как у кинозвезды. — Тебе нравится? — спросила дочь, смущенно поправляя волосы. — Нм, –растерянно кивает отец. И только. Не сказать, чтобы ее внешность произвела фурор: многие девчонки старались выделиться из толпы, а кто-то и понравиться мальчикам. Но порой Дина ощущала себя старше одноклассниц. Однако это не мешало ей жить и учиться, все было как всегда… до поры до времени. В десятом классе она вдруг стала чужой. Все началось с писем в почтовом ящике. Даже не писем — записок, написанных печатными буквами и с ошибками. Что-то вроде «Да ты мне нравишся давай встречатся Костя». Дина вспыхивала от стыда, читая эти послания: кто посмел это писать? За что? Она часто проверяла почтовый ящик, быстро читала очередной любовный опус и бросала в мусор: не хотела, что об этом кто-нибудь знал. Потом на смену запискам пришли шоколадки. Первую обнаружил отец и полушутя-полусерьезно сказал, что, кажется, у Дины завелся поклонник. Шоколадки выкидывать было жалко, да и толку? Чуть позже любовная проза стала появляться на стенах подъезда. Был неприятный разговор с папой. Дина хорошо запомнила хмурое лицо отца и, главное, его спокойные голос с явными нотами упрека: что это? Кто это? Почему это? Она сказала, что ничего не знает. Кажется, поверил, но заставил все смыть. Мыть подъезд приходилось еще не раз. И это было не самое страшное. Самым страшным были ночные бдения поклонников. Кто были эти парни? Кто-то из параллельного класса, кто-то, по всей видимости, просто с района. Все якобы хотели с ней встречаться. Она верила и не верила. Ей просто хотелось, чтобы ее оставили в покое. В школе было еще хуже: Дина словно оказалась в вакууме. С ней перестали общаться девочки. Ну, как перестали: они кивали, отвечали на приветствия, но никогда не вступали в беседу, не звали в гости и часто — как ей казалось — смеялись за ее спиной. Чуть позже в портфеле, в оставленных на парте тетрадках Дина стала находить клочки бумаги с написанными на них эпитетами. «Шлюха» и «подстилка» были самыми безобидными. Ходить в школу стало невыносимо, но что она могла? До выпуска оставались считанные месяцы, впереди экзамены, которых Дина ждала как манны небесной: поскорей бы, поскорей бы, поскорей бы. Атмосфера всеобщей ненависти и презрения давила настолько, что порой казалось, что трудно дышать. Безвозвратно ушли в прошлое прогулки с подружками после школы, совместные походы в кино или на каток. После занятий она спешила домой, наскоро делала уроки и, чтобы хоть как-то отвлечься, читала. Читала все подряд, благо, книг в доме было много. Одной из этих книг был сборник рассказов А.Н. Толстого. Удивительно, но до этого она воспринимала этого писателя лишь как «папу» «Буратино». Рассказы читала выборочно, ориентируясь на название. «Гадюка», — в голове сразу всплыл детский рассказ Ушинского. «Интересно, про змей или нет». Оказалось, не про змей. Книга полностью поглотила ее: не только и не столько стилем и яркостью образов, сколько судьбой героини. «Это же про меня, — подумала Дина. — У меня так же. Почти». Как ни странно, но этот небольшой рассказ придал ей сил: героиня Толстого с ее трагической судьбой показала Дине: «Смотри, ты не одинока. Бывают события страшнее, чем у тебя. Ты справишься». А потом произошел тот случай с жирафиком. Главное, она сама не понимала, зачем как маленькая носит эту игрушку в школу. Наверное, потому что ей хотелось снова стать ученицей начальных классов и переживать только из-за техники чтения. Ну, как бы там ни было, после той драки все прекратилось: не было больше ни обидных записок, ни толп поклонников — все исчезло, будто его и не было. Наверное, другой бы человек на ее месте ощутил радость избавления, а Дина не чувствовала ничего, просто стало легче жить. Она понимала, что их с Моро — тогда Асланом — считают парой. Не сказать, чтобы он ей сильно нравился, но Дина чувствовала, что должна отблагодарить. Пошли в кино. Стали общаться: ничего серьезного, но она вдруг поймала себя на том, что часто о нем думает, радуется встречам. Ей просто было хорошо с ним. И на выпускной она пришла только потому, что он был там. Только ради этого. Дача… Как же она любила это место! Приглашая Моро, она хотела разделить с ним радость от окончания школы и заодно показать любимый уголок. Они славно тогда посидели. А те слезы… Она правда испугалась громовых раскатов и просто не могла взять себя в руки. Когда Моро вошел в спальню и начал ее утешать, Дина вдруг решила — неожиданно сама для себя — что это должно произойти сейчас. Она не думала, что все так… физиологично. Впервые увидев голого мужчину — живого мужчину, а не мраморную статую — Дина почувствовала такую неловкость, что от смущения закрыла глаза. Ей казалось, будто она подглядывает, видит что-то запретное. Частое дыхание, прикосновение чужих рук, стягивающих с нее одежду. «Ничего, это быстро. Все это проходят», — уговаривала она себя, сжавшуюся от стыда и страха. Он был нежен и, наверное, опытен. Дина чувствовала, что Моро боится причинить ей боль. Она старалась перебороть себя, пойти навстречу. Все произошло так быстро и так неожиданно. Жгучая боль, ужас, на мгновение охвативший ее. Секунду назад бывший нежным и осторожным, Моро вдруг превратился в настойчивого и властного. В тот момент в нем было что-то звериное. Замкнутый, молчаливый парень стал самцом, овладевшим самкой, и ей оставалось только покориться. Когда все закончилось, Дина, поборов оцепенение, встала и каким-то чужим, деревянным голосом сообщила, что пойдет в душ. Стоя под холодными струями, она смывала с ног кровь и плакала, тихо и безудержно. Жалела ли она о том, что произошло? Нет, рано или поздно это должно было случиться. Просто Дина вдруг осознала, что беззаботная пора закончилась безвозвратно, и ночь с Моро стала тем рубежом, водоразделом, за которым начинается новая, неизвестная жизнь. Когда слезы иссякли, она почувствовала такую усталость, что еле вышла из ванной. Поднявшись наверх, Дина молча легла на тесную для двоих кровать и тут же заснула. Утром оба делали вид, будто ничего особенного не произошло. Девушка понимала, что их отношения перешли на новую ступень, и не хотела пускать все на самотек. Поэтому решила пригласить Моро домой. Отец, узнав о госте, лишь удивленно поднял брови. Моро явился с букетом розовых пионов. Дина с улыбкой взяла цветы и пошла за вазой, представив мужчин друг другу. Во время чаепития разговор вел в основном папа. Вежливо интересовался, задавал вопросы, гость смущенно отвечал. Периодически, чтобы застолье не превращалось в допрос, отец рассказывал про какой-нибудь занятный случай. Рассказывал он мастерски, и дочь, слышавшая уже эту историю, вновь попала под его ораторские чары. В общем, вечер прошел неплохо, со стороны могло даже показаться, что за столом царила дружеская атмосфера, но Дина чувствовала холодность, сквозящую сквозь маску гостеприимства. Когда Моро ушел и Дина принялась убирать со стола, папа зашел на кухню и молча сидел, наблюдая, как дочь хлопочет возле раковины. Дина спиной чувствовала его изучающий взгляд, но вела себя как ни в чем не бывало. — Дина, — отец первым прервал молчание. — Этот… юноша… У вас с ним все серьезно? Что нужно было ответить на этот вопрос? Что сама еще не знает: серьезно или нет? Но это же глупость! Дина повернулась к отцу и, стараясь глядеть прямо в глаза, спокойно ответила: — Да. Серьезно. Наверное, папа услышал в ответе некий вызов. На секунду задумавшись, произнес: — Отношения между мужчиной и женщиной подразумевают ответственность… Ты понимаешь, о чем я говорю? — Понимаю! Он посмотрел на сжатые губы дочери. — Я надеюсь на твое благоразумие. Дочь кивнула и вернулась к посуде. Дальше были вступительные экзамены, потом институт: новые знакомства, лекции — все это захватило ее, завертело в круговороте новых впечатлений. С Моро — именно тогда он попросил называть его так — они встречались редко, и Дина даже подумала, что скоро их отношения сойдут на «нет». Но что-то удерживало ее от разрыва: он притягивал ее, заставлял скучать и после встреч с ним на душе было тепло и легко. Конечно, их свидания не ограничивались походами в кино или прогулками по парку. В выходные они ездили на дачу. Когда осень окончательно вступила в свои права, Моро затапливал в гостиной камин, Дина стелила на пол плед, и они, нежась в тепле, лежа смотрели на красновато-бурые стволы сосен и доцветающие на их фоне поздние хризантемы. Повестка пришла совсем неожиданно. То есть неожиданно для нее, Дины. Моро, вероятней всего, был к этому готов. Буднично, как о само собой разумеющемся, он сообщил о призыве и также буднично, без каких-либо эмоций, спросил, будет ли Дина ждать. Растерявшись, она сказала, что будет. На вокзал не пошла: Дина много раз видела солдат, стройными шеренгами вышагивающих по городу, все они были похожи друг на друга, и она не готова была видеть Моро таким же обезличенным. Не могла. Разлуку перенесла на удивление легко. Ну как легко? Конечно, скучала, но Дине не понятно было слово «ждать». «Ждет-пождет с утра до ночи, смотрит в поле, инда очи разболелись глядючи с белой зори до ночи» — так, что ли? Нет, Дина этого не понимала. Она жила, жила своей обычной жизнью, просто думала о Моро, писала письма — нечасто, но писала, — и, что самое главное, не впускала никого себе в сердце. А ведь были, были претенденты: красивые, богатые, из хороших семей. И, наверное, папа был бы рад видеть рядом с дочерью такого спутника, а не простого паренька из рабочей семьи. Но Дине они были не нужны. Иногда, когда становилось тоскливо и прогулки в веселой студенческой компании лишь раздражали, она вспоминала его походку, мимику, жесты: как он достает бумажник из кармана, как курит, как смеется. И эти стоп-кадры памяти грели душу. Незадолго до его возвращения Дину стали мучить мысли: каким он стал? Вдруг она ждет совсем другого человека? Что у них впереди? И чем больше она старалась отвлечься от этих дум, тем навязчивей и громче звучали они в голове. Когда принесли телеграмму о скором прибытии, сердце екнуло. Но, поразмыслив, решила не идти: там наверняка будут родители, сестра, еще куча друзей-родственников, а ей не хотелось никого из них видеть, не хотелось, чтобы ей задавали вопросы. Быть может, он обиделся. Но тогда ничего не сказал, просто позвонил через пару дней. А теперь все равно не узнаешь. И снова встречи, прогулки, редкие ночевки на даче. Все было также как раньше, да не так. Моро стал более замкнутым, иногда отвечал невпопад, витая где-то далеко, и в такие моменты Дина чувствовала себя ненужной. Когда четвертый курс был позади, и Дина маялась в душной Алма-Ате, Моро неожиданно предложил поехать на море. Нет, не на Черное или даже Азовское, а на Арал, в какую-то Богом забытую глушь. Поначалу Дина была обескуражена: Арал? Эта лужа? Ей в Крыму не все места нравятся, а тут вообще непонятно что. Но во взгляде парня читался вызов, и неожиданно она развеселилась. Эта была какая-то злая веселость: поеду! Назло тебе поеду! Предстоящая авантюра словно встряхнула ее: Дина снова почувствовала вкус к жизни, неимоверно сильно захотелось чего-то нового, доселе неизведанно. Все чувства обострились, будто между ней и миром убрали невидимое стекло. Возбужденная предстоящим путешествием, она начала лихорадочно собирать сумку: вот это платье, и еще вот это, теплую кофту, не забыть положить аптечку. Отец, узнав о Дининых планах, с минуту разглядывал дочь, словно проверяя, не сошла ли она с ума. Дина, взбудораженная, стояла напротив, нервно облизывала губы, уже готовая дать отпор любым возражениям. — Там очень жарко, — сказал наконец папа. — Постарайся не выходить днем на солнце и возьми защитный крем. Девушка, немного разочарованная такой реакций, лишь кивнула. До Аральска добрались без приключений. А вот потом началось самое интересное: они долго и упорно искали возле аэропорта попутку, идущую в сторону моря. Потом бросили эту затею и поехали на вокзал. Там им повезло больше: пока Дина, изнывая от жары, пыталась утолить жажду газировкой без сиропа, Моро уговорил какого-то водителя подбросить их до рыбацкой деревни. Глотать пыль пришлось несколько часов. За окнами один и тот же пейзаж: покрытая трещинами земля, песок, скудная травяная поросль. Поселок тоже не радовал живописностью: несколько жилых домов, рассыхающиеся под палящих солнцем лодки да парочка лениво жующих верблюдов. Поселились в заброшенном доме с еще крепкой крышей и стенами. Кроватей не было, поэтому спали на полу, постелив вытертые коврики. К вечеру изнуряющая жара уступала место холоду, и они с Моро спали, тесно прижавшись друг другу, под видавшим виды шерстяным одеялом. Сквозь незастекленный оконный проем был виден иссиня-черный купол неба, то здесь, то там рассекаемый падающими метеорами. — Вон еще одна звезда упала, — Моро неопределенно махнул кистью. — Ты загадала желание? Дина ничего не ответила. Ей не нужны были никакие желания. Она просто чувствовала себя счастливой здесь и сейчас. И это ощущение спокойного счастья не могли развеять ни горькая колодезная вода, ни жара, ни скрипящий на зубах песок. Не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем, а жить здесь и сейчас. И это чувство не покидало ее всю их поездку. Иногда ей даже казалось, что эта деревушка, и эти саманные домики и их с Моро непритязательный быт были всегда. Рано утром, когда солнце показывало из-за горизонта край ярко-розового диска, они с Моро шли на море, кутаясь в мохнатые полотенца. Солнце тем временем поднималось все выше, бледнело и вскоре превращалось в белый раскаленный шар. Они бросали вещи на уже успевшие нагреться камни и заходили в мутную, крепок пахнущую йодом и солью воду. Купались до изнеможения. Потом, наскоро одевшись, брели по усыпанной ракушками и камнями пустыне мимо стоящих на вечном приколе ржавых лодок и кораблей. Она потеряла счет дням, поэтому, когда Моро сказал, что через два-три дня они должны уехать, Дина оказалась совсем не готова к такому повороту событий. Как, так быстро? Уже? Конечно, спорить было глупо, да и к чему? Моро ждала работа, ее институт. Через четыре дня, утром, сложив нехитрые пожитки, они сели в старенький УАЗик и отбыли в сторону города. Дина с грустью смотрела на удалявшуюся деревушку, пока та не слилась с желто-серой пустыней.

***

После возвращения с моря их отношения стали не то чтобы натянутыми, а, скорей, отстраненными. Былого половодья чувств не было и в помине. Дине казалось, что Моро тяготится её обществом: он стал редко звонить, дома его тоже было не застать. Мирка, которая в отсутствие родителей часто поднимала трубку, говорила, что брат ушёл «по делам» или «на важную встречу». Всё это, конечно, сильно задевало самолюбие. Из-за поездки в Аральск Дина безнадёжно опоздала в институт, и теперь напротив её фамилии вырос длинный хвост пропусков по неуважительной причине. Отец недовольно молчал, рассчитывая, по-видимому, на её благоразумие, но у Дины не было сил на хождение в деканат и написание объяснительных. Она пыталась чем-то занять себя, как-то отвлечься: помогала папе оформлять картины, ездила с корреспонденцией в Союз художников, ходила на выставки каких-то знакомых и приятелей отца, но уязвленная гордость по-прежнему не давала покоя. В начале октября Моро пригласил её на встречу. Встреча как встреча: побродили по золотистым аллеям парка Горького, посидели на лавочке, выпили кофе. Говорили на темы, которые люди обсуждают, когда сказать друг другу нечего: вот, мол, уже осень, скоро зима, — как время летит! А на море ещё тепло. К Новому году нужно купить новые игрушки, а то многие разбились. Интересно, рано в этом году выпадет снег и долго ли пролежит? В общем, пустая, ни к чему не обязывающая болтовня. Когда, казалось, все темы были исчерпаны, повисло неловкое молчание. Неожиданно Моро заговорил первым: — Дина, — голос был хриплым, — я уезжаю в Москву. Устроюсь там на работу. Не могу здесь больше. Тяжело с ними. «С ними». Дина поняла, что говорит он о родителях и о том, что её с собой не зовёт. К горлу тут же подкатить комок обиды, а глаза набухли слезами. — Когда вернёшься? — спросила она как можно спокойней. Парень внимательно посмотрел ей в глаза. — Не знаю. Это все. Извини. На лице девушки мелькнула усмешка. — Хорошо, что сказал. Что ж, всего хорошего тебе. Я пойду. Провожать не надо. Развернулась, пошла мимо строя желтеющих тополей, изо всех сил сдерживаю слезы. Медленно, обычным прогулочные шагом, мимо влюблённых парочек, мам с детьми, пенсионеров с собаками, чтобы никто-никто не обратил на неё внимания.Она шла и думала, что всем заметны её покрасневшие влажные глаза, и что к вечеру невыплаканные слезы обернутся головной болью, и нужно будет пить таблетки, чтобы папа ничего не заметил, а сейчас надо найти такси и отправиться домой, где никого нет, и, закрывшись в ванной, наплакаться всласть. Дина шла, чуть запрокинув голову, чтобы предательские слезы ненароком не выкатились из глаз, и ждала, что сейчас Моро догонит её и скажет, что, конечно, им нужно ехать вместе, и он все устроит. Не догнал. Следующие несколько дней Дина бесцельно слонялась по городу, имитируя бурную деятельность. По вечерам с притворной беспечностью рассказывала отцу о фильмах, идущих в кинотеатрах, школьной подружке, встреченной возле универмага, и тому подобной ерунде. На третий или четвёртый день терпение отца лопнуло. — Сегодня звонили из деканата, — спокойно сообщил он, размешивая сахар в кружке. — Если ты не сдашь все задолженности, тебя отчислят. Фальшивая улыбка медленно сползла с лица Дины. Повисло неловкое молчание, лишь мерно звякала ложечка, задевая край чашки. — Ты институт собираешься оканчивать? Дина напряжённо молчала. Вдруг в чай упала капля, вторая расплылась бесцветной кляксой по бумажной салфетке. Сама того не ожидая, девушка зарыдала, уронив голову на сложенные руки. Вся боль, обида, гнев, накопившиеся за эти дни, вылился в малосвязный поток слов, перемежающийся слезами и всхлипами. Когда истерика утихла, мужчина, угрюмо слушавший эту исповедь, подошёл ко всё ещё плачущей дочери:. Неловко, будто стесняясь, погладил вздрагивающие плечи. — А любовь короткая… стометровочка. Иди, умойся холодной водой и ложись спать, завтра все решим. Дина с благодарностью посмотрела на отца, почувствовав на душе необычайную лёгкость. «Камень с души упал», — мелькнула в голове перед сном. В ту ночь впервые за много дней ей ничего не снилось. Проснулась она ближе к обеду. Отец уже ушёл в мастерскую, оставив на столе деньги и записку с просьбой купить молока, яиц и что-нибудь к чаю. Неумытая, в пижаме Дина подошла к окну и выглянула во двор. На душе было легко и радостно от того, что не нужно больше изворачиваться, лгать, чувствуя себя при этом последней дрянью. «Хорошо, что у меня такой папа», — подумала она, направляясь в ванную. Пока умывалась, вспомнился Моро, и на душу наползла тёмная тучка. «Ничего. Живём дальше», — попыталась отогнать ядовитые мысли Дина. Вытерев лицо, отправилась готовить завтрак. День пролетел в хлопотах: найти, купить, приготовить. После ужина на семейном совете решили, что нужно взять академ, а чтобы время зря не терять, Дину оформят ассистентом художника, будет помогать отцу решать орг. вопросы: и ей хорошо, и ему польза. Дина с рвением взялась за новое дело: за день она могла побывать в багетной мастерской, Союзе художников, магазине канцтоваров, на почте. Плюс ещё домашние обязанности. К вечеру девушка валилась с ног, чувствуя себя страшно усталой, но счастливой. Отца такие перемены в дочке радовали: Динка снова была похожа на ту девчонку с косичками, день-деньской прыгавшей через скакалку и игравшей с подружками в мяч. Впрочем, радость была недолго. Вскоре Дина стала задумчивой, даже несколько заторможенной: не всегда отзывалась, когда её звали, часто отвечала невпопад. Стала хуже спать: полночи вертелась в кровати, а утром кое-как вставала на работу. Теперь они много времени проводили вместе в мастерской, и перемены в поведении дочери не могли его не пугать. Дальше — хуже: к рассеянности и сонливости прибавилась потеря аппетита. И без того стройная Дина не то что похудела — осунулась. Уговоры поесть и лечь пораньше ни к чему не приводили. Встревоженный отец перебрал в памяти знакомых врачей, которым можно было бы показать дочку. Один из дней выдался не очень забитым, и девушка, управившись с делами, поехала домой, Карим Курметович же задержался в мастерской. Вернувшись, он застал дочку, сидящую за кухонным столом с опухшими от слез глазами. Взял стул, молча сел рядом. — Пап… — голос Дины прервался. Отец терпеливо ждал. Она набрала в грудь воздуха. — Я беременна и буду рожать. Мужчина медленно встал. — Давно? — только и смог выдавить он. — Почти два месяца… — Он знает? Девушка отрицательно помотала головой и заплакала, тихо и безудержно. Отец положил руку на плечо: — Пошли спать. Известие о Дининой беременности, конечно, обескуражило отца. Совсем не так Карим Курметович представлял будущее дочери. Его воображение рисовало Дину, молодую, красивую, в белом платье с длинной фатой. Он видел её со светящимся от счастья лицом рядом с солидным молодым человеком, за которым дочь будет как за каменной стеной. Ладно, пусть рядом с Динкой был бы этот… Аслан, пусть! Но сначала ЗАГС, цветы, торжество, а уж потом дети. А теперь ни свадьбы, ни печати в паспорте, зато есть живот, который будет расти не по дням, а по часам. И любопытные взгляды соседей, куда без этого. Впрочем, соседи и иже с ними его мало волновали, главное было позаботиться о Дине и ребенке. С дочкой Карим Курметович договорился о том, что в мастерскую она будет приходить на час позже, а уходить на час раньше. Растворителей и прочей химии больше не касается, занимается исключительно бумагами. Сложнее обстояло дело с питанием: Дина по-прежнему мало ела, с отвращением смотрела на говядину, которую отец втридорога покупал на рынке, зато за обе щеки уплетала гранаты и пила много кумыса. Но еда это не главное. Главное, что его девочка стала снова улыбаться, перестала плакать по ночам и по несколько раз в день проверять почтовый ящик. В ноябре зачастили дожди, зима неуклонно приближалась. Пришло время доставать из шкафа теплую куртку и свитера. Погода менялась десять раз на дню: утром могло светить яркое солнце, а к вечеру небо заполоняли кучевые облака, несущие холодный осенний дождь. Вот под такой дождь в середине ноября и попала спешащая домой Дина. Зонта, разумеется, с собой не было: понадеялась на утреннее солнце и прогноз погоды. Пока добежала до подъезда, промокла до нитки. Дома переоделась в сухое, выпила горячего чаю — чтобы согреться, вроде бы помогло. К вечеру, однако, заболела голова. Встревоженный отец принес градусник: ртутный столбик остановился на отметке 38,5 С. Сбили цитрамоном, но ночью Дину снова бросило в жар, заболело горло. Врач из поликлиники, выслушав и осмотрев пациентку, поставил диагноз «грипп» под вопросом. Узнав о беременности, помрачнел и посоветовал после выздоровления обратиться в женскую консультацию. Обычно гриппом и простудой Дина болела легко, но в этот раз привычный уклад дал сбой. К концу недели, когда девушка пошла на поправку, сильно заболело горло. При глотании казалось, что в миндалины затолкали битое стекло. Традиционные полоскания с солью, содой и йодом помогали мало, к тому же вновь начала подниматься температура. Карим Курметович, видя страдания дочери, не стал вызывать участкового терапевта, а отвез к знакомой ЛОР-врачу. Пожилая немка долго рассматривала Динино горло, хмурясь, щупала лимфоузлы, а после осмотра, о чем-то размышляя, барабанила сухими пальцами по столу. — Без антибиотиков тебе нельзя, — изрекла она наконец. — Но и антибиотики тоже не всякие можно. Срок у тебя приличный, но лучше перестраховаться. Ангина это не шутки, на сердце может осложнение дать. Будешь пить вот этот препарат, он пенициллинового ряда, тебе можно. Два раза в день после еды. Все, иди. Те таблетки и правда помогли. Вскоре ушла слабость, боль в горле, Дина смогла нормально есть. Ее радости не было предела: теперь все хорошо, подождать еще несколько месяцев, и родиться ребенок, а там… Должен же он когда-то вернуться? Через недели полторы после выздоровления девушка подбежала к спокойно смотревшему телевизор отцу: — Папа, вызывай «Скорую»! Глянув на побелевшее лицо дочери, Карим Курметович молча набрал «03». Медики приехали через сорок три минуты — она засекла. Спокойно расспросили про самочувствие, срок беременности, ее желанность, после велели собрать смену одежды и не забыть паспорт. После не спеша ехали по городу, словно это не карета «Скорой помощи», а автобус. В приемном отделении, наскоро заполнив документы, Дину увели в смотровую. Вердикт был неутешителен — нужна операция. — Нет! — она заливалась слезами, измотанная усталостью и страхом. — Ты понимаешь, что можешь истечь кровью? И что мы потом делать будем? — Пожалуйста… — почти молила Дина. — Ладно! — нехотя согласилась врач, — Сейчас возьмем анализы, поставим капельницу. Но если к утру кровотечение не закончится, утром без разговоров на чистку. Понятно? Девушка с благодарностью кивнула. После сдачи крови Дину провели в большую палату, в которой почему-то никого не было. Поставили капельницу, выдали стопку пожелтевших пеленок, велев звать медсестру, если станет плохо. Ночь прошла в какой-то полудреме: сильно хотелось спать, кружилась голова, но от страха и переживаний заснуть никак не получалось. Когда за окном густо-синяя тьма сменилась серостью утра, в палату вошел врач. Посмотрел на бледное Динино лицо, полистал историю и велел идти за ним. Девушка с бьющимся где-то в горле сердцем послушно отправилась следом. Через несколько минут был вынесен безапелляционный приговор: на стол! На ватных ногах Дина вышла в коридор, раздавленная свалившимся на нее горем. На встречу дочери шагнул приехавший ни свет ни заря отец. — Папа! — повиснув у него на шее, зарыдала Дина. — Папочка!.. Следующие минуты после долго снились ей в ночных кошмарах. Длинный, бесконечно длинный голубой коридор с множеством дверей по бокам. Заспанные женщины в цветастых халатах с выпирающими животами, смотрящие на нее, Динку, со страхом и жалостью. Ее собственный, захлебывающийся от слез, голос. Поворот, упирающийся в стеклянные двери с красной надписью: «Малая операционная. Вход воспрещен». Странно, она не помнила, как оказалась внутри, память запечатлела лишь небольшую холодную комнату с белыми кафельными стенами и высокой черной кушеткой. В операционной было человек пять. «Зачем так много?», — мелькнуло в голове. Пахло спиртом, перекисью и еще чем-то, напоминающим аскорбинку. Дину, переодетую в безразмерную сорочку, уложили на стол. Руки привязали ремнями к специальным подставкам, поставили капельницу. Девушка повернула голову. У стены равнодушно и деловито звякала чем-то медсестра, колдуя над круглыми металлическими коробками. — Считай вслух! — Дина почувствовала, как к лицу прижимается плотная резина. Стало тяжело дышать, голова закружилась. Девушка замотала головой, пытаясь сбросить с лица маску. Последнее, что она увидела: облетевшие кроны тополей на фоне ярко-синего неба. «Где я?», — не сразу поняла Дина. Гул женских голосов, стоны, смех. — Оклемалась? — над ней склонилось чье-то лицо. — Долго же ты спала. — Что… что случилось? — Ты что, не помнишь ничего? — незнакомка удивленно подняла брови. — Крепкий же наркоз тебе дали. В больнице ты, где же еще?! Память понемногу возвращалась: вспомнился командный голос анестезиолога, чьи-то сильные руки, прижимающие к столу, голые ветви дерева за окном. — Сейчас доктора позову. Просили сказать, когда ты проснешься. Сильно болел живот. С трудом Дина повернулась на бок, оглядываясь вокруг. В палате почти не было свободных мест. За те несколько часов, что она провела без сознания, соседние койки оказались заняты разновозрастными женщинами. Кто-то обсуждал детей, мужа, кто-то лежал со страдальческим выражением лица, тихо постанывая, кто-то, смеясь, рассказывал забавную историю. «Абортницы», — поняла Дина. — Дина Каримовна, — девушка повернула голову на голос. Перед ней стоял утренний врач. — Все нормально. — Что? — не поняла она. — Операция прошла нормально. Вы знаете, Вам очень повезло. — Повезло? — голова была необычайно легкой, но поднять ее она не могла. — Откажись Вы ехать в больницу или от операции, Вы бы погибли. Новость о возможной смерти не вызвала в ней никакого отклика. Она не чувствовала ничего, кроме огромной, давящей тяжести, будто на место сердца положили обернутый войлоком камень. — Что… дальше? Врач пожал плечами: — Будем наблюдать. Лечить. Да Вы не переживайте! Посмотрите, вон сколько после такой же операции. Все у Вас будет нормально. А пока побольше отдыхайте. Медик вышел. Возле койки вновь появилась недавняя собеседница. — Повезло тебе, — женщина поправила поясок халата. — Под наркозом делали. А мы все чувствовали. Что у тебя лицо как на похоронах? Завтра-послезавтра выпишут, и заживешь как раньше. Отвечать, а тем более спорить сил не было. Перед глазами стоял Моро, в черной куртке, на фоне золотистой листвы парка. «Где ты?! — комок обиды встал в горле. — Почему тебя нет рядом?!» На тумбочку со стуком поставили бутылку с темно-вишневой жидкостью. — Это тебе отец передал, — пояснила санитарка. — Завтра, если разрешат ходить, сама к нему выйдешь. Гранатовый сок Дина выпила равнодушно — он не был ей уже нужен. Ей ничего не было нужно. Между ней и миром выросла невидимая, но крепкая стена. На следующий день разрешили ходить. В коридоре, низко опустив голову, сидел отец. Услышав шаги, обернулся, взял за руку, усадил рядом. Молчали. — Спасибо за сок, — говорила через силу, нужно ведь как-то начать разговор. Он молча покивал в ответ, продолжай изучать напольную плитку. — Пап… — Дина осеклась. Снова неловкое молчание. — Пап, скажи, ты заплатил за наркоз? Все тот же устремленный в никуда взгляд, напряженная поза. — Я не мог допустить, чтобы тебе было больно. Дина почувствовала, как давивший на грудь камень стал легче. — Там в сумке бульон. Иди поешь, пока горячий. Еще соку принес. Врач сказал, тебе полезно, гемоглобин поднимает. Иди. Поднялись. Отец с грустной улыбкой погладил ее по голове, как будто она была маленькой. — Я завтра приду. Не скучай. Больничные дни были похожи один на другой: утром палата пустела, но к обеду заполнялась новыми постоялицами, и так почти каждый день. Женщины менялись, одна лишь она продолжала лежать: бесконечные анализы, уколы, капельницы. Так продолжалось почти две недели. Наконец лечащий врач, просмотрев ворох бумаг из лаборатории, сказал, что можно готовиться к выписке. Радости эта новость не вызвала, впрочем, как и огорчения. За день до выписки, Дина, выйдя в коридор, увидела фигуру отца. Он стоял возле ординаторской спиной к ней. Рядом стоял Динкин лечащий врач. — У нее все нормально будет? Слышно было не очень хорошо, но слова можно было разобрать. Девушка, не сводя глаз с говорящих, опустилась на скамейку, стараясь остаться незамеченной. Врач пожал плечами: — Угрозы для жизни нет. Она вовремя была госпитализирована. — Да, это да… — Дине показалось, что голос отца звучит неуверенно и как-то встревожено. — Я хотел спросить про другое… Эта операция… Словом, у Дины могут быть дети? Девушка вся превратилась в слух. Пауза, показавшаяся Дине вечностью. — Понимаете, — начал медик осторожно, — теоретически у Вашей дочери, конечно, еще могут быть дети… Однако прерывание беременности, тем более первой, как у нее, часто приводит к бесплодию. К тому же учитывая срок… В общем, велика вероятность, что Ваша дочь будет бездетной. Сердце на секунду замерло, а затем гулко забилось где-то в горле. Медленно, чтобы не шуметь, Дина поднялась и неслышно вошла в палату. В голове назойливо крутилось «не будет, не будет, не будет». Легла, уткнувшись в подушку, и заплакала, вздрагивая всем телом. Слезы вскоре иссякли. Сильно болела голова, будто ее сдавили тугим обручем. В палату заглянула санитарка: — Дина, к тебе папа пришел. Иди, он тебя в коридоре ждет. Девушка лишь кивнула. Через силу поднялась. Умылась холодной водой. Конечно, глаза остались красными. Дина поправила волосы и нехотя вышла в коридор. Отец поднялся ей навстречу: — А я тебя уже заждался. Что у тебя с лицом? Ты что, плакала? Дина махнула рукой. — Садись. Потерпи немного, скоро домой поедем. Я сегодня разговаривал с твоим лечащим врачом, — Дина вздрогнула, — он говорит, что опасность миновала и тебе можно возвращаться к обычной жизни. Знаешь, у меня в планах заняться «мокрой» акварелью, хочу потом выставку организовать. Поможешь? — Помогу. — Ну вот и хорошо, — он поцеловал ее в макушку. — Бумага, стекло — все уже есть. Выписка у тебя завтра. Отдохнешь немного, и начнем.       

***

И правда, выписали ее на следующий день. Домой добирались на такси. Квартира, казавшаяся одновременно и непривычной, и знакомой до боли. Потекли рабочие будни. Отец дни напролет проводил в мастерской за написание натюрмортов. Дина занималась организационными вопросами, и это хоть немного помогало отвлечься от гнетущих мыслей. К декабрю цикл картин был закончен. Папа предложил отметить этот день в теплой домашней обстановке, заказав в кулинарии готовые блюда. С пыльных антресолей было извлечено коллекционное вино. Когда за окнами сгустились серо-голубые сумерки, Дина, охмелев, решила спросить то, что мучило ее уже давно: — Пап, я вот маму совсем не помню… Так, какие-то обрывочные воспоминания. Почему она так рано умерла? Что случилось? И…еще… почему у меня нет никого? Я имею в виду братьев, сестер. Карим Курметович хмуро потер переносицу. Дине, чувствуя неловкость, потупила взгляд, машинально заплетая в косички бахрому скатерти. Пауза затягивалась. — Извини, — девушка первой нарушила молчание. — Нет, все нормально, — отец устало потер глаза. — Это хороший вопрос. Понимаешь, Таня, твоя мама, она родом из Ленинграда. Мы с ней ровесники — она тоже сорокового года рождения. Отец снова задумался. Дина молчала, боясь нарушить ход его мыслей. — Когда началась война, они остались в городе. Эвакуироваться удалось только в сорок третьем. Отец — твой дедушка — к тому времени уже погиб на фронте, а многочисленная родня: бабушки, тети, дяди, сестры, братья, — все умерли. Кто от голода-холода, кто при обстрелах погиб. Да… Таня, конечно, мало что помнила. Запомнила только, как ехали в Казахстан. Долго ехали. Часто останавливались, и тогда мать — твоя бабушка, оставляла их с братом одних в вагоне и куда-то уходила. Наверное, за едой или кипятком. Мама твоя рассказывала, что на вокзалах было очень шумно, а они с братом забьются в угол и плачут… Боялись, что мама опоздает и поезд без нее уедет. Но ничего, добрались до Алма-Аты. Тут их поселили в полуподвальном помещение. Таня рассказывала, что ее удивило, что тут тихо и еще, как тут много еды, — отец горько ухмыльнулся. — Много еды! Я сам помню, как в детстве все время хотелось есть, но для нее, дитя блокады, даже тот скудный паек был роскошью. Жили они, как я уже сказал, в цокольном этаже, почти подвале. Сыро там было, дом к тому же в низине стоял. От этой сырости они с братом постоянно болели. Неудивительно: маленькие, истощенные… В сорок пятом сначала брат, а потом и Таня слегли… Дифтерия. Танечке уже пять было, она рассказывала, что хорошо помнит, как сначала немножко болело горло. Потом стало трудно глотать. Потом дышать. Болезнь не сразу распознали, думали, ангина. Лечили компрессами. После, когда им с братом совсем худо стало, отвезли в больницу, — отец снова нахмурился. Дина слушала не перебивая. — Брат из больницы не вышел… Танечка… она, когда про это рассказала, плакала сильно. Сама выкарабкалась. Почти месяц в больнице пролежала. Болезнь победили, а вот осложнения… Ну а дальше все как у всех: школа, училище. Очень ей нравилось шить, в детстве, говорила, всегда сама куклам платья шила. Познакомились мы с ней в общей компании на танцах. Стали гулять. Она такая тоненькая была, светленькая, кожа белая и румянец такой нежный. Кто ж знал, что и бледность, и румянец это последствия проклятой дифтерии. Встречались мы недолго. Я понял, что жить без нее могу. Пошел просить руки к ее маме. Та в слезы: единственная дочь, единственная родная душа и уходит от нее. Но согласие дала. Мои тоже особо не препятствовали: отца у меня не было, он тоже не вернулся с войны, а маме нужно было воспитывать сестру и младшего брата. Поженились мы, переехали сначала к Таниной маме, потом сняли комнату. Вскоре Танюша забеременела. Тут и выяснилось, что с ее сердцем рожать нельзя. Кое-как тебя доносила. Что там случилось в роддоме, не знаю, но при выписке сказали, что детей у нас больше не будет. Представляешь, как мы над тобой тряслись! Таня вообще как с ума сошла: с рук тебя не спускала, постоянно какие-то наряды шила, одевала как куклу. И все было так хорошо… Когда тебе было лет пять, мы поехали за город на природу. Решили отдохнуть: развели костер, достали бутерброды. Таня пошла за водой. Там ручей горный протекал. Она на камень встала, наклонилась, нога и соскользнула. Хоть и неглубоко, а вода холодная. Выскочила, прибежала к костру греться. Полотенцем ее растер, чаем горячим напоил- вроде согрелась. Поехали в город. К вечеру поднялась температура. Мы ее сбиваем-сбиваем, а она не сбивается. Ночью совсем плохо стало, задыхаться начала. Вызвали «скорую», отвезли в больницу. Пневмония. Он снова замолчал. Дина словно застыла, уставившись в одну точку. — Она бы выжила. Но сердце… — голос отца дрогнул. — Дифтерия… Во всем оказалась виновата та самая дифтерия… Мужчина резко встал и вышел из комнаты. Девушка сидела, потрясенная не столько рассказом, сколько той болью, что звучала в голосе самого близкого ей человека. С трудом сбросив оцепенение, заставила себя подняться, убрать со стола. Отец был на кухне, стоял, глядя в окно. Не оборачиваясь, сказал: — Посуду не мой. Пошли спать. В ту ночь Дина долго не могла заснуть: она все пыталась представить, какой была ее мама, знакомая только по фотографиям. И еще ей вдруг поняла, как для нее важен отец.              

***

Жизнь текла своим чередом. Боль не прошла, но словно притупилась, перестала непрестанно мучить. Моро Дина теперь ненавидела. Но еще больше она злилась на себя: за то, что доверилась ему когда-то, допустила всю эту ситуацию. И самобичевание это было в разы мучительней злости на незадачливого кавалера. Как ни банально, но нужно было жить дальше. В институте Дина так и не восстановилась: высшее образование стало казаться ей чем-то неважным. Работа в качестве ассистента у отца ее вполне устраивала. Во всяком случае, не нужно было лишний раз переживать и тревожиться. Дина мыла посуду, когда на кухню вошел отец и тяжело сев за стол, произнес: — Дина, мне нужно лечь в больницу. Придется тебе одной в мастерской управляться. Девушка быстро выключила воду. — Что случилось? — почему-то шепотом спросила она. Мужчина неопределенно махнул рукой: — Ничего серьезного. Желудок немного болит. Полежу недельки две, кашки больничной поем и домой. Дине почувствовала, как щеки горят от стыда. А ведь она заметила, что последнее время отец мало ест и пьет какие-то лекарства, и не придала этому значения. Думала только о себе, себя, любимую, жалела, и вот теперь… Что, если это не просто желудок, а … Испугавшись своих мыслей, она быстро спросила: — Что конкретно с желудком? Что-то серьезное? — Ничего серьезней гастрита, — Карим Курметович улыбнулся, но глаза остались серьезными. — Максимум язва — след от прожитых лет. — И когда в больницу? И в какую? — В Центральную. Здесь недалеко. Да не волнуйся ты так! Все нормально. — отец снова улыбнулся. — Лягу в понедельник. Будешь мне овсянку приносить. В баночке. Растерянная, Дина лишь молча кивнула и вернулась к посуде. Чашка выскользнула из рук и со звоном ударилась о край раковины. Судорожно вздохнув, девушка выкинула в ведро черепки с позолоченным ободком. Устало опустилась на стул: сил больше не было. Через пару дней отца госпитализировали. И в самом деле, ничего страшного. Дина каждый день после тихого часа приезжала в больницу, привозя то гречку, то овсянку на воде, то отварную грудку. Расставив на прикроватной тумбочке нехитрую снедь, садилась на стул и докладывала о себе, о делах в мастерской, попутно передавая новости и сплетни из мира искусства. Иногда их разговор прерывался появление высокого, чуть сутулого мужчины — лечащего врача отца. Внимательный, вежливый, он вкрадчиво интересовался самочувствием, давал рекомендации и все это с мягкой, ласковой улыбкой. Придя в очередной раз, Дина заметила у кровати отца медика. — Дина Каримовна, добрый день, — врач обернулся к вошедшей девушке, учтиво наклонил голову. — Вот, общаюсь с Вашим папенькой. Не хочет он прислушаться к компетентному мнению. Уговариваю его сделать операцию и жить дальше долго и счастливо. Дина вопросительно посмотрела на отца. Тот слабо улыбнулся в ответ: — Артур Юсупович преувеличивает тяжесть моего заболевания. Я себя чувствую нормально. Пособлюдаю диету и все будет хорошо. — Ну, смотрите, — врач покачал головой. — Мое дело Вас предупредить. — и вышел в коридор. — Пап, в чем дело? — Дина перевела взгляд с закрывшейся за врачом двери на отца. — У тебя осложнения? — Не бери в голову, — отмахнулся отец. Лучше обрати на него внимание, — папа кивнул вслед медику. — Умный, интеллигентный. — Он же старый! –фыркнула Дина, расставляя на тумбочки снедь. — Глупая, — протянул отец. — Он тебя лет на десять всего старше. Это не много. Зато будешь за ним как за каменной стеной. Не все ж с молодыми прохвостами дело иметь. Дина нахмурилась: — Я не хочу об этом. — Как хочешь. Просто обрати внимание. На том и закончили. Разговор этот как-то забылся — мало ли кому что в голову взбредет. Дине и так скучать не приходилось: поездки в Союз художников, уборка-готовка, потом больница, снова дом. Хорошо, что отец пошел на поправку. Врач однако не спешил с выпиской, напротив, назначал все новые и новые анализы, исследования и несколько раз — это только при Дине — полушутя-полусерьезно рекомендавал операцию. Отец также полушутя-полусерьезно отказывался… Тот день начался как обычно: она быстренько съездила в мастерскую, убедилась, что все в порядке, вернулась домой, наполнила банку бульоном — и в больницу. Благо, недалеко, не успеет остыть. Отец обрадовался, сходу начал расспрашивать что нового — хотя что могло произойти за сутки, — но от еды отказался. Сказал, что аппетита нет. Потом завели разговор о живописи — она до сих пор помнит то, о чем говорили: какой холст лучше, чем грунтовать, как накладывать краски. Папа очень подробно рассказывал про технику градиента, про виды кистей, мастихины, виды бумаги, — сколько он всего знал, удивительно! Дина слушала, задавала вопросы, с чем-то спорила… Неожиданно отец замолчал на полуслове, дернул головой, словно подавился: один раз, другой, третий. — Пап. Папа, что с тобой! — всполошилась Дина. Отец не ответил, лишь откинулся на подушку, положив руку на живот. Глаза широко раскрыты, дышит часто. Снова судорожное движение и по подбородку потекла кофейная струйка. — Помогите! — Дина сама не знала, что может так кричать. С соседних коек начали подниматься люди. Шум, суета. — Помогите, — уже тише крикнула она и бросилась в коридор. Одна дверь, вторая, третья, поворот налево — ординаторская. Удивленно-испуганные лица врачей, секунду назад мирно пивших чай. — Папе плохо… Восьмая палата… Артур крепко сжимает ее плечи, чуть ли не отбрасывает в сторону и быстрым шагом отправляет к отцу. Она кидается следом. В палату не войти: в дверях толпятся медики. Каталка. Белое, как простыня, лицо отца. Бежит, слушая как стучат колеса о стыки плитки. Папу завозят в лифт. Мечется, ища лестницу. Поднимается, перепрыгивая через ступеньки. Повороты, коридор. Успевшая захлопнуться стеклянная дверь с красной надписью «Операционный блок. Посторонним вход воспрещен». Кое-как переведя дыхание, опускается на облезлую банкетку и ждет-ждет-ждет. На стенах нигде нет часов. И у нее нет — они дома, на тумбочке. Маленькие круглые часики с золоченым браслетиком — папа подарил на пятнадцатилетие. Сколько прошло: полчаса? Час? Два? Санитарка, ловко орудуя шваброй, моет пол. Дина поджимает ноги, глядя в крашенную зеленой краской стену. — Ты чего тут сидишь? Оперируют кого? — Папу. — Вон оно как! Сколько же лет отцу-то? — Сорок шесть. — Молодой какой. Ну ничего, раз молодой, значит, справится. У нас врачи хорошие, все как надо сделают. Не переживай. Она кивает. Санитарка домывает пол и уходит вглубь коридора. Снова одна. Как же долго! Неожиданно дверь распахивается. Девушка — медсестра? — без оглядки бежит по коридору. Минута-другая. Бежит обратно, неся пакеты с темно-бордовой жидкостью. Дина чувствует слабость. «Кровь. Все плохо». Дальше какой-то провал. Помнит только скрип петель, хмурого Артура, смотрящего в пол. — Дина Каримовна, у Вашего отца случилось прободение язвы. Развился ДВС-синдром, мы не смогли остановить кровотечение. Мне очень жаль. Она медленно поднимается. Чувствует, как ее начинает трясти. Зубы выбивают мелкую дробь. Артур бережно берет ее за плечи, что-то говорит, а она смотрит на его мокрую рубаху. Ступеньки, повороты… Притихшая ординаторская, испуганно косящаяся на нее. Какие-то таблетки, зубы, стучащие о край стакана. Артур что-то командует, распоряжается. Снова коридор, медсестра, бережно ведущая ее к выходу. Прокуренный салон такси. Ослепительно яркое солнце, бьющее в окно. Открывает дверцу, выходит из машины. Платить не надо — за нее уже заплатили. Подъезд, несчетное количество ступенек. Держась за перила, кое-как взбирается на второй этаж. Из последних сил нажимает кнопку звонка. Электрическая птичка рассыпается долгой трелью. — Дина? Диночка, что с тобой? Покачиваясь словно пьяная, Дина смотрит, не мигая, на соседку. — Теть Валь… Папа умер. В тот день домой она не пошла. Тетя Валя — бездетная вдова то ли профессора, то ли академика — не отходила от нее. Уложила на диван, укрыв теплым пледом. Подоткнула края, чтоб не дуло. Заварила и принесла какой-то травяной чай, осторожно поставив чашку с блюдцем на стул. Целебные травы ли или таблетки, но незаметно ее сморил сон. Проспала до вечера. Без аппетита поела пюре, хотя была голодна. Постепенно заторможенность прошла, уступив место невыносимой душевной боли. На следующий день в их — теперь только ее — квартиру потянулась вереница соседей. Точнее, соседок. Несли пирожки, кастрюльки с супом или ничего не несли, а просто сидели рядом. Дальше — как в тумане — поездки в Союз художников, больницу, ЗАГС…       

***

Организацию похорон и панихиды полностью взяли на себя коллеги отца. Душный зал, запах одеколона, духов, ворохи красных гвоздик. Кто-то произносил речи, а она сидела у гроба и, глядя на восковое лицо, думала: «Кто это? Папа? А где его голос, улыбка, мысли, чувства? Где это все?» Дальше тряский автобус, глубокая прямоугольная яма. Рядом обелиск, на медальоне — молодая смеющаяся женщина. «Мама». Влажная земля забилась под ногти. Стук комьев о крышку. Не в силах больше сдерживаться, она с воем повалилась на свежий холм. Ее пытались поднять, а она цеплялась пальцами за холодную рыжую глину. В столовой сердобольные женщины отвели ее в туалет: умыли, поправили волосы, пытались платочками оттереть платье. Платье это — из натурального шелка, единственное черное в гардеробе — она больше никогда не наденет. Бросит в камин и будет смотреть, как огненные язычки прорастают сквозь нежную ткань. Одиночество, одиночество, одиночество… Их некогда уютная квартира словно выцвела: паркет потускнел, под мебелью клубками свалялась пыль. Папа… Папа… Из забытья ее вывел раздавшийся в один из дней телефонный звонок. Звонили из Союза художников, приглашали к председателю. В Союзе заявили, что, так как Карим Курметович умер и больше в штате не числится, то и ее ставку ассистента сокращают. Нет, другие художники в ассистентах не нуждаются. Могут ли ее принять на другую должность? А какое у Вас, Дина Каримовна, образование? Неоконченное высшее? Вот когда получите диплом, тогда и поговорим. И, да, освободите, пожалуйста, мастерскую от картин и скульптур — она нужна другим творцам. Всего доброго. Выходное пособие получите в бухгалтерии. Деньги она, конечно, получила. Но их было так мало и они так быстро кончились… Хорошо, что у отца остались кое-какие сбережения. Этого хватило на перевозку вещей из мастерской и пару-тройку месяцев относительно безбедной жизни. Дальше нужно было устраиваться на работу. На службу без образования нигде не брали, а физическую работу она просто бы не потянула. Предложили пойти нянечкой в ясли — отказалась. Не смогла.       

***

Как-то из ниоткуда возник давний знакомый отца, тоже художник. Сочувственно поцокал языком, выразил соболезнования и… предложил продать дачу! Зачем Вам, Дина, эдакая махина! У вас и денег, наверное, нет содержать такой большой дом и участок. А у меня семья. Соглашайтесь, я хорошую цену предложу. Цена была не так уж чтобы высокой, но Дина согласилась — выбора не было. Договорилась с таксистом и последний раз съездила на дачу: обернула в бумагу картины, сложила в коробки постельное белье, посуду. Побродила по участку: вот эти сосны здесь всегда были, а вот эти они с папой сажали. Здесь раньше висели качели, на которых отец катал визжащую от восторга дочку. Та яблонька когда-то была с нее ростом, а сейчас вон как вымахала, а у этого молодого клена осенью листья красные. Так странно, что теперь это все чужое. Прощаясь, посмотрела на двери гостиной с задернутыми шторами, погладила травянистой ворс крыши и отправилась к уже ждущей ее машине. Примерно через год она снова приехала сюда, просто потому что тянуло. Скаты крыши поблескивали на солнце оцинкованным железом. Дорожки были забетонированы. На месте нескольких старых сосен разбиты клумбы. Постояв в растерянности у забора, Дина развернулась и отправилась к остановке. Много позже часто думала: зачем она согласилась продать дачу? Ведь могла бы сдавать ее на лето. Хотя нет, не могла. Не смогла бы пустить чужих людей туда, где каждый кустик, каждая дощечка знакомы до слез. Зачем теперь ворошить прошлое?       

***

В конце осени позвонил Артур. Конечно, она его не узнала. Он представился, извинился за столь неожиданное вторжение. Выразил соболезнование, сказав, что чувствует вину, хотя, увы, сделать ничего не мог. Дина молча слушала его, не понимая, к чему он клонит. В конце разговора врач предложил встретиться: он слышал, что Дина Каримовна сейчас не работает, у него есть для нее предложение. Возможно, оно ее не устроит, но все-таки, если Вам не сложно… Дине было не сложно. Встретились в парке недалеко от больницы. Хирург оказался интересным собеседником. Много рассказал об истории города, проявил удивительную эрудированность в вопросах литературы и живописи, умно и тонко шутил. В конце встречи извинился, что отнял много времени и предложил должность медсестры. Конечно, Дина была обескуражена его предложением: какая из нее медсестра. Да у нее и диплома нет! Артур уверил, что это лишь формальность: ее работа будет носить чисто административный характер: заполнение журналов, историй болезни, ну иногда помощь в перевозке больных. В общем, ничего сложного. Зарплата, конечно, небольшая, но это ведь лучше, чем ничего? Девушка попросила время подумать. Через два дня перезвонила и сказала, что приняла его предложение. Артур не солгал: ее действительно нагрузили бумажной работой. Впрочем, ничего сверхсложного в ней не было. Конечно, они не стали афишировать отсутствие диплома. Более того, кажется, хирург все-таки принес в отдел кадров «корочку», во всяком случае, Дину не трогали. С самого начала она почувствовала недовольство других сестер, раздраженных ее исключительностью. Сами они вынуждены были работать «за себя и того парня». Чтобы не настраивать против себя коллег, Дина попросила Артура научить ее чему-нибудь несложному. Он с легкостью согласился и рассказал ей о мойке-замачивание-стерилизации инструментов, укладке биксов и тому подобному. Иногда просил помочь с обучением Айдану — немолодую медсестру, много лет работающую в клинике. Скорей всего, та знала, что Дина никакая не медсестра, но жалела девочку. Однажды одна из коллег — Дина не помнила кто именно — позвала ее в процедурный — помочь. Немного задержавшись, девушка вошла в кабинет. — Видела очередь? — коллега уже сидела за столом напротив пациента. — Сейчас будешь кровь из пальца брать. Ближе подходи, покажу как. Зажав безымянный палец, медсестра быстро протерла его спиртом, взяла похожий на писчее перо скарификатор, с размаху уколола подушечку. Дина вздрогнула, увидев алую каплю. Между тем наставница, промокнув ранку, вооружилась стеклянной трубочкой и, сжимая палец жертвы, начала набирать кровь. Глядя на красные пузырьки, Дина почувствовала как противно немеют кончики пальцев. Чтобы скрыть волнение, спрятала руки в карманы. — Ты чего такая бледная? — подняла глаза коллега. — Я?.. Да… ничего… — Ты что, — женщина прищурилась. — Крови боишься? Дина лишь нервно сглотнула. Медсестра прижала ватку к пальцу пациента: — Позовите следующего, — потом повернулась к все еще бледной Дине. — Бери стул, садись рядом. Сейчас сама будешь забор производить. Следующие полчаса были мукой. Дина помнила, как до боли напрягала руки, чтобы сдержать дрожь и старалась глубже дышать, прикладывая к ранке стеклянную трубочку. Мучительница сидела рядом, давала указания, и с лица ее не сходила гримаса презрительного злорадства. Когда пытка наконец закончилась, девушка, изо всех сил изображая невозмутимость, сказала, что ее ждут бумаги. Выйдя из пропахшего медикаментами кабинета, она направилась однако не в сестринскую, а в туалет и долго умывала лицо то холодной, то теплой водой, стараясь прогнать слабость. Больше в процедурный ее не звали. Отношения с коллегами были ровными, но Дина спиной чувствовала исходящее от большинства сестер презрение. Было обидно, но она понимала, что виновата сама: эти девочки и женщины — настоящие специалисты — делали и свою и ее работу. Но что она могла изменить? От Моро она уже не ждала никаких известий. Более того, на старалась всячески избегать воспоминаний и мыслей о нем. Да и некогда было особо предаваться воспоминаниям: нужно было налаживать жизнь, полагаясь только на себя. Папа… вот кого ей действительно не хватало. После работы она не спешила, как остальные, домой, а иногда допоздна засиживалась за бумагами: заполняла истории болезней, подклеивала анализы, сортировала документы по папкам. Бывало, задумавшись, сама того не замечая, начинала плакать. Не навзрыд, нет, просто из глаз одна за другой катились слезы. Очнувшись, она смахивала и возвращалась к работе. Один раз эти невольные слезы застал Артур. — Дина? — девушка вздрогнула, поверну в голову. — Дина, можно войти? Артур стоял в дверном проеме и негромко стучал по косяку. Она машинально кончиками пальцев протерла глаза и кивнула. Хирург подошел к столу, сел на стул и внимательно посмотрел на медсестру. — Вы плачете? Вас кто-то обидел? — Нет, — Дина смущенно улыбнулась. — Нет. Просто иногда становится грустно. Врач с сочувствием смотрел на нее. — И часто у вас это бывает? Она неопределенно пожала плечами. — Я давно наблюдаю за Вами, — продолжил врач. — Мне нравится, как Вы работаете, но вот Ваше душевное состояние внушает опасения. Вы принимаете какие-нибудь лекарства. Она лишь отрицательно покачала головой. — Знаете, Дина, есть одно лекарство, которое может Вам помочь. Но у него имеются определенные побочные свойства. И принимать его нужно очень аккуратно. Но, мне кажется, Вам оно подойдет. — И то это за лекарство? — Пойдемте в ординаторскую. Заинтригованная, Дина отправилась вслед за врачом. В ординаторской он достал из тумбочки небольшую металлическую коробку, в которой оказался уже собранный шприц, и ампулу с прозрачной жидкостью. — Прочтите. — Морфина гидрохлорид, — Дина удивленно посмотрела на хирурга. — Это же наркотик. Артур утвердительно кивнул. — Наркотик. Мы колем его после сложных операций, чтобы человек не страдал от боли. Помогает он и от боли душевной. Есть только один побочный эффект — привыкание. Если злоупотреблять, то подсядешь и станешь наркоманом. Но иногда — и, мне кажется, это Ваш случай — он может спасти человека. Дина молча перевела взгляд с ампулы на хирурга и обратно. — Попробуем? Поколебавшись, Дина кивнула. В тот вечер девушка поняла выражение «родиться заново». Мир вновь обрел краски, звуки, запаха. Оказывается, жизнь не такая плохая штука. Вернувшись домой, она, наскоро сбросив одежду, упала на кровать и, погружаясь в сонную негу, чувствовала себя счастливой. Поначалу хватало двух ампул. Потом эйфория стала быстро проходить, устапая место раздражительности и апатии. Кое-как вытерпев несколько дней, Дина робко сказала Артуру, что двух уколов уже не хватает. Врач сокрушенно покачал головой и увеличил число ампул до трех. Ну а дальше ее жизнь покатилось по ухабам под откос. Удивительно, но она не сразу поняла, что попала в ловушку. Наоборот, мир заиграл новыми красками, к ней вернулись силы. Артур о ней заботился, например, узнав о ее увлечении стрельбой, настоял на походах в тир. И елку на Новый год тоже он организовал. Это была первая елка после папиной смерти. Постепенно до сознания Дины начала доходить вся неприглядность ситуации. Но как бороться? Бросить? Смешно: она уже пробовала — даже сутки не выдержала. Противно вспоминать. К тому же, оказалось, что Артур не просто так, по доброте душевной, давал ей ампулы. Он работал не один. Всех, конечно, Дина не знала: видела, кроме Артура, лишь Ико — он забирал принесенное врачом «стекло». Квартира стала перевалочной базой, а Дина посредником. Ничего сложного, даже плюсы есть — всегда ампулы под рукой. Конечно, Артур следил, чтобы она превышала дозу, да девушка и сама понимала, чем это может закончиться. Правильно, передозом. Передоз… Оказывается, это не самое страшное. А что тут, собственно, говоря, страшного: сердце не выдержит и привет. Самой страшной стала та ночь, точнее, утро, когда пришел Артур и сообщил о смерти Моро. Как же ей тогда было плохо! Хотелось закричать, что это все неправда, что он не мог умереть, но зачем Артуру врать. Конечно, она не поверила в версию с ограблением: уж слишком вовремя произошло нападение. Странно, что привезли именно в их больницу. Хотя, что тут странно, она ближайшая. Интересно, Артур правда сделал все что мог? Скорей всего, да: не стал бы он при свидетелях избавляться даже от врага. Впрочем, какая теперь разница. Моро… Сначала Аслан, потом Моро. Почему он просил так себя называть, Дина не знала, да теперь и не узнает. Она понимала, что парень занимается чем-то не вполне законным, но вряд ли от этого было кому-то плохо. Наверное, в карты играл. Ушел в никуда, появился из ниоткуда. Дина, увидев его в тире, была поражена наглостью: вот так свалиться как снег на голову после того, что он сделал. После его бегства из города. После его предательства. Ведь он даже не знал, что ей пришлось пережить. Глядя на вальяжно развалившегося на стуле Моро, Дина с трудом сдерживала рвущуюся наружу злость. Зачем она дала ему ключи от квартиры? Пожалела? Нет, конечно. Просто хотелось, чтобы он был рядом, чтобы… Она и сама не могла ответить на этот вопрос. Может быть, хотела все рассказать: и про беременность, и про смерть папы, и про Артура. Не успела. Да и нужно ли ему это было знать? Что он мог сделать? Попросить прощения? Это все равно ничего бы не изменило. Наверное, он ее пожалел, иначе зачем согласился ехать на море, зачем ухаживал за ней, когда ее ломало. Просто жалость… А может быть, он ревновал ее к Артуру? «Он тебя трахает?» Какое право он имел спрашивать? Два года ни слуху ни духу, а тут заявился! На свою голову… Как хорошо все начиналось и как нелепо все кончилось! «Умерли все. Осталась одна Дина». Кощунство? Нет, просто слова несчастной Тани Савичевой Дина прочувствовала как никогда остро: у нее тоже все умерли. И она одна. Обессилев от воспоминаний, Дина положила голову на сложенные руки. «Ничего, теперь недолго осталось. Наверное». Радио транслировало какую-то веселую песню.