Игла-2

Артур приехал ни свет ни заря. Растолкав спящую Дину, велел приготовить завтрак и сварить кофе. Девушка, плохо соображая спросонья, терла глаза, не понимая, откуда в такую рань взялся муж и чего он хочет. Врач, вымотанный бессонной ночью в районной больнице и дорогой до Алма-Аты, еще раз, громко, повторил свою просьбу. Дина нехотя вылезла из постели, накинула на плечи халат и поплелась в ванную — умываться. Артур, раздражаясь от голода и Дининой медлительности, сел за стол и принялся ждать. Наконец на кухне появилась хозяйка: неторопливо открыла шкафчик, холодильник, загремела посудой. Артур тяжело вздохнул: «Ползает как сонная муха». Вспыхнул, зашипев, газ. Мужчина, уже было задремав, поднял голову. Спиной к нему стояла темноволосая женщина с короткой стрижкой. Артур вздрогнул, губы сами собой беззвучно прошептали имя. Женщина повернулась. — Кофе крепкий делать или не очень? — просила Дина. Артур устало провел ладонью по лицу: привидится же такое! — Дина, мне долго ждать? — в голосе звучала плохо сдерживаемая злость. — Я же тебя спросила, а ты молчишь. — Дина недоуменно посмотрела на него. — А то ты не знаешь, какой я кофе пью! Что ты вообще знаешь?! — чувствуя, что джин злости уже вырвался из бутылки, Артур решил не сдерживаться — И почему у тебя столько посуды в раковине? Грязно как в хлеву! Женщина ты или кто?! Джезва с грохотом улетела в раковину. У Дины мелко задрожал сначала подбородок, потом губы. Артур безразлично посмотрел вслед убежавшей в комнату девушке: «Обиделась. Ну и черт с ней». Бросив на стол сверток с ампулами, он поднялся из-за стола и, не прощаясь, ушел. Взбудораженный нечаянно случившимся скандалом, Артур решил не брать такси, а прогуляться до остановки. В автобусе, немного успокоившись, он продолжал думать ослучившимся наваждении. Проклятая усталость! Мужчина снова потер лицо, прогоняя сон. Вот и его остановка. Быстрым шагом добрался до дома, открыл дверь и, не раздеваясь, рухнул на диван. Приятная нега растекалась по телу, расслабляя уставшие мышцы. Артуру казалось, что диван закружился, унося его куда-то ввысь. Как хорошо… Настойчивый телефонный звонок заставил вернуться из страны грез на полпути. Чертыхаясь про себя, мужчина дотянулся до аппарата. — Алло! — Артур, ты где пропадаешь? — зазвучал на том конце провода голос Барона. — Мы тебе звоним-звоним, а ты трубку не берешь. Нехорошо! — Я только из командировки вернулся. — Когда товар сможешь передать? — На следующей неделе. — А пораньше никак? Мы тебе неплохо платим, а ты себя ждать заставляешь. — Я же сказал: на следующей неделе! — в голосе явственно зазвучало раздражение. — Я не могу просто взять и принести! Документы кто делать будет? — Не борзей, — одернул его Барон. — Через неделю принесешь и не днем позже. Понял? И чтобы по документам все четко было: мне неприятности не нужны. Тебе, думаю, тоже. Все, давай. Жду. Трубка запищала. Бросив ее на рычаг, Артур со злости ударил подушку, затем лег, уткнувшись лицом в гобеленовую наволочку. — Как же вы мне все надоели. Как-же-вы-все-мне-на-до-е-ли! — повторил он, в такт словам ударяя диван кулаком. Усталость, разумеется, никуда не делась, но спать уже он не мог. С трудом поднявшись, побрел в ванную. Одежду бросил прямо на пол — все равно. Контрастный душ и можно жить дальше. Накинув халат, Артур прошел в гостиную, открыл секретер: из-под стопки папок с документами, институтскими лекциями и прочей макулатурой достал альбом. Протер ладонью вишневый переплет. На картонных листах прослеживалась летопись его жизни: вот свадебная фотография родителей: мама в светлом платье в цветочек, папа в военной форме, вот его старший брат в вязаной шапочке и с погремушкой (живет сейчас с семьей в Новосибирске, звонит и пишет редко), вот он сам на коленях у родителей. А это уже школа: первая учительница, общая фотография класса, еще одна, их выпуск. Студенческие компании, снятые каким-то фотографом-любителем, его первые фото в клинике… Артур продолжал неспеша переворачивать твердые страницы, иногда задерживая взгляд на том или ином фото. На одном из снимков запечатлена девушка в полосатом купальнике. За ее спиной озеро, внизу сделанная фотографом надпись «Алатау 1970г.» Артур вынимает карточку и смотрит на загорелое, с ямочками на щеках, лицо, миндалевидные, прищуренные от смеха глаза, короткую стрижку. Как он мог их спутать? Разве похожа Лиля, его Лиля на Дину? Лиля отменная пловчиха, спортсменка, веселая и легкая на подъем, и Дина — цветок-заморыш, выпестованный отцом-одиночкой. В груди поднялась волна давно, казалось, угасшего возмущения: где справедливость? Жена-наркоманка с исколотыми руками и стеклянным взглядом — разве об этом он мечтал? Чем он так провинился? Разве мало он жизней спас, мало людей на ноги поставил? Если бы все можно было изменить! Если бы… Они жили в одном дворе. Он с родителями и братом в четырнадцатиметровой комнате, она — в доме напротив с родителями и бабушкой в примерно таких же условиях. Конечно, Артур не помнил, как они познакомились. Наверное, как все дети того времени: играли вместе во дворе. Вообще-то до школы он помнит в основном детский сад, из которого мама забирала его на субботу-воскресенье. В садике было неплохо, к тому же мама и папа по субботам работала и он весь день либо шатался по двору, либо сидел в комнате у кого-нибудь из соседей, изнывая от скуки, а порой и голода. Нет, конечно, мама оставляла обед, укутывая его старым одеялом, но не всегда взрослые вспоминали о том, что соседского мальчишку надо бы накормить. Тогда — если погода позволяла — он шел во двор и, бывало, кто-нибудь из детей давал ему откусить от яблока или облизать леденец. Двор… Это был целый мир, в котором они — мальчишки и девчонки послевоенного времени — лазили по чердакам, с восхищением смотрели, как старшие запускают воздушных змеев, по вечерам (пока не загонят по домам) слушали песни под гитару или подсматривали за целующимися парочками. И первый оттиск в памяти, оставленный Лилей, тоже связан со двором. Сколько ему тогда было? Наверное, лет семь-восемь. Нет, все-таки семь. Он уже ходил в первый класс, а после уроков гонял мяч или играл в войнушку. В тот день кто-то из мальчишек вывел во двор новенький велосипед. И не какой-нибудь там трехколесный, а самый настоящий «Школьник». Конечно, все с восхищением и, чего там скрывать, завистью смотрели на обладателя чудо-техники. Пацан не был жадным, и все по очереди стали осваивать велик. Когда подошла очередь Артура, он деловито покрутил носком сандалии педаль, ловко впрыгнул — более-менее ездить он уже умел — и, оттолкнувшись, поехал. Сначала медленнее, потом все быстрее, быстрее. Кошка, неожиданно выскочившая перед ним, резкий поворот руля, толчок — и вот уже он лежит, придавленный рамой, а из расквашенного носа в пыль падают темные капли. Естественно, все тут же сгрудились вокруг пострадавшего, то есть его. Пацаны помогли подняться, девчонки с широко раскрытыми глазами и бледными лицами испуганно смотрели на струящуюся кровь. Кроме разбитого носа Артур обзавелся содранной коленкой. Глядя на перепачканную одежду, он понимал, что нужно идти домой, но кто и как перевяжет его — не знал. И тут Лиля берет его за руку и говорит звонким, не терпящим возражения голосом: — Пошли ко мне. Моя мама поможет. Выбора не было, и он, прихрамывая и запрокинув голову, пошел за этой девчонкой, манерами и стрижкой напоминающей скорее пацана. Она шла не быстро, но уверенно, ведя его за руку, чтобы он не споткнулся и снова не упал. Подъезд, деревянная дверь, длинный коридор — все как у всех. — Мам, мне нужна твоя помощь! Он перешагивает через порог, замечая, как навстречу ему испуганно двигается женщина.        — Господи, что это? — Лилина мама осторожно берет его за голову и внимательно смотрит в лицо. Артур замечает, что глаза у нее такие же, как у Лили. И обе — мать и дочь — взглядом похожи на кошек. — У него еще коленка разбита, — подсказывает девочка. — Да вижу я. Садись, — это уже Артуру. Он осторожно опускается на стул, чувствуя, что силы и терпение его на исходе. Еще не хватало сейчас зареветь, тем более при девчонке. — Сбегай на кухню, принеси миску и чайник, — дочь тут же исчезает в коридоре, а женщина, как-то странно переваливаясь, направляется к комоду. — Потерпи, сейчас водой промоем и все пройдет. Ничего страшного. Она льет на коленку что-то из темного пузырька, и рана начинает шипеть и пениться. — Лиля, ты вымыла руки? — Конечно! — Тогда налей в миску воды и поставь вот сюда. И полотенце достань. Женщина окунает полотенце в миску и аккуратно промокает ему лицо. Вроде кровь уже не течет. — Опуская медленно голову. Вот так. Тебя как звать? — Артур, — он отдает полотенце. Кровь и правда уже не течет, только лицо странно онемело и немного болит. — А я тетя Наташа, — снова поворачивается к дочери — Лиля, собирай на стол, чай пить будем. Видимо, девчонка привыкла к домашним обязанностям. Во всяком случае, на столе быстро возникли чашки, блюдца, вазочка с малиновым вареньем. Лиля сама принесла из кухни тяжелый чайник, сама разливала кипяток. «Почему мама ей не помогает?» — недоуменно думал Артур. Наконец, когда чаепитие было окончено, и он, выйдя из-за стола, сказал «спасибо», Лилина мама встала. — Куда ты в таком виде пойдешь? Ты рубашку свою видел? Вся в крови. Подожди, примерь вот эту, — женщина делает шаг в сторону столика со швейной машинкой, на котором что-то лежит. На доли секунды Артуру показалось, что женщина сейчас упадет, но нет: второй шаг, третий, — Лилина мама, неуклюже переваливаясь, доходит до столика и подает ему новенькую рубашку зеленого цвета. — Вот, надень, а эту я постираю. Завтра забежишь, свою заберешь, а эту вернешь. Хорошо? Он молча кивает, расстегивая пуговицы. Не понятно, что больше его удивило: новенькая, непонятно откуда взявшаяся рубашка, или странная походка Лилиной мамы. Когда они с Лилей вышли из подъезда, он, набравшись духу, спросил: — Лиль, а твоя мама… Она на работу не ходит? — Нет, — девчонка, кажется, совсем не смутилась. — Ты же видел, как ей сложно ходить. Она в детстве чем-то переболела — забыла, как болезнь называется, сложное такое название — и начала хромать. Сейчас на дому шьет, — и добавила. — Ты, пожалуйста, поаккуратней с рубашкой: мама ее на заказ сшила, на днях должны забрать. Артур кивнул, удивленный и их семейной историей, и щедростью — дать чужую рубашку, пока твоя не высохнет… Надо же. Конечно, на следующий день он вернул одежду в целости и сохранности. Тете Наташе — так он теперь называл Лилину маму — удалось как-то вывести бурые пятна, и теперь он надевал чистенькую, свежевыглаженную сорочку, в которой не стыдно и в гости сходить. С того дня они стали с Лилькой дружить. Конечно, не только с ней: они всем двором играли в казаки-разбойники, вышибалу и прочие игры, но Артур заметил, что с Лилькой интересней, чем с другими девчонками. Она, к примеру, совершенно не заморачивалась по поводу одежды: могла в чистом платье залезть в котельную, где хранился уголь, или на дерево или еще куда. Примечательно, что ее совершенно не ругали дома: ни мама, ни отец, ни бабушка. Казалось, Лиле предоставлялась полная свобода, и она умела ей пользоваться, ловко совмещая домашние обязанности вроде стирки-уборки, школу и двор. Во дворе вокруг девчонки всегда вились малыши, даже когда сама Лиля училась уже в старших классах. Она с видимым удовольствием нянчилась с ребятней: вытирала носы, дула на разбитые коленки, варила «суп» из травы и щепочек. Дети ее обожали и табуном ходили следом. Кто-то из их с Артуром ровесников, конечно, посмеивался, называя Лилю наседкой и пророча ей судьбу матери-героини. Но Лиля лишь беззлобно смеялась и снова возилась со своей малышней, то организовывая футбольную команду, то обучая кого-нибудь кататься на велосипеде. Впрочем, дети детьми, но Лиля уже в классе восьмом всерьез увлеклась спортом — с ее темпераментом это было не удивительно. Летом, предупредив родителей, они с дворовой компанией ездили купаться на Аэропортовское озеро. И он любовался ее сильными руками, хорошо развитым плечевым поясом, красивыми стройными ногами, — всей ею. Никто из девчонок не плавал лучше Лили, да и многие парни уступали. Что касается его самого, то плавал Артур лишь ради удовольствия, не ставя перед собой никаких целей. Да, спорт… В девятом или десятом классе Лиля вышла во двор, сияя счастливой и одновременно гордой улыбкой: на белой футболке поблескивал красной эмалью значок ГТО. Она умела ставить себе цели и умела их добиваться. К окончанию школы девушка твердо решила поступать на физкультурный факультет, чтобы стать учителем: и дети и спорт. Что касается Артура, то он долго не мог определиться с жизненной стратегией. Судьба сама дала подсказку: в классе седьмом начал сильно болеть отец — последствия фронтовых ранений. Какое-то время еще работал, потом дали инвалидность. Мама как-то резко постарела. Денег стало не хватать: на одну зарплату и пенсию особо не разгуляешься. Старший брат пошел на завод, а учился заочно. Артур же, которому всегда нравилась биология, решил стать врачом, чтобы помочь папе и тысячам таких как он. Наивная детская мечта, юношеский максимализм… Словом, пока Лиля проводила время на стадионе, он корпел над учебниками по химии и биологии, заучивая наизусть строение клетки и валентные связи. Поступил. Он до сих пор помнит то щемящее чувство в груди, которое он испытал, увидев в списке свою фамилию. Мама по такому знаменательному случаю накрыла стол, все его поздравляли, желали успехов, а он сидел и не мог поверить своему счастью. На первом же курсе устроился санитаром: и опыт и лишняя копеечка. Конечно, не высыпался, конечно, было тяжело, но потихоньку вошел в колею. Сначала санитар, потом медбрат, интерн — все как положено. Лиля окончила институт на год раньше. Еще студенткой последнего курса устроилась в школу — дети ее обожали: молодая, красивая, смешливая. Виделись они с ней не очень часто, но Артура был важен сам факт этих встреч, а не их частота. Гуляли, ходили в кино, общались — о большем он не мог и мечтать. Именно Лиля уговорила его ходить в бассейн: врачу нужно быть в хорошей физической форме. И он согласился: ходил когда одни, когда с ней. Ну вот, наконец, и заветный диплом. Ему повезло — остался в Алма-Ате, трудился сначала ординатором, потом дежурным хирургом. Жизнь текла размерено, предвещая стандартный маршрут: карьера, женитьба, дом, дети — какие еще могут быть варианты? Оказалось, могут. Сначала умер отец — а ведь не старый еще был, совсем не старый, — Артур так и не успел ему помочь. Подростковые мечты разбились вдребезги. Сколько потом будет тех, кого он, Артур Юсупович, не в силах был спасти. Но первое поражение всегда самое горькое. Артур стал главой их маленькой семьи: он да мама, брат к тому времени уже жил отдельно. Лиля часто бывала у них в гостях, и мама всегда была рада ее видеть, всегда. То время Артур вспоминал как период какого-то тихого счастья, когда тебе просто хорошо, без причины. Он работал, встречался с Лилей, они вместе куда-то ходили, один раз она даже затащила его в ДОСААФ, убеждая, что небо это волшебно, и он обязательно должен попробовать. Артур не решился, а вот Лиля была смелой. Да, смелой и очень-очень сильной. Каждый день видеться не получалось: то у него дежурства, то она либо в школе, либо на сборах. Телефонов у них еще не было, да и зачем они нужны, если живешь в доме напротив? Поэтому когда в его дверь утром затарабанили, он лишь с удивлением открыл глаза и с досадой сел: тяжело вставать после дежурства, а тут еще полночи у стола. И кого принесло в такую рань? Как сейчас помнит: глянул на часы — без тринадцати минут десять. Опять удары в дверь. — Да иду… Иду… — кое-как поднявшись, подошел к выходу. На пороге стояла Нинка — девчонка с их же двора, жила с Лилей в одном доме. Стояла и молчала. Он посторонился, пропуская внутрь незваную гостью. Та прошла и снова встала как вкопанная. Артур уже понял, что что-то случилось, но что именно и, главное, с кем? — Артур… — Нинка смотрит на него, не мигая. — Лиля… разбилась. «Лиля…. Разбилась», — он стоял как истукан, повторяя про себя эти слова и боялся спросить, боялся даже подумать…. — Она в «травме». — угадав его мысли, сказала Нинка. «В «травме»! Какое счастье — Лиля «в травме»! Еще вчера он даже предположить не мог, что станет радоваться тому, что Лиля окажется на больничной койке, да еще в травматологии. Но сегодня… Узнав номер больницы, он опрометью бросился в ванную, наскоро умылся, переоделся и чуть ли не бегом вышел из подъезда. Едва поспевавшая за ним Нинка на ходу рассказала, что случилось: оказывается, Лиля доверила укладку парашюта какому-то новичку — грубейшая, непростительная ошибка! — вот тот и не раскрылся. А она, видимо, от волнения, поздно дернула второй, поэтому приземлилась жестко. Артур, слушая девушку, лишь кивал: раскрылся, дернула, приземление — все это было не важно, главное, она жива. У автобусной остановки Нина остановилась, Артур лишь махнул рукой и впрыгнул в автобус. Длинный решетчатый забор, больничный сад, центральный вход, выщербленные ступени лестницы. У дверей палаты задержался, переводя дыхание и собираясь с духом. Не спеша вошел, замирая от страха. — Привет, — Лиля повернула голову и расплылась в улыбке. — Я думала, ты уже не придешь. Артур молча опустился на стул, не зная, что сказать. Лиля лежала на высокой белоснежной подушке, укрытая одеялом, улыбалась, и можно было подумать, что ничего не случилось. Он посмотрел на покоящиеся на покрывале руки: обе кисти перебинтованы. Девушка поймала его взгляд. — Схватилась при выпуске сдуру за стропы и порезалась. Ерунда. Это к завтрашнему дню все заживет. Он кивал, улыбался, а Лиля щебетала, как ни в чем не бывало. Возле кровати появилась тетя Наташа — Наталья Николаевна (так он называл ее теперь) — и Артур поразился ее лицу. «Почернела от горя», — так писали в старых книгах, и он воочию увидел, что это значит. Женщина наклонилась, что-то прошептав на ухо дочери, та также тихо ответила. — Артур, выйди, пожалуйста. Он все понял. Конечно, вышел. Минуты через три вышла и Лилина мама, села на стул подальше от двери и тут же начала плакать. Артур, не в силах смотреть на чужие страдания — даром что хирург, — но и не способный оставаться в стороне, осторожно подсел к женщине. — Наталья Николаевна, что с Лилей? Женщина прерывисто вздохнула, промокнула глаза платочком и снова собралась плакать, но через секунду взяла себя в руки: — Поломалась моя девочка сильно. Хребет целый, голова тоже, а ноги… — Что ноги? — Переломов много. Железки какие-то вставили, сказали, лежать нужно долго. Лилечка моя… — снова рыдания. «Аппарат Иллизарова», — догадался Артур. Оставив женщину наедине с собой, он отправился искать лечащего врача. Как и предполагал, Лиле сильно повезло: позвоночник не пострадал, лишь множественные переломы обеих ног. Сделали операцию, теперь нужно полежать месяца два-три в больнице, а там видно будет. Перспективы хорошие. Впрочем, лежать оказалось совсем не обязательно: примерно через неделю Лиля начала ходить: на костылях, понемногу. Артур видел, с каким трудом даются ей эти нагрузки, но она не жаловалась. Никогда не жаловалась. Все-таки большую часть дня Лиля проводила на кровати. Ухаживала за ней мать, да и ту девушка гнала домой отдыхать. Артуру позволялось лишь сидеть рядом на стуле, разговаривать и приносить книги. Иногда просила читать вслух, говорила, что ей нравится его голос. Читал, чаще всего стихи. Лиля очень любила Есенина. Так он и разрывался между работой, домом и больницей. Наконец все оказалось позади: сняли спицы, объяснили как жить дальше. Конечно, о спорте нужно забыть, во всяком случае, пока. Артур видел, как тяжело Лиле было слышать об этом, но что он мог сделать. Разумеется, на работе ей дали больничный — выходи, когда сможешь. Но не в характере девушки было сидеть сложа руки. Сначала с тросточкой, потом по стеночке, но главное сама, на своих ногах Лиля заново входила в быт. Убирала в комнате, готовила на кухне — а до нее еще нужно было дойти, — даже стирала. Отец с матерью, души не чаявшие в единственной дочери, лишь разводили руками: «зачем ты, мы бы сами», но девушка была непреклонна. Чуть позже он стал брать ее на прогулки. Ходили под ручку, и она, когда уставала, едва заметно опиралась на него. Какое это было счастье! Артур не помнил, как сделал ей предложение. Просто как-то сам собой зашел разговор о свадьбе. Лиля поставила условие: в ЗАГС только на своих ногах, причем здоровых. Согласен ждать — жди, нет — я не держу. Он был согласен. Тот вечер врезался в память до мелочей. Они возвращались из кино. Решили прогуляться, шли дворами. Было, наверное, часов шесть вечера. Заходящее солнце золотом отражалось в стеклах домов. На клумбах цвели палевые и вишневые мальвы. Дворники щедро полили раскаленный асфальт, в воздухе витал сладкий запах цветущих лип и мокрой пыли. Из распахнутых окон разносилась музыка. Они шли, держась за руку, спорили о фильме, игре актеров, — словом, о всякой милой чепухе. Неожиданно Лиля ойкнула. — Что с тобой? — Ногу подвернула, ступить больно. Она обвила его шею и, подпрыгивая на одной ножке, добрела до скамейки. Потом Артур поймал попутку, доехали до травмпункта. Хорошо, очередь была не очень длинной. Он помог Лиле войти в кабинет, потом отвел на рентген. Диагноз: перелом щиколотки. Пока медсестра накладывала гипс, в коридор выглянул врач со снимками. Артур непроизвольно поднялся. — Вы муж? — Нет. Жених. Травматолог нахмурился, о чем-то размышляя, потом махнул рукой очереди — подождите, и пошел куда-то по коридору. Артур двинулся следом. Пустая ординаторская. Врач садится за стол, мнется, словно не зная с чего начать. — У Вашей невесты оказался… не совсем простой случай… тут все не очень хорошо… Артур, устав от околичностей, перебил: — Я сам медик. Давайте по существу. Травматолог оценивающе посмотрел на него и молча протянул снимки. Глаза забегали по пленке, словно ища опровержения тому, что было ясно как божий день. Как врач, Артур понимал, что за диагноз отображен на рентгене, но мозг отказывался принять очевидное. — Ей нужно обратиться к фтизиатру. Чем быстрей, тем лучше. Артур поднялся, молча пожал руку и вышел. Снова коридор, измученная очередь, Лиля, сидящая с уже загипсованной ногой. «Как ей сказать? Как ей сказать?» — крутилось в его голове. Он молча помог ей подняться, молча довел до остановки, где поймал такси, молча проводил до дому. Усадив на кровать, он, сунув руки в карманы, холодно произнес: — Костыли у тебя есть. Ходи осторожно. Я завтра зайду. — и, не прощаясь, вышел. Спал он плохо, всю ночь снились какие-то мрачные то ли больницы, то ли санатории, жуткие рентгеновские снимки и еще невесть что. Утром, без аппетита позавтракав, он направился к Лиле. — Нет! Нет! Нет! — девушка сидела на кровати и топала ножкой. — Лиля, послушай, это… это очень серьезно. Нужно лечиться пока не поздно. Он готов был встать на колени, только бы она согласилась. — Артур, я не выдержу! Я не выдержу столько месяцев… Ты не знаешь, как это тяжело — лежать. — Не знаю, — согласился он. — А тут полгода… — Но ты вылечишься! И забудешь все как страшный сон! И мы поженимся, а потом поедем на море! Лиля… Она плакала, его сильная, смелая Лиля плакала, и ему было невыносимо от щемящей сердце жалости. Артур смог ее уговорить. Дальше были анализы, куча снимков, пробы. Вероятней всего, Лиля была больна давно, просто парашютная травма ослабила организм и болезнь начала стремительно распространяться по телу. Да, редкий, но, увы, не уникальный случай. К тому же они с Лилей были рождены в год, когда еще массово не делали БЦЖ, отсюда такая скорость. Артур слушал объяснения фтизиатра и думал, как же здесь можно жить, в этих огромных душных палатах, а ведь лечение будет длиться минимум полгода. Он выбил себе право посещения. Каждый свободный день проводил в больничном саду, сидя на лавочке рядом с Лилей. Девушка похудела, побледнела и вообще выглядела измученной, но, как всегда, никаких жалоб. Видя ее страдания, Артур, набравшись наглости, направился в кабинет к главврачу: требовать отдельную палату. Естественно, главный такого нахальства не ожидал. Артур, понимая, в свою очередь, всю беспочвенность претензий, не хотел отступать и просил, уверял, что он, точнее, они с Лилей согласны даже на обычную ширму, лишь бы девушка могла уединиться, потому что ходить тяжело, а лежать целый день у всех на виду опасно для душевного состояния. Главврач молча слушал всю эту ахинею, по-видимому, подозревая психическое расстройство у него, Артура, а вовсе не у Лили. Конечно, отказал. Меж тем состояние девушки ухудшалось: очаги инфекции почему-то почти не реагировали на лечение, слабость нарастала, и Лиля из активной, борющейся с недугом пациентки превращалась в немощную больную. Артур, сходящий с ума от тревоги и бессилия, готов был писать хоть в Минздрав, хоть в Спортлото. Во время одного из визитов он заметил приоткрытую дверь в одно из служебных помещений. Комнатка была забита всевозможным хламом, и у Артура в голове возникла идея. Он снова добился аудиенции у главврача и с жаром начал излагать свои мысли: сделать из кладовки («или что там у вас») небольшую отдельную палату для тяжелых больных. Неожиданно главврач согласился. Артур сам вызвался помочь и в свой выходной наравне с техническим персоналом выносил поломанные столы, стулья, укреплял рассохшиеся рамы, мыл стекла, двери, — одним словом, наводил порядок. На собственные деньги купил краску и обновил стены. Через неделю кладовая превратилась в небольшую, но вполне уютную палату. Наталья Николаевна на радостях сшила легкие креповые шторы, а на подоконнике зацвела алым цветом герань. Лиля, уставшая от постоянной жизни на виду, явно повеселела: на осунувшемся лице вновь появилась слабая улыбка, греющая им с Лилиной мамой душу. Однако болезнь не думала сдаваться, наоборот, наступала по всем фронтам: появились боли, рентгеновские снимки показывали все новые очаги инфекции. Наталья Николаевна плакала, сама Лиля хмуро отмалчивалась — с каждым днем все острее вставал вопрос о хирургическом лечении. Артур хватался за каждую соломинку: может быть, все дело в питании? Да, в больнице сытно кормят, но ведь домашнее лучше? И вот он едет на рынок и чуть ли не на последние деньги покупает тушку кролика или индюшку, из которых потом Лилина мама готовит ресторанные кушанья. В другой раз, увидев на рынке баночку лесной малины, он решил непременно купить ягоду — такой невыразимый аромат источала эта поллитровка. Цена заставила содрогнуться — пять рублей. Ошарашенный, он молча отошел, чувствуя, как пылают щеки. Какая-то старушка, заметив его огорченное лицо, тронула за рукав: — Сынок, не расстраивайся. Поезжай да набери сам. В Алма-Арасане малины много. И у Чукура. И он поехал. В ближайший выходной, ни свет ни заря собрался, захватил с собой детское ведерко и поехал. Добрался сначала до ГЭС-2, дальше пешком до ущелья. Полдня чуть ли не ползком продирался сквозь колючие кусты, осторожно собирая бусины ягод, и радовался, глядя на потихоньку наполняющуюся емкость. Вечером, трясясь в рейсовом автобусе, он бережно прижимал к себе полное ведро и, улыбаясь, представлял, как удивится и обрадуется завтра Лиля, увидев на прикроватной тумбочке целую гору малины. Утром он осторожно пересыпал ягоды в фарфоровую супницу, бережно прикрыл альбомным листом и отправился в больницу. И снова те сладостные мечты: вот он заходит, ставит перед Лилей супницу, та недоуменно смотрит, снимает лист, а там… Девушка от счастья смеется, хлопает в ладоши, он, улыбаясь, садится рядом, целует ее в щеку… Благостные картины сменяли одна другую, и везде он был герой, чуть ли не Иван-царевич, добывший живую воду. Радостно-возбужденный, он вышел из автобуса и, чуть ли не бегом направился в сторону кирпичного корпуса. Со счастливой улыбкой на лице вошел в распахнутую дверь. Лиля молча повернула голову: лицо цветом не сильно отличалось от больничной наволочки. На стульчике рядом сидела заплаканная мать, и Лиля, что удивительно, не утешала ее. Артур тревожно переводил взгляд с Лили на Наталью Николаевну и обратно. Радости как не бывало. Прижав к себе подарок, он приготовился слушать. — Лиле вчера операцию сделали. И в гипс заковали, чтобы переломов не было. За что все это? За что? Артур смотрел на струящиеся по щекам женщины слезы и не знал, что ответить. Лиля угрюмо молчала, погруженная в свои, явно невеселые думы. Он молча поставил супницу на тумбочку и вышел. Так больше не могло продолжаться! Он шел быстрым шагом, не разбирая дороги, и думал-думал-думал. Кто может ему помочь? Знакомых фтизиатров у него нет, да даже если бы и были, чем бы они помогли? Отвезти Лилю в Москву или Ленинград? И что это даст? Да и вряд ли девушка легко перенесет дорогу. Нужно с кем-то посоветоваться, но вот с кем? Поразмыслив, он отправился прямиком в мединститут, сам не зная, на что надеясь. Почему-то Артур решил, что его бывший научный руководитель сможет помочь. На кафедре профессора не оказалось. Ну что ж, ничего страшного: телефон и домашний адрес знаем. Он позвонил из «автомата» и, представившись, попросил о встрече. Видимо, по голосу угадав душевное состояние Артура, собеседник согласился. — Чай будешь? — пожилой профессор спокойно взирал на Артура, суетившегося возле вешалки — пиджак почему-то все время падал. — Возьми его с собой и иди в комнату. Я пока чай принесу. Артур послушно прошел в гостиную. Пока хозяин хлопотал на кухне, врач рассматривал высокие — под потолок — шкафы, забитые книгами и научными журналами, старенькое бюро с пишущей машинкой и кипой бумаг, диван, пара кресел, обеденный стол, за которым он, Артур, сидит. Вернувшийся хозяин поставил перед гостем чашку с блюдцем, сахарницу, вазочку с конфетами. — Ну, рассказывай, что тебя ко мне привело. Артур бросил в чай пару кубиков рафинада, долго размешивал, пока сахарные крупинки полностью не растворились. Преподаватель терпеливо ждал. Наконец собравшись с духом, Артур начал рассказ. Профессор слушал внимательно, не перебивал, и все больше и больше хмурился. Когда Артур умолк, бывший наставник изрек: — Плохо. Очень плохо. Редкий случай, но, увы, не уникальный. Девочка, по-видимому, больна давно, а эта травма стала спусковым крючком. Да… — он задумчиво закусил губу. — Ты сам знаешь, я не фтизиатр и посоветовать мне тебе нечего. Все специалисты в диспансере, где твоя девочка лежит. Есть у меня одна мысль, но не уверен… Подожди-ка минутку. Профессор поднялся из-за стола, открыл стеклянную дверцу шкафа и начал перебирать стоящую на полках литературу. — Вот, посмотри-ка, — перед Артуром на стол лег толстый журнал, судя по обложке, англоязычный. — Это мне по случаю из загранки привезли, как подарок. Там, кажется, есть статья по туберкулезу. Изучи. Может быть, что-то полезное найдешь. У тебя с английским как? Артур осторожно открыл журнал, пытаясь в содержании найти страшное слово. — Я немецкий в школе учил. И в институте тоже. Профессор вздохнул. — Возьми журнал. Только с возвратом! Изучи все хорошенько, может, что-то полезное и найдешь, — и, выдержав паузу, добавил: — Ты врач, и, говорят, неплохой. Да-да, не смотри так удивленно — я интересуюсь дальнейшей судьбой моих дипломников. Про тебя неплохо говорят, совсем неплохо. Но я не об этом, — профессор потер переносицу. — Ты врач, — повторил он. — Хирург. Ты должен понимать, что шансов, увы, очень мало. В лучшем случае тяжелая инвалидность, в худшем — а, может быть, не в худшем, — летальный исход. Не хочу тебя обнадеживать. Но… ищи! Пробуй! Я со своей стороны обещаю помочь договориться с руководством. Я, конечно, не видел историю болезни, но, судя по тому, что ты рассказал, хуже уже не будет. В общем, бери, ищи, потом позвонишь, расскажешь! — профессор неопределенно махнул рукой. Артур, вскочив с места, прижал журнал к груди, схватил пиджак, и, торопливо рассыпавшись в благодарностях, ушел. Домой он не шел — летел. Получится! Получится! У них с Лилей все получится! Он найдет способ ее спасти! Дома, бросив вещи на кровать, он сразу принялся за журнал. Ага, вот она! Он торопливо перелистывал страницы. — Сынок, все нормально? — мама с тревогой смотрела на взбудораженного сына. — Как Лиля? — Мама! — поднял на нее горящие глаза. — Мама, у тебя есть деньги? Рублей двадцать. — и добавил: — Мне очень нужно. Двадцати рублей у мамы не нашлось, дала пять. Артур вытряхнул копилку, сдал пылившуюся в кладовке стеклотару, позанимал у коллег и знакомых. Студент последнего курса инфака забрал журнал и через неделю вручил сгорающему от нетерпения врачу стопку рукописных листов. Машинистка в очках с толстыми линзами перепечатала статью, и Артур, с бьющимся от волнения сердцем, принялся изучать труд зарубежных коллег, боясь не найти ответа. Нашел. Нашел! Лечащий врач статью прочитал с интересом. Вздохнув, вернул Артуру прошитые листы. — Все это, конечно, очень интересно. Но у нас нет этого препарата. Нет, понимаете? Если найдете, то, конечно, попробуем, — и добавил, в сторону, как в театре. — Хуже точно не будет. В аптеки не было смысла даже заходить. Артур спрашивал у коллег, осторожно интересовался у фарцы: нет, никто не знает. На смену воодушевлению пришло глухое отчаяние. Надежда таяла с каждым днем. Стандартная терапия лишь слегка притормаживала болезнь, не давала совершить блицкриг. Туберкулез брал Лилю измором. Все чаще их свидания проходили молча: Лиля, исхудавшая, с заострившимися чертами, сосредоточено смотрела в одну точку, а он, Артур, сидел, потупив взгляд, не в силах смотреть на уродливый панцирь, скрывающий ее некогда красивое сильное тело. Работа-дом-диспансер и снова по кругу. Как-то по дороге домой его окликнули. Окликнули, что удивительно, по имени-отчеству. Артур поднял голову, соображая, кто это может быть: бывший пациент или родственник пациента? — Артур Юсупович? — Да, — врач с интересом и некоторой опаской разглядывал собеседника: рост выше среднего, скуластый, на вид чуть моложе его. — Говорят, Вам нужно определенное лекарство. Сердце глухо бухнуло в груди. — Да… нужно, — осторожно подтвердил он. — Приходите завтра к двум часам в ресторан «Иссык». — и добавил с едва скрываемой иронией. — Знаете, где находится? — Найду. — Вас встретят. Он пришел точно по времени. Войдя, нерешительно встал у входа: просторный светлый зал, дорогая мебель, сияющие люстры. Учтивый официант жестом пригласил пройти за ним. За дальним столиком сидел вчерашний знакомец и рядом респектабельный мужчина средних лет: сорочка из хорошей ткани, замшевый пиджак, черные, с проседью, борода и усы аккуратно подстрижены, холеная рука отягощена перстнем. — Добрый день, Артур Юсупович, — заговорил бородач, хозяйским жестом указывая на стул — Присаживайтесь. Артур осторожно сел, чувствуя нарастающее напряжение. — Мы слышали о Вашей проблеме, — вновь заговорил незнакомец. — Это очень печально, что в нашем государстве люди не могут получить нужное лекарство. Разве человек виноват в том, что заболел? Нет, не виноват. Забота — вот что должно стоять во главе угла каждой государства, каждой страны, каждого коллектива. Забота о человеке, о его насущных потребностях. Я прав, Ико? Скуластый молча кивнул. Артур слушал этот высокопарный спич, не вполне понимая, куда клонит собеседник. — Мы не смогли пройти мимо Вашей проблемы. И в силу наших скромных возможностей решили Вам помочь. Ведь человек должен помогать человеку? Вы врач, и как никто другой понимаете, насколько бренно наше тело. Оно страдает от холода, жара, боли. Да, боли. Есть много людей, которые пролили кровь, пожертвовали своим здоровьем ради нас, а теперь вынуждены мучиться из-за застарелых ран. Эхо войны… И почему-то наше государство не хочет облегчить их участь. Но это можете сделать Вы. Да-да, Вы, Артур Юсупович. А мы со своей стороны поможем решить Вашу проблему. Артур с ужасом осознал, чего хочет от него этот человек с замашками старорежимного барина. — Ведь у Вас, Артур Юсупович, есть доступ к некоторым веществам? — покровительственно улыбнулся оратор. Парень, названный Ико, сидел с непроницаемым лицом. Артур вспомнил, сколько раз прооперированные им и его коллегами пациенты отказывались от обезболивающих уколов — боялись зависимости. Напрасные мучения, бессонные ночи. Вспомнилось осунувшееся лицо Лили, чья судьба зависела теперь от его, Артура, решения. А что если и правда?.. Кому от этого хуже? Оратор, словно прочитав его мысли, ласково спросил: — Вы ведь согласны? Врач молча кивнул. Следующие несколько дней он прожил в липком страхе разоблачения. Как оказалось, напрасном. Схема была проста: он записывал в журнал учета морфин, от которого отказались пациенты, сэкономленные ампулы прятал в портфель. Первую партию отдал все тому же Ико, взамен получив заветный антибиотик и довольно внушительную сумму. Постепенно страх, причем страх не тюрьмы, а позора, сошел на «нет». Артур продолжал оперировать, назначать схемы обезболивания, но так как большинство пациентов с предубеждением относились к наркотикам, его импровизированный склад пополнялся на глазах. Дело пошло по накатанной. За короткий период хирург поправил свое материальное состояние, но деньги не были для него целью. Он видел, с какой надеждой Наталья Николаевна смотрит на медсестру, делающую укол принесенного Артуром антибиотика. Как медленно, но верно улучшается состояние Лили. Девушка начала лучше спать, уменьшилась одышка, появился аппетит. Лечащий врач одобрительно кивал, расшифровывая анализы или рассматривая снимки. Лиля, все еще загипсованная, смогла сидеть. Укутав одеялами, он вывозил ее на коляске в больничный парк, и они вместе смотрели на густой снег, валивший с ватного неба. — Прям как детстве… Помнишь? — она повернула к нему улыбающееся лицо. — Идешь со школы и ловишь ртом снежинки. — Еще сосульки обламываешь и грызешь, — засмеялся Артур. — Да! Да! — подхватила Лиля. — А когда снега уже навалит, падаешь и смотришь на небо. Раз упал, два и уже двор весь двор в твоих следах. — А как на лыжах по школьному стадиону, помнишь, как катались? Лиля вопросительно смотрит на жениха: — Мы еще покатаемся? Правда? Артур садится на корточки возле коляски. — Обязательно. Только нужно потерпеть. Лиля улыбается одними губами: — Я потерплю. Никакой елки на Новый год, конечно, не было. Артур наломал в парке сосновых веток, Лилина мама поставила их вазочку, рядом набросали вату. На окнах застыли бумажные снежинки, в бумажном пакете светились мандарины. Били куранты на Спасской башне, они втроем пили лимонад, и это был, пожалуй, нет, не счастливый, а предвещающий счастье Новый год. Ближе к февралю начала петь капель. На лице Лили появился легкий загар. Девушка как ребенок радовалась и первым проталинам, и курлыкающим голубям, и первым робким травинкам, пробивающимся через остро пахнущую прошлогоднюю листву. Лиля уже сама крутила колеса, разъезжая по расчищенным больничным аллеям, Артур шел рядом, и они вместе строили планы на лето: к июню она обязательно встанет на костыли, а к осени, может быть, вообще вернется домой. Все рухнуло в одночасье. После очередных анализов врач, задумчиво разглядывая цифры на сером бланке, предложил уменьшить дозу антибиотиков. Не почуявшая подвоха Наталья Николаевна радостно сообщила эту новость Артуру. Тот, в свою очередь, двинулся за разъяснениями. — У Лилии проблемы с почками, — объяснил медик. — Есть подозрение, что это побочное действие антибиотика. Мы снизили дозу, что бы подтвердить или опровергнуть это предположение. Предположение оказалось верным. Заменить лекарство было нечем. После консилиума врачами было принято решение вернуться к начальной схеме. Артур был опустошен. Он боялся даже представить, что будет дальше, однако в душе жила слабая надежда, что болезнь еще можно победить. Увы, все оказалось тщетно: вновь появился озноб, одышка, слабость. Первое время Лиля бодрилась, просила чаще вывезти ее в парк, потом стала все более замкнутой и уже не радовалась ни весеннему солнышку, ни пению птиц, ни первым листочкам. Артуру удалось достать еще несколько антибиотиков. Врачи, видя его полубезумный взгляд, согласились попробовать — ноль эффекта. Силы покидали девушку с каждым днем. Еще неделю назад она сидела, сейчас же полулежала на высоких подушках — так было легче дышать. Вернулись боли. Артур сидел у ее кровати и рассказывал, как хорошо на улице, что скоро лето, и они с мамой будут вывозить ее парк. Все клумбы засадят бархатцами, и они будут любоваться этим цветочным ковром. Он так и сказал — «цветочным ковром». — Артур, — перебила его девушка. — Артур, я устала. — тяжелое, прерывистое дыхание. В широко открытых глазах почти не видно радужки. — Я очень устала. Мама Лили, шмыгая носом, обрезала засохшие цветоносы герани. Через три месяца, когда герань выбросила новые тугие бутоны, Лиля умерла. Ему никто не сообщил. Он пришел и увидел пустую, будто только что заправленную кровать. Впервые в жизни у него неожиданно закружилась голова. Глубоко вдохнув, он ринулся в ординаторскую, где подтвердили то, о чем он боялся даже подумать. Да, умерла вчера вечером. Соболезнуем. Артур не помнил, как добрался до дому. Мама, увидев побелевшее лицо сына, испуганно обняла, проводила до кровати, помогла раздеться. — Сегодня Наташа заходила, — расстегнув пуговицы, осторожно сняла с него рубашку. — Похороны завтра. Сначала дома попрощаются, потом на кладбище поедут. Горе-то какое! Единственный ребенок… Столько боролась, столько терпела… Отмучилась, наконец, бедная. «Отмучилась». Артур вдруг почувствовал острое чувство вины перед Лилей. Отмучилась. А разве не он ее мучил, не он доставал все эти лекарства, лишь продлившие ее страдания? Не лучше ли было сразу отказаться от всего? «Нет. Нет. Нет!» — Ложись. Ложись, — мама расправила постель, укутала его одеялом и, как маленького, поцеловала в лоб. — Спи. Что поделать? Спи. Он не помнил, как заснул. В ту ночь ему ничего не снилось. Утром, увидев, что сын открыл глаза, мама налила в кружку чая. — Я рубашку и брюки уже погладила. Хорошо, что ты сейчас в отпуске — не пришлось бы отгулы брать. Хорошо. Что. Он. В отпуске. Странно, Артур об этом даже не думал. Его последний рабочий день был позавчера, тогда, когда Лиля… Он не был рядом, потому что работал. А сейчас он в отпуске. И это хорошо. Провел рукой по лицу. Уже успела отрасти щетина. Нужно побриться. Молча достал из шкафчика бритву, помазок, мыло. Мама, увидев безопасное лезвие, испуганно раскрыла глаза, но ничего не сказала. Тщательно выбрившись — ни одного пореза — он вернулся в комнату, молча надел черную отутюженную рубашку, черные брюки с заглаженными стрелками, подпоясался ремнем. — Цветы нужно купить, — подала голос мать. Артур удивленно повернул голову. — Обязательно, сынок. Так надо, — и протянула сложенную вдвое купюру. Цветы продавали рядом с автобусной остановкой. В оцинкованных ведрах стояли охапки ромашек, мальв, пионов. Чуть в стороне — чтобы не поломались –ветки белых и оранжевых лилий. Он выбрал белые. Дверь в квартиру была открыта нараспашку. Жирно пахли пекущиеся на кухне блины. Возле плиты суетились, переговариваясь вполголоса, незнакомые женщины в черном. Из комнаты доносился надсадный вой. Первое, что бросилось в глаза, — табуретки. Деревянные табуретки с облупившейся белой краской. На них гроб, обтянутый алым сатином. Белая полупрозрачная ткань, переливающаяся в лучах утреннего солнца. В комнате полно незнакомых людей. «Родственники», — понял Артур. Душно. Лилина мама раскачивается из стороны в сторону и воет, обливаясь слезами. Он хочет подойти к гробу, но незнакомая женщина, сидящая в изголовье, сердито зыркает на него. В коридоре кто-то спрашивает, готова ли кутья. Артур вдруг понимает, что нет никакой высокой трагедии, о которой пишут в книгах. Есть облезлые табуретки, жирный запах блинов и душевная боль, выливающаяся в тоскливый вой. Стиснув зубы, он кладет цветы в гроб, бросает взгляд на заострившийся носик и быстро выходит. Ярко светит летнее солнце, в соседнем дворе мальчишки шумно играют в футбол, дворничиха поливает из шланга клумбы. Ноги несут его сами собой. Вокруг люди: спешат куда-то, смеются, покупают детям мороженое. Устав, он садится на лавочку. В кармане звенят оставшиеся деньги. Он достает их, пересчитывает. Потом поднимается и идет в ближайший гастроном. Укрывшись под деревянным грибком, он пьет из горла водку. Водка теплая, противная, от нее жжет горло и болезненно сжимается желудок. А он все равно пьет, лишь бы вышибить из памяти запах раскаленного масла, вынимающий душу плач и аккуратно сложенные восковые пальчики. Допив, он бросает бутылку в урну и, пошатываясь, идёт куда глаза глядят. — Ты посмотри на него! Уже нажрался с утра пораньше! Артур никак не реагирует на реплику. Ему все равно. Домой он возвращается ближе к вечеру. Мать, встревоженная долгим отсутствием сына, облегченно вздыхает. Уставший, он прямо в одежде падает на кровать и неожиданно сам для себя начинает плакать: по-детски, навзрыд, вздрагивая всем телом. Мама не утешает, она тоже плачет, гладя худую спину сына. Из отпуска Артур вышел раньше времени. И работал, работал, работал. Задерживался допоздна, никому не отказывал в консультации, без проблем подменял коллег. Морфин… Брал, привычно заполняя липовую документацию. К Лиле, точнее, к родителям Лили, он больше не заходил. Пару раз сталкивался во дворе с ее мамой: заметив Артура, Наталья Николаевна низко наклонила голову и прошла мимо, не поздоровавшись. Потом они с мамой обменяли их комнату на «однушку» с доплатой, благо, средства позволяли. Деньги, вырученные за наркотики, он прятал: не хватало еще, чтобы мама — честнейшей души человек — решила, что ее сын берет взятки. Дорогие продукты, купленные на рынке или по блату, он презентовал как подарки благодарных пациентов, и мама наивно верила. Несколько раз мама пыталась знакомить его с девушками: добрыми, хорошими, хозяйственными. Все они хотели семью и детей, а Артур не хотел. Нет, он умилялся чужим малышам, дарил им сладости, но своих не хотел. Зачем? Ему и так неплохо. Со временем мама махнула рукой, приняв тот факт, что младший сын останется холостяком. Хорошо, что у старшего брата были дети, и мама с радостью ездила нянчиться с внуками. В больнице на Артура давно положили глаз и медсестры, и коллеги женского пола из соседних отделений, но на все попытки сблизиться он лишь галантно отшучивался. Как-то быстро подряхлела еще не старая мама: стала часто говорить, что скучает по отцу, что свое она отжила и не хочет никому мешать. Артур пытался ее переубедить, занять чем-нибудь: приносил книги — она жаловалась на плохое зрение, водил на концерты в филармонию — говорила, что плохо слышит, купил путевку в санаторий — решила, что хотят от нее избавиться. В конце концов сын осознал тщетность своих попыток и оставил мать в покое, сосредоточившись на работе. Мама ушла тихо, во сне, словно не желала беспокоить никого своим уходом. Странно, но смерть последнего близкого не вызвала в душе ни горечи, ни протеста — лишь тихую грусть, которая тоже быстро прошла. Работа заняла центральное место в его жизни. Он любил ее. Ему нравилось оперировать, нравилось чинить человеческие тела, посредством скальпеля и иглы возвращая утраченное. Он искренне переживал неудачи, а уж смерть на столе или после воспринимал как личную утрату. Пациенты и их родственники его боготворили и часто просили, чтобы оперировал именно он, аргументируя тем, что у Артура Юсуповича легкая рука. В свободное от работы время он ходил в театры, кино, отдыхал в санаториях и домах отдыха — средства позволяли. Ему нравилось красивые вещи: фарфор, хрусталь, дорогая одежда и обувь, — и красивые женщины. Чаще всего Артур отдавал предпочтения «ночным бабочкам», стайками слетающихся в холл «Отрара». Лощеные гетеры знали свое дело, были ласковы и не задавали лишних вопросов. Утром он просто отдавал деньги и продолжал нежиться в мягкой гостиничной постели, наблюдая, как девушка с броским маникюром осторожно натягивает капроновые чулки, стараясь не пустить стрелку, подкрашивает перед зеркалом губы, надевает туфли и, покачиваясь на высоких каблуках, выходит за дверь. Была у него и пара-тройка простушек. Перезрелые неудачницы, отчаянно желающие выйти замуж. Они жарили котлеты к его приходу и надраивали кафель в ванной. Клали колготки в морозилку, читали «Анжелику, маркизу ангелов» и в постели были пресны как больничная каша. С одной он познакомился в гостях, с другой в парке, с третьей…а, неважно. Они хлопотали по хозяйству, стараясь угодить (в этом был свой плюс: можно было сэкономить на готовке и уборке), расспрашивали, как прошел день, и, приоткрыв рот, слушали, не забывая подкладывать в его тарелку лучшие куски. Они все как одна смущались и краснели при виде пакетика с презервативом, бормотали мало внятную чушь про «порядочных женщин» и, по-видимому, мечтали о «залете». Артуру их далеко идущие планы были видны как на ладони, для него эта женская хитрость была смешна и беспомощна. Когда очередная зазноба осознавала всю тщетность своих попыток, или Артур уставал от оккупирующих ванную комнату скляночек, Леночка, или Машенька, или Гузель отчаливали либо к себе домой, либо к маме. С Диной все было по-другому. Он изначально чувствовал вину перед ней, хотя смерть Карима Курметовича была роковой случайностью. Узнав про бедственное положение Дины и бытовую беспомощность, он решил устроить девчушку в клинику. Роль санитарки она бы не потянула, а вот медсестры в самый раз. Он договорился с заведующим о Дининых обязанностях, и тот, поколебавшись, согласился. Конечно, по отделению — и не только — тут же поползли слухи об их романе, но это ему было только на руку. Дину боялись трогать. Артур видел состояние девушки и искренне переживал, даже хотел показать Дину знакомому психиатру, а потом… Она сама могла прийти к такому решению, он ее не заставлял, лишь показал путь выхода из депрессии. Ладно, не выхода, но ведь ей стало легче! Оказалось, она не такая забитая, какой представлялась вначале. Он уважительно хмыкнул, узнав про спортивный разряд. Стрельба из пистолета — кто бы мог подумать! Наркотики оживили Дину, вдохнули в нее жизнь. Да, все это было временно, и доза постепенно росла, но ведь она сама изначально была не против. Потом, опять-таки, он давал ей деньги — зарплаты медсестры не хватило бы ни на джинсы, ни на цацки, ни на хорошие продукты. Если бы этот не появился, все могло быть по-другому. Решил снять ее с иглы. Дурачок! Как можно спасти человека, если он сам этого не хочет. Кроме того от парня исходила опасность. Барон убрал бы хахаля в любом случае — Артур в этом не сомневался, — а тут представилась возможность немножко ускорить процесс и денег подзаработать, два раза продав одни и те же ампулы. Та операция — насмешка судьбы, не иначе. То ли Ико недостаточно сильно ударил, то ли лезвие было слишком коротким, но два проникающих ранения и ни один жизненно важный орган не задет! Парень в рубашке родился, по-другому не скажешь. Он отпустил его. Вряд ли пациент побежал бы в милицию жаловаться, а вот повторная встреча с людьми Барона могла пролить свет на его, Артура, махинации. Зачем это нужно? Что касается Дины, то девчонка сразу поверила в гибель одноклассника. Так плакала, что в какой-то момент даже стало ее жалко. А потом пришла гениальная мысль: зачем делать девочку соучастницей преступления и рисковать собой? Он решил вывезти Дину из игры: схема налажена, наркотики можно хранить у себя дома. Потом… квартира в центре города, высокие потолки, интеллигентные соседи. Дина не собиралась завязывать — он это видел, — если бы хотела, то попыталась бы терпеть. Значит, рано или поздно рядом с могилой Карима Курметовича вырос бы еще один холмик, а квартира отошла государству. А зачем отдавать государству то, что можно забрать самому? Он был не плохим мужем: не бил, не унижал, привозил продукты, давал деньги, немного, правда, но зачем ей большие суммы? Да, привозил ампулы, не считая — пусть душу отведет, все равно недолго осталось. Но постепенно жена стала его раздражать. Из милой умной девушки Дина превратилась говорящую куклу. Невпопад говорящую. Она глупела на глазах, а, может быть, не глупела, просто проживала в каком-то своем, параллельном мире. Артура, привыкшего к хирургической чистоте, бесила немытая посуда, не вытертая пыль, — вся эта бытовая неустроенность. А сегодня на раздражительность легла еще и усталость после бессонной ночи, — вот и померещилось. За что? Почему именно Лиля? И почему так долго, мучительно — для обоих? Артур осторожно коснулся карточки губами, прислонил ее к настольный лампе и лег, глядя на смуглое смеющиеся лицо.