Анамнезис

Сону не любил то, каким пустым его тело было. Это ощущалось мертвым и неестественным, он хотел бы замерзнуть, но ничего не чувствовал. Это было неприятно, но не скажешь, что неожиданно. Он слушал в небольшой комнате телевизор, гудящий мерно и спокойно, он ковырял кожу на запястье и смотрел в осыпающийся потолок, как на картину сдуревшего художника. Сону хмурится, когда в голове вылезают воспоминания, похожие на черный дым, который не давал ему посмотреть, что находилось за ним. Часы на кухне бьют полдень, и от звука Сону вздрагивает, как от удара. Часы долбят по голове, и чем дольше, тем Сону становиться хуже. Страх сжимает его сердце в тисках, он начинает задыхаться и чувствует, будто с минуты на минуту произойдет что-то ужасно, плохое, отвратительное. Сону разбивает старинные часы, злость кипит в нём, как раскаленная земля, и он вспоминает, что точно выключал эти часы. Почему они бьют полдень впервые за пятьдесят лет? «Не знаю, почему они сработали, но я доломал их так, чтобы больше не играли. Звук этих часов меня заставляет чувствовать себя в противном смысле живым. Ах, чувство жизни. Его, наверное, как и эти часы, заставил идти Рики. Но я ничуть на него не злюсь. Его в последнее время не видно — готовится к конкурсу. Он выглядит тревожным, видимо, из-за того, что сваливает на себя ответственность за то, над чем не властен. Я все пишу ему и отправляю глупые картинки, но он не отвечает. Мне даже как-то грустно. Я обещал, что куплю ему любую сладость, и тот нацелился по ехидной ухмылке на что-то разоряющее мои пыльные, но не пустые карманы. Я все равно прощу ему все, и он этим нагло пользуется.» У вампира было много свободного времени, несмотря на то, что у него была работа в антикварном магазине, где он появлялся редко. Однажды заходя домой после работы, он ходит по дому и смотрит на пустые полки и задумывается; когда он ходил к Рики домой, то там было кучу статуэток и вещиц, которые были исключительно декоративными. Правда на самом деле была грустной и унылой — им это дарили, а у Сону не было никого, кто бы мог подарить стеклянный шар со снегом. Еще одна причина, почему от этого места веяло мертвечиной. На пороге его дома возникает подросток спонтанно — это был день конкурса, к которому юноша так страстно готовился. Но он стоял на пороге с опухшими глазами и красным носом, в руках у него висел рюкзак, с которого валился снег, и Сону ощутил редкое — гнев. — Я-я сд-д-елал, вс-с-е, что мог, — заикаясь от подступающих слез, говорил он, смотря на удивленного вампира, с нежно-розовыми волосами, краска с которых заметно смылась. Сону обнял дрожащего и затащил к себе домой, который начал отапливать лишь потому, что Рики было холодно находиться здесь. Этот парень так далеко пробрался в него, глубоко под кожу. Было похоже на приятную смерть. На полу кухни у батареи они сидели в обнимку, и Сону своими пальцами стирал слезы с его щек. — Я не прощу себя, Сону, — вампира эти слова бьют в самое никто жгучими иглами. И что страшнее, он не знает, что ответить. Слишком многое крутится на его языке, но все не подходящее. Как же донести до него, что он самое совершенное существо на этой земле? — Я клянусь, Сону, кл-лянусь, я вс-с-е, что смог, сд-д-д-елал, — завывая, говорил подросток, пока слезы, словно ручьи, текли из его глаз, во рту булькало от скопившейся слюны, и он собирал все силы, чтобы не завизжать. «В тот момент у батареи я даже не знал, что с ним случилось. Но я знал, нет, был уверен, что бы он ни сделал, я его не отпущу и не перестану любить. Я думаю, тогда я и понял, что люблю, когда был готов принять Рики любым, несмотря ни на что. И все, что заставляло его плакать, достойно самой мучительной смерти. От моих рук.» Подросток в его объятиях успокаивается, Сону его поднимает и сажает за стол и заваривает чай. Сону воркует, говорит, какой же красивый он сегодня, хоть и весь хваленый макияж, который он специально учился для этого выступления делать, был размазан по лицу. Его губы дрожали, и сердце билось сильно, перекачивая кровь быстро по его худому телу, и болезненно. Бледнолицый чувствует запах сладкой крови, потому что кровь запуганного человека — самая горячая и вкусная, но это лишь в теории. В реальности его бы затошнило от самого себя, если бы он позволил себе такую дикость. — Раз тебе так больно танцевать, ты никогда не думал прекратить? — Я думал об этом редко, — тихо-тихо говорит Рики, укутываясь в плед, которым Сону накрыл его, — но каждый раз эта мысль пропадает. Даже если мне больно, я не прекращу. Это слишком большая часть меня. Тем более, что не всегда больно. — Не всегда? Я ни разу не видел, как ты счастлив из-за танцев — только слезы. — Прости, я прихожу к тебе, только когда мне плохо, — стыдливо говорит Рики, отводя взгляд и сжимаясь, пропадая в ткани пледа сильнее. Сону встает со стула напротив и через стол наклоняется, чтобы поднять подбородок ладонями. Он окутывает горящие красные щеки своими ледяными руками и умиляется с этой припухлости лица, которая делала юношу еще милее. Бледнолицый завороженно смотрит в глаза, хлопая своими длинными ресницами, и истомой накрывает их обоих. Он опускает взгляд на приоткрывшиеся губы и проклинает себя за это. В искушении виноват искушенный, он это знает и не хочет этого. Только не портить его. Рики закрывает глаза и почти поддается вперед, подсознательно ожидая поцелуя в губы. Своими губами вампир прислоняется ко лбу. «Я знаю, ты не используешь меня так, как думаешь сам, но даже если я для тебя лишь жилетка для слез, я приму. Я стану для тебя тем, чем ты захочешь. Единственное, чего прошу, позволь тебя обожать.» Сначала Сону пишет это в дневнике, потому что не находит смелости сказать что-то настолько дикое в лицо человека, который плакал десять минут назад взахлеб. Но перед тем, как Рики начнет уходить, Сону вырвет страницу из дневника, словно отдавая часть своей души ему, и скажет: — Прочти это дома, пожалуйста. Рики кивает и улыбается. И дома он почувствует себя окрыленно, читая строки со страницы снова и снова, не веря в них, но позволяя себе пустить надежду в сердце. Его тело промерзло, но душа согрета и любима одним одиноким, как дерево в поле, вампиром с разводами несмывшейся крови на щеке. Рики пишет картину ночью, жертвуя сном, выводя на бумагу то, что чувствует. Там тепло и правдивый страх, который выходит обилием темно-синего, но множество киновари говорит ему, что он сильно привязан и не хочет уходить, даже если это может погубить его. Сону получает картину, как подарок на новый год. — Почему на ней так много черного? — задумчиво расспрашивает Сону, пока разглядывает картину издалека. — Я рисовал и думал о тебе, и я, — он задыхается посреди предложения и поворачивает голову от картины на Сону. Секунду медлит, сомневаясь в правде, — я тебя боюсь, но, кроме этого, ты мне и нравишься. Меня будто разрывает на двое. Поэтому и картина такая половинчатая. Глаза Сону распахиваются, и он поворачивается к подростку. Рики нервно поднимает уголок рта и чешет шею. — Ты меня боишься? Рики кивает неуверенно и глазами утыкается в ножку табуретки. — Почему? — разочарованно спрашивает Сону, отдаляясь от Рики на полушаг в сторону. — Понимаешь, ты же…пьешь кровь. Иногда ты сильно сжимаешь челюсть, и я думаю, может, это привычка такая, потому что ты слишком часто шеи перекусываешь или… Я не знаю, наверное, я боюсь, что однажды ты меня убьешь. Это как-то глупо, но ты… я тебя иногда не могу полностью понять. — Прости, что пугал, но я не убью тебя, Рики. Я не наврежу, обещаю. Ты мне дорог. Глаза Сону тускнеют, и он смотрит в изгиб шеи парня. Он вспоминает, как в это самое место вгрызся не по своей воле, и зажевывает щеку изнутри. Подросток чувствует на шее взгляд и набирает в легкие воздух. Вместо слов, Рики просто обнимает его, щекой прижимаясь к плечу с доверием и нежностью. Сону обнимает его в ответ и купается в родном теплом запахе, и слушает самую лучшую музыку — дыхание человека в его крепких холодных объятиях.