Калигула

4 Чем больше Сервий узнавал императора, тем больше думал, что это полная противоположность того идеализированного государя, которого он представлял. Странности и безумства Калигулы поражали его с каждым днем все больше и больше. Ему приходилось писать хвалебные гимны цезарю-богу, врать людям. Сервию не хотелось терять положение при дворе, а может быть даже и жизнь. Но врать и льстить тоже было противно. А пока ничего другого не оставалось. Он часто уходил и подолгу смотрел на звезды, сочиняя стихи о своей золотоволосой незнакомке. Пребывая в уединении, он отдыхал от общества Калигулы и имел возможность побыть наедине с собой и своей музой. Сегодняшний наряд Калигулы превзошел все ожидания — на нем были цветные, словно у попугая, накидки, поверх которых он надел женское покрывало. Обут он был в котурны, пришедшие на смену его любимым женским туфлям. Все с трудом сдерживались, чтобы не разразиться хохотом — это могло бы стоить им жизни. Даже такой старый и закаленный в боях солдат, как Кассий Херея с трудом сдержал улыбку, промелькнувшую на строгом лице. Но все немедля принялись льстить императору, разглагольствуя о том, как ему идут эти женские покрывала или разноцветные идиотские накидки. Калигула растворил жемчужину, стоимостью в тысячу сестерциев, и залпом выпил. Потом он вышел к народу. — Бог приветствует римский народ! Толпы людей издали одобрительные возгласы. — Подайте сундуки! — сказал Калигула. Он сыпал золото с крыши, забавляясь тем, как люди, словно насекомые, ползают в поисках золотых. Опустело уже сундуков десять, но Калигула все сыпал и сыпал. — Что ты делаешь, Гай Цезарь! — возмутилась Друзилла. — Мы разоримся! — Нужно жить или скромником или цезарем, — ответил на то Калигула, продолжая заниматься своим делом. Наконец он устал. Сумерки наступили раньше, потому что нахмурило и небо покрылось тучами. Направившись с распростертыми объятиями к возлюбленной сестре, он встретил жесткий отпор. — Ты безумен, Гай! — воскликнула Друзилла. — Посмотри, во что ты одет! Это позорно носить плебею, не то, что государю! Калигула нахмурил лоб: — Да, как ты смеешь, я — бог! Одно мое слово и твоя голова слетит с этих плеч. — Давай!— Друзилла напряженно подставила голову, зная, что он наверняка ничего ей не сделает. — Сейчас же я велю позвать палача! — взбесился Калигула... Ты умрешь, дерзкая! Ты меня совсем не любишь. Ты не любишь своего цезаря, своего бога! А тот, кто не любит императора, должен умереть... Договорить Калигула не успел, так как грянул гром и в окно заглянула молния. Он вскрикнул, закрыл глаза и заткнул уши, что делал всякий раз при звуке этого природного явления. Начал трястись. Друзилла с жалостью обняла брата: — Гай, ты весь горишь, у тебя жар! — Да, я болен, болен... — проговорил Калигула и, услышав громовой раскат, снова вскрикнул, спрятав голову на груди у сестры. Друзилла погладила Калигулу по голове, словно маленького ребенка. Он всхлипнул. Друзилла знала, что в детстве он страдал такой слабостью, что порой даже не мог удержаться на ногах. Крупные капли дождя забарабанили по крыше. Калигуле действительно стало плохо. Друзилла уложила его на ложе и укутала покрывалами. — Не уходи, — жалобно попросил Калигула, испытывая панический страх. — Я здесь, Гай, здесь! — Прости, я накричал на тебя. А где Быстроногий? — вспомнил он о своем любимом коне, который жил в специально построенной мраморной конюшне. — Я хочу, чтобы он лежал рядом со мной! Друзилла приложила палец к губам: — Т-сс! Успокойся, ты должен уснуть! — Я хочу Быстроногого! — он расплакался, словно младенец. Друзилла провела рукой по его волосам: — Спи, Гай, тебя еще ждут дела! Калигула наконец-то сомкнул глаза, чтобы погрузиться в болезненный сон. Он проспал часа два. Друзилла все это время не отходила от постели брата. Калигула метался из стороны в сторону и что-то шептал побелевшими губами. Потом вдруг с криком подскочил, перепугав Друзиллу. — Что, что случилось, Гай? — Со мной разговаривал ночной призрак, я видел его, он ужасен! — Калигула начал вздрагивать. — Но я же бог? — Бог, бог, — ответила Друзилла. — Успокойся, Гай, все хорошо, ты — бог! — Да, я — бог, — неуверенно сказал он и уставился в одну точку. — Мне плохо, Друзилла, очень плохо. Возьми все дела на себя, я не смогу вести их, я сильно болен. Друзилла поцеловала брата в лоб. На отталкивающем лице Калигулы появилась улыбка облегчения. Он тяжело дышал и весь горел. Его начало лихорадить. — Попытайся уснуть, прошу тебя, Гай. — Я боюсь засыпать, — с испугом ответил Калигула и сжал ее руки. Дождь продолжал лить, правда уже без сопровождения грома и молнии. Казалось, бессмертные боги на что-то гневаются и Нептун льет воду из огромной чаши на землю. Сервий оценивающе изучал мраморное лицо Венеры в полумраке. Ее черты казались безупречны. Искусный ваятель продумал мельчайшие детали, и вот, перед ним величественный образ прекрасной богини, сошедшей с небес. "Ты прекрасна, богиня, но все же есть на свете некто прекраснее тебя"... — сложил стих Сервий. Венера по-прежнему надменно улыбалась, будто это относилось вовсе не к ней. Неожиданно, Сервию показалось, что статуя Венеры раздваивается. Богиня сошла на землю, ее силуэт во мраке был едва виден. "Вот она, кара, надменная богиня разгневалась", — подумал Сервий. — "Она решила покарать меня за то, что я возвеличил смертную над божественным величием". Силуэт приближался. Он вроде бы не шел, а плыл, шелестя одеждами, остановившись возле него. Сервий вглядывался в холодные черты. От еле слышного прикосновения он даже вздрогнул. — Сервий... — произнес нежный голос. Но что такое, это же голос Ливиллы! Да, это Ливилла! Занавес таинственности упал. Сервий вытер пот с лица. — Что тебе нужно? — Ты красив, очень красив. И так не похож на Калигулу. Почему ты всегда так печален? Виной всему она, эта золотоволосая? Сервий не ответил. Ливилла продолжала: — Я хочу любить тебя, Сервий, хочу, чтобы ты воспевал меня в своих стихах. — А как же Калигула? — с ироничной улыбкой ответил Сервий. — Ты же находишься в преступной связи с собственным братом! Если он узнает об этом разговоре, твоя прекрасная божественная голова покатится вниз. А ты сестра самого бога, стало быть, богиня. Боги не умирают, ведь верно? — Ты не расскажешь ему об этом? — испуганно спросила Ливилла. — Нет, — ответил он. — Иногда мне кажется, что я чужд палатинскому двору. Меня не радуют его забавы, пиры и веселье. А самое трудное... — Лгать людям, слагая хвалебные гимны Калигуле, — закончила Ливилла. — Ведь верно? Это тебя угнетает? Рим ждал справедливого государя, а получил жестокого и безумного шута. Напиши об этом в своих стихах, пусть люди знают правду, или... боишься? — Боюсь... — признался Сервий. — Да, я боюсь, боюсь за свою никчемную жизнь и мне стыдно за это. Дождь прекратился. Занялся рассвет, словно розовоперстая Эол, богиня утренней зари, спустилась в Рим. Отчетливо стали видны бесстрастные лица богов из холодного мрамора. Сервий озяб. Ливилла молчала, кутаясь в покрывало. Каждый думал о своем.