Время выйти из комнаты / 18+

Когда за слабость принимают доброту, Нетрудно лаять и кусать в ответ. Сложней прожить и не утратить свет. Я изувечусь, но пути свои пройду. Я просто верю, что в природе зла Лежит нехватка света и тепла… © Порнофильмы — Доброе сердце

***

Пропиши мне, добрый доктор, Ложку мёда и кота под бок, Вот тогда я буду в норме, Вот тогда всё будет ок. Пропиши стихи мне Бродского, Я из комнаты готов не выходить. И билет до округа Чукотского, Буду там с медведями бродить. Пропиши мне одеялко И совет такой: «Не ной». Что придумал — октябрянка! Ты не болен, ты больной! — Ха-ха, — отвечаю иронично. — Ещё скажи, что неправда, — усмехается Женька. Она уже давно заимела привычку сочинять про меня четверостишия, а в этот раз что-то разошлась. — Назвала его «Осенний недуг». — Мда, — задумываюсь ненадолго. — Вся моя жизнь — сплошной осенний недуг. — Вот и я о том, — не унимается Миронова. — Тебе явно не хватает кота. — И тогда я буду ок? Женька на том конце провода хихикает. И да. Мы с ней почему-то с самого детства, ещё когда не было своих мобил, разговариваем именно по домашнему телефону. Есть в этом своя эстетика. Как и в одеяле, в которое я и правда замотан. Из-под него торчит только голова и рука, несколько минут назад я и руку утеплил, прижав трубку к уху плечом. Это круто. Сидеть вот так в пыльном стареньком кресле, забравшись с ногами, трещать с Женькой обо всём и ни о чём, пока за окном дождь, а с кухни доносится тихое бормотание телека, заглушаемое бабушкиным пением под нос. Ещё с кухни тянется сладкий запах яблочного пирога. Я люблю такую осень. Как пелось в старой песне: «Главней всего погода в доме». Ещё бы не забывать зонт, чтобы потом носом не шмыгать. Женька что-то говорит, но я отвлекаюсь на бабушку, которая принесла пирог и чай с чабрецом. Не ложка мёда, конечно, но тоже недурно. — Спасибо, бабуль, — выпутываюсь из кокона, чтобы обязательно обжечь язык кипятком. Подождать, пока остынет? Вы о чём вообще? — Ты в курсе, что самая лучшая бабушка на свете? — Не подлизывайся, — бабуля отвешивает мне привычный, едва ощутимый подзатыльник, после чего треплет волосы и улыбается, и я знаю, что улыбается она от того, что в молодости у деда была такая же причёска. Вау, я явно иду в ногу со временем. — Извини, что ты говорила? — возвращаюсь к разговору с Мироновой. — Сколько стоит раз в недельку становиться внучкой Зои Трофимовны? Я бы купила абонемент на месяц, а лучше два. — Во-первых, таких денег у тебя никогда не будет, во-вторых, к твоему счастью, только для тебя действует бессрочная акция «Бабуленька на час». С выездом, к сожалению, Зоя Трофимовна не работает, зато гостям всегда рада. Только не кричи потом, что не можешь съесть три куска пирога, — напоминаю подруге, как она в последний раз колобком выкатывалась из подъезда. — Лёшенька, не пугай Евгению. Ну, подумаешь, три куска, — смеётся бабушка. Женьку она просто обожает. И тайно — как ей кажется — пытается нас сосватать. Всегда нахваливает меня, когда Женька заходит в гости, пытаясь выставить в лучшем свете. Прости, бабуль, но Женька здоровается за руку с каждым из тараканов в моей башке и пишет стихи о том, как я «люблю» людей. — Как дома дела? — спрашиваю и шикаю, естественно, хлебнув щедрый глоток чая. — Нормально, — односложно отвечает Миронова. А это всегда означает одно: Женька чувствует себя неловко и пытается съехать с темы. — Из-за брата? — проигнорировав её «нормально» начинаю лезть в душу. Я не специально, просто не могу позволить Мироновой держать всё в себе. Она не вывозит такие штуки, я-то знаю. — Бля, Лёш, — устало тянет Женя, а я прямо чувствую, как она ёрзает у себя на кровати. Раньше, в детстве, Женька бесилась, что телефон стоит у неё в комнате, а сейчас, когда даже её родители стали звонить исключительно с сотовых, ей нравится. Но трубку с телефона она всё равно по ночам снимает. Привычка. — Содержательный ответ, — хмыкаю, откусывая здоровенный кусок пирога. — Он ведёт себя так, точно мы не разлей вода, это полный треш. Типа, алло, чувак, у меня не было брата семнадцать лет, я не умею в эти ваши семейный отношения, и мне пофиг, что у нас одна фамилия, — выпаливает Женька, — да и оно мне не нужно, — добавляет уже тише и спокойнее. Я чувствую себя неловко и немного предателем, потому что слил её брату конфиденциальную инфу. Ну, не слишком. Сказал, что Женька любит котов, но это можно понять из её инсты. Что ей нравятся стихи, и она иногда сама пишет. В этом нет ничего такого, я ж не дал их почитать. Да и сама она редко пишет что-то личное, чаще просто стебётся надо мной или посвящает оды Барсику. Ещё иногда бывают матерные коротыши про математичку. Про многочлен у нас до сих пор вся школа цитирует. Я Женьке говорил, что народ должен знать своего героя, но она предпочла оставить анонимное послание на доске в кабинете математики. О прекрасном многочлене Я мечтаю по ночам. Или хоть бы одночлене, Только завтра нужно в храм. Или что-то в этом духе. Не гениально, конечно, но и Пушкин не сразу «Онегина» родил. Для седьмого класса круто уже то, что Женька пошла дальше сверстников, которые просто уссывались от слова «член» в составе математического термина. — Может, стоит дать ему шанс? — спрашиваю зачем-то. Не то чтобы я проникся добрыми чувствами к типу, который, можно сказать, увёл у меня из-под носа девушку… Хотя кому я льщу, увёл, ну конечно, Лёша. Увести можно кобылу из стойла, и то, если она в этом стойле стояла. А Лена мимо моего стойла даже не скакала. Боже, что за хрень у меня в голове? — Лёш, ты угораешь? — раздражается Миронова. — Ну, думаю, я был бы рад, будь у меня брат, — отвечаю искренне. Хотя, конечно, наверное, если бы он свалился мне на голову, я был бы не очень рад. Или всё же… — Вот и забирай его себе, — фыркает Женька, а потом ещё сопит в трубку, пока меня не пробирает ржач. — Скорую вызвать? — Просто представил, как ты ведешь за ручку этого Мишу, чтобы вручить его мне, как злому полицейскому, — задыхаюсь от смеха. — Прикинь, а у него еще в руках игрушечная девятка. — Ага, пацанский таз радует глаз, АУЕ, — оттаивает Женька. Я хочу продолжить забивать Женьке голову своей больной фантазией, но она вдруг меня перебивает. — Я не говорила тебе, как его зовут. Понимаю, что проебался и пытаюсь присесть Мироновой на уши, мол просто забыла, но Женьку не наебёшь, если это не касается физики, память у неё работает отлично. Я бы даже сказал феноменально. — Лёх, ты серьёзно? — психует Женька. — Ну и что ты ему растрепал? — Жень, прости, я не… Не хотел? Ну рассказал же. — Архипов, я думала, что могу тебе доверять. — Да что такого я сделал? — Я не знаю, а что ты сделал? — злится Женя, а её голос повышается от недовольства. — Ну подумаешь, рассказал пару фактов о тебе, не интимнее, чем анкеты в младшей школе, блин, — негодую я. — Кто просил тебя лезть? В миротворцы решил заделаться? — понимаю, что действительно расстроил Женю, и на душе становится паршиво. — Жень, я не думал, что это для тебя так важно, — произношу извиняющимся тоном, а потом в телефоне устанавливается минутная тишина. — Пройдёмся? — спрашивает Миронова. — Ты же болеешь, — напоминаю ей. — Ой, блин, Лёш, не нуди, а? Подтянешься через полчасика? Слышу, как за окном усиливается дождь, и от одного только звука по шее уже мурашки бегут. — Ты хоть представляешь, насколько я тебя люблю? — спрашиваю, недовольно вздыхая. — Ой, не сахарный, не растаешь, — в голосе Мироновой слышна улыбка, и от этого улыбаюсь сам. — К тому же у тебя нет выбора. Что-то я не помню у тебя кучи друзей.

***

У Женьки во дворе тише, чем у нас. Видимо, дело в том, что дома стоят ближе и двор чем-то напоминает питерские дворы-колодцы. Женька вытащила какое-то покрывало, чтобы можно было постелить на лавку под грибком, а я принёс ей мармеладных мишек, за что был прощен сразу же. Я не завожу разговор первым, понимая, что Женька всё-таки не зверь: вытягивать меня в такой холод, чтобы тупо посидеть на мокрой лавке и повтыкать в телефоне. Она вздыхает, убирает гаджет, где она просто бессмысленно листала туда-сюда любимые фотки кота, и смотрит на меня как-то совсем грустно. — Не знаю, с чего начать, — она пожимает плечами, а потом затягивает мою ледяную руку, которой я держал зонт, пока шёл сюда, к себе в карман. Там тепло, потому, как я уже говорил, Женька тёплая. — Может, сначала? — предлагаю без насмешки. — Гениально, — Закатывает глаза Миронова. — Ладно. В общем, если коротко, то до мамы папа был женат, у него с той женщиной был ребёнок. Потом они разошлись, и папа завёл новую семью, где уже родилась я. Я прикидываю в уме: Женьке семнадцать, а её брат выглядит максимум на двадцать четыре или двадцать шесть, значит, без отца он остался лет в шесть-восемь. Паршиво. Я знаю, что такое расти без отца. У меня был дедушка, и он меня очень любил. Но дедушка всё же не папа, как ни старайся. — Когда мне было пять, я случайно узнала, что у папы есть ещё один ребёнок. Я тогда мечтала о братике, — с грустью улыбнулась Женька. — Просила папу нас познакомить, но папа говорил, что Миша очень занят. Потом, уже в шесть лет, я нашла у папы на компьютере мыло, по имени и фамилии я, естественно, поняла, кто это. И, когда родители были на работе, написала длиннющее письмо, где в красках расписала, какая я замечательная и как хочу познакомиться… — Он ответил? — спросил я у Женьки, когда она тормознула свой рассказ и задумалась. — Ага, — усмехнулась она. — В тот день мой словарный запас пополнился первыми матерными словами. На этом, в общем-то, мои попытки подружиться и закончились. Как я потом узнала, после моего письма Миша заблокировал папин номер и на мыле тоже отвечать перестал. Под воротник мне попала шальная капля дождя, и я вздрогнул, выгнув спину. А Женька сильнее сжала мою руку. — Прошло много лет, — задумчиво произнёс я. — Наверное, он повзрослел и понял, что был не прав. И что не так уж плохо, когда у тебя есть сестра. — Или ему просто некуда податься, вот он и решил подмазаться к отцу через меня, — твёрдо ответила Миронова, вглядываясь в окна своей квартиры, где горел свет. — Он дома? — Неа, слава яйцам, он появляется только к ночи. Типа, перекантоваться, — неприятно говорит Женя. — Он с матерью жил в другом городе? Миронова пожимает плечами. Ну да, как она уже говорила, знакомство у них не состоялось. — Жень, я никого не оправдываю, и ты извини, но я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не задать этот вопрос… — начинаю я издалека. Она смотрит на меня, с подозрением щуря глаза, намекая, чтобы я или уже выкладывал, или заткнулся навсегда. Второе, увы, не про меня. — Вы хотя бы поговорили нормально? — О чём? — непонимающе смотрит на меня Женька. — О чём, Лёш? Мы чужие люди, и наличие отцовской хромосомы не делает нас родными, понимаешь? Слишком много воды утекло, — последнее она произносит тихо и, кажется, с сожалением. — Знаешь, он сказал, что хочет наладить с тобой отношения. И мне казалось, что это было искренне. — Архипов, ты его видел всего два раза. Уверен, что хорошо разбираешься в людях? — на этом наш разговор с Мироновой заканчивается, потому что я погружаюсь в собственные мысли, пытаясь там найти ответ на её вопрос, а через несколько минут Женьке звонит маман, требуя не трепать ей нервы и зайти домой, потому что «не выздоровеешь к понедельнику, поедешь в школу с соплями».

***

Суббота и воскресенье пролетают за книгой и домашкой от репетитора. Английский, конечно, нужен, но нахрена в одном языке двадцать времён? А ещё я уже в одиннадцатом, но хочется передать привет немке, которая вела у нас инглиш первые три года, пока англичанка была в декрете. Спасибо за загубленное на корню произношение. В понедельник, наконец-то, возвращается Женька. На выходных она не особо часто писала, ссылаясь на занятость и, что уж греха таить, плохое настроение, вызванное неожиданным, а главное, неприятным соседством. Вообще, как я успел понять, чету Мироновых новоявленный Женькин брат то ли специально, то ли по стечению обстоятельств беспокоит несильно. А если быть точнее, появляется, как она и говорила, перекантоваться. Единственный член семьи, с которым у него наладился контакт, — Барсик. Он же шерстяной говнюк и мохнатый предатель. А ещё продажная шкура. И все эти регалии ему достались из-за того, что Женька, проснувшаяся ночью и решившая сходить попить, обнаружила Барсика мурлыкающим на животе спящего незваного гостя. Миронова благополучно сваливает после четвертого урока, оставляя меня одного на два урока физ-ры, где наш класс пересекается с параллельным. И, несмотря на то, что раньше я учился со многими из них, а с некоторыми вроде даже дружил, без Женьки чувствую себя одиноким лузером. Из тех ребят, кого выбирают последним в команду не потому, что он плохо играет, а потому что не обсуждает задницы одноклассниц и не хвастается трофеями, желая держать свою личную жизнь при себе. Хотя… Играю я всё-таки хреново, задницы обычные, а личная жизнь сводится то к одной руке, то к другой для разнообразия. И то редко, потому что бабушка имеет привычку входить без стука, кроме тех случаев, когда я в комнате не один. Такая вот тактичность. Никакой дрочки до секса. — Блять, — шикаю от боли, когда в лоб прилетает баскетбольный мяч. Кто вообще придумал эту адову игру, где тебя может покалечить игрок твоей же команды? — Архипов, ты уснул? — орёт Волков, а я оборачиваюсь, понимая, что был открыт. Раньше мы с Вовчиком дружили. В младших классах и, кажется, немного в пятом. А потом он пошёл на баскетбол, а меня отдали в музыкальную школу. Оно и к лучшему, наверное. Со спортом у нас бы всё равно отношения не сложились, а так мне хотя бы не отбили голову. Вру, что голова закружилась, и отпрашиваюсь якобы к медсестре. На самом деле, просто пошататься по школе, пытаясь убить хотя бы несколько минут. Люди, составляющие расписание, явно с головой не дружат: сдвоенная физ-ра последним уроком в старших классах. Как правило, это значит, что после четвёртого урока минимум половина учеников свалит по домам. И освобождение, как у Женьки, последнее, о чём они будут думать. — Прогуливаешь, Эйнштейн? — окликивают меня, когда сворачиваю по коридору. Моргаю пару раз, надеясь, что сидящий на подоконнике новый знакомый растворится. Но чуда не происходит. — Если ты пытаешься Женьку отловить, то она уже ушла, — притормаживаю напротив. — Да не, я не к ней, — по коже пробегает неприятный холодок. Женька и так до сих пор на меня злится. Такими темпами скоро от меня не будет толку, потому что она просто перестанет мне доверять. Твёрдо решаю, что буду молчать, и уже собираюсь поставить её брата в известность, как он кивает в конец коридора, где находится мастерская, и спрашивает: — Иваныч же работает ещё? — Погоди, ты тут учился? — тут же вырывается у меня вопрос. — Не, мы с ним в одном дворе жили, — легко отвечает он. — Мировой мужик. У нас на районе его каждый пацан знал, потому что, если что-то ломалось, велик там, или техника какая, он всегда помогал. — Так, значит, ты местный? — моё любопытство чаще всего является источником всех моих неприятностей. Он щурит глаза и наклоняется ближе, пытаясь заглянуть в мои. От этого жеста становится неловко, и я понимаю, что лезу не в свои дела. Уже собираюсь пойти на урок, как Женькин брат спрыгивает с подоконника и спрашивает: — Покажешь, где тут курилка? Я смотрю в окно, за которым опять херачит дождь. Перспектива не слишком приятная, но почему-то киваю. Он кивает тоже, и в тишине мы доходим до раздевалки, где я минут десять трачу на то, чтобы переодеться. Окончательно решаю, что в спортзал я уже не вернусь. Пусть думают, что мне совсем плохо. Может, физрук сжалится и не будет ставить «н» на следующем уроке. — Ебать ты утеплился, — усмехается парень. На нём легкая джинсовка поверх толстовки и высоко сдвинутая шапка, совершенно не закрывающая бритую голову, если не считать макушку. На мне тёплое пальто, шапка, перчатки и обязательный атрибут осеннего недуга — шарф. Завершает образ британского шпиона чёрный зонт-костыль. — Вот это вы изобретатели, — говорит он, когда мы доходим до тёмной аллейки, ведущей к стадиону. Когда физ-ра в спортзале, тут почти никто не ходит. — У вас тут все такие Эйнштейны? Когда я учился в школе, курили тупо за углом. — В бородатые года? — усмехаюсь, пряча руки в карманы. Он игнорирует мой подъёб, видимо, не считая мои шутки в сторону его возраста обидными или смешными. Будем работать, Алексей. — Куришь? — протягивает мне пачку, а когда отказываюсь, всё равно достаёт две. Пачку отправляет в карман, а вторую сигарету убирает за ухо. — Спортсмен? Меня снова пробирает тупорылый смех. Ну да, спортсмен, который прогуливает физ-ру, чтобы побыть пассивным курильщиком. Он затягивается и выдыхает облачко дыма. Удивительно, но я не чувствую отвращения к запаху табака. И почему все вечно жалуются? — Никогда не пробовал, — отвечаю. Он протягивает сигарету, а во мне идёт борьба: правильный Лёша, который обещал бабушке, что не будет курить, и Лёша, который и так живёт слишком скучно. Прикладываю фильтр к губам и закашливаюсь, отдавая сигарету обратно. До ушей доносится тихий смех. — Ужасно, — говорю, прокашлявшись. — Как говорил Иваныч: «Не умеешь срать, не мучай жопу». Смеюсь, потому что мой дед, всю жизнь проработавший на заводе, тоже так говорил, чем всегда злил бабушку. Они вообще были удивительной парой. Она кандидат педагогических наук, всю жизнь посвятившая детям. И он. Слесарь на авиационном заводе. Тем не менее, они прожили в браке сорок три года. И я никогда не слышал, чтобы они хотя бы раз повысили друг на друга голос. — У меня к тебе предложение, — начал парень, а я, снова напрягшись, всё же выразил интерес. — Информация за информацию, что скажешь? Я задумываюсь. Мне бы просто сказать «нет», но сраное любопытство… — Окей, — пожимаю плечами, типа не слишком заинтересован. — Чё ты там спрашивал? Местный я или нет? — киваю, и Женькин брат начинает рассказывать. — Местный, родился тут, вырос тоже тут. После школы сразу в армию ушёл. И вот только вернулся. Смотрю непонимающе. Срок срочной службы подняли? Беги из страны, Лёша. — Ты бы себя видел, — снова усмехается он. — Год срочником, потом шесть по контракту. Присвистываю. Охренеть. Семь лет в армии. Теперь я понимаю Женьку. Реально, как с ним вообще разговаривать? — Твоя очередь, спрашивай, — говорю, а сам скрещиваю пальцы в кармане, надеясь, что это будет что-то простое. — Давно вы с Женькой дружите? У неё ещё есть друзья? Подруги? — спрашивает он, кажется, первое, что приходит в голову. — С пятого класса, когда вместе учиться начали. Друзья? — подвисаю, вспоминая все Женькины попытки завести подружек. — Нет, других вроде нет. Почему ты решил именно сейчас с ней сблизиться? Ты, типа, в отпуске вообще сейчас? Или как это у вас там работает? — Уволился, — отвечает он односложно, и я замечаю первую их схожесть с сестрой. Ему, похоже, эта тема тоже не слишком приятна. — Когда я пошёл служить, мне казалось, что я один, так что никто не будет лить слёзы, если мой парашют не раскроется… Заворожённо наблюдаю, как он достаёт вторую сигарету и поджигает её о ту, что уже скурил, а потом глубоко затягивается. — Дурак был, короче. Как там это называется? Юношеский максимализм? — смотрит на меня, и я киваю. — Видимо совсем дурак, раз семь лет ушло на то, чтобы понять, — пытаюсь пошутить, но он хмурит густые брови. — В общем, понял, что нужно что-то менять в жизни, — подводит вердикт. — Почему решил начать с Жени? — Потому что ближе у меня сейчас никого нет, — отвечает он, и я тут же спрашиваю: — А твоя мама? Он молча выдыхает и тушит окурок пальцами, отчего я вздрагиваю. Твою мать, Архипов, ты снова это делаешь. Прекрати лезть людям в душу. — Так ты, выходит, десантник? — включаю дурачка и перевожу тему с тупой улыбкой на лице. — Стрёмно с парашютом прыгать? — Первые раз пять. Дождь усиливается, заставляя меня раскрыть зонт. Прячусь под ним и смотрю на Миронова. Он ведь Миронов? Кажется, Женька говорила, что у них одна фамилия. Ловлю на себе насмешливый взгляд живых каре-зелёных глаз. — Что? Он крутит башкой, мол, ничего. — Слышишь? — Слышу что? — Чш, — он шикает, и я прислушиваюсь. Дождь перебивает все остальные звуки, но, видимо, не для Миронова. Женькин брат крутит головой, пытаясь понять, где источник звука, а потом стремительно лезет в заросли каких-то колючих кустов, попутно матерясь на попадающие по лицу ветки. — Что там? — спрашиваю, еле сдерживаясь, чтобы не полезть следом, но не приходится. Он возвращается, и теперь я тоже слышу. Едва слышный, но такой отчаянный писк, что сердце само начинает быстрее биться. — Глянь, кого нашёл, — усмехается по-доброму и оттягивает ворот толстовки, откуда торчит маленький кошачий нос. — Это котёнок? — Нет, блин, сова, не тупи, — Миронов пытается согреть кота, дыша на него, но я вскрикиваю, как ненормальный: — Стой! Ты его накуришь! — Ты дурак? — смеётся он, но всё же перестаёт. — Ладно, я в машине печку включу. — А как же Владимир Иванович? — напоминаю Миронову, что он пришёл в школу встретиться с нашим трудовиком. — Иваныч тут уже лет тридцать работает, никуда не денется, — он ускоряет шаг, а я, будучи сантиметров на десять — а то и пятнадцать — ниже, еле успеваю, местами переходя на бег. Тепло в машине становится уже минут через пять, и я даже снимаю шарф, которым Миронов тут же укутывает мокрого грязного котёнка. Мне не жалко, но мог бы и спросить, блин. Через полчаса мы уже торчим на парковке супермаркета, а Женькин брат пытается держать кота, чтобы тот не учухался с ног до головы в жидкий корм для котят. Кот рычит, думая, что еду у него отбирают, и кидается за ней. — Это он тебя так? — спрашиваю, рассматривая шею парня. — А что там? — Царапины, — показываю этот участок на своей. — Веткой, наверное, разодрал. Наевшись от пуза, кот засыпает, уткнувшись носом в тёплую ткань. И машина трогается с места. Удивительный факт: я вижу этого человека третий раз в жизни, но он уже знает, где я живу. Ещё он брат моей лучшей подруги, отслуживший семь лет в десантных. Владелец черной девятки и спаситель котов. Кому расскажешь, не поверят. Миронов ловит волну радио «Русский рок», откуда Порнофильмы поют про доброе сердце, уже расстраиваюсь, что сейчас песню пролистают, а он прибавляет громкости, но не слишком, чтобы не разбудить кота. — Не думал, что ты такое слушаешь, — делюсь впечатлениями. — Такое? — уточняет он, косясь на меня. — Рок. — Парни вроде меня должны слушать Антиреспект и Гуфа? — Типа того, — усмехаюсь, оценив самоиронию. — А я думал, подростки не мыслят так стереотипно, — отвечает он, тормозя на светофоре. Я пожимаю плечами и откидываюсь на кресле, слушая песню. — Женьке тоже «Порнофильмы» нравятся. — Надеюсь, мы всё ещё о группе? — на всякий случай спрашивает Миронов. — А то я не готов обсуждать с ней любимые категории. Чувствую, как краснею. Это странно, учитывая то, что шутки про чернуху-порнуху, как говорил дед, мы, подростки, практикуем довольно часто. Следующей играет «7Б», и я замечаю, как длинные пальцы отбивают ритм припева по рулю. — Так, — девятка тормозит у моего дома, и я загоняюсь, как забрать шарф, чтобы не разбудить котёнка. — Передашь с Женькой? — застёгиваю верхние пуговицы пальто и уже берусь за ручку, как меня останавливают. — Слушай, Эйнштейн, такое дело… Возьми его себе, а? — Ты нашёл, ты и забирай. Бабушка точно такому сюрпризу не обрадуется. Вообще-то раньше у нас была кошка. Дедушкина, он принёс её с завода, когда мне было пять. Она умерла через неделю после него. И вот попробуйте сказать, что животные ничего не понимают. — Бля, — он гладит котёнка по голове, останавливает палец у него на носу, и тот дёргается во сне. — Я сам как этот кот, — усмехается Женькин брат, но у его глаз нет мимических морщин, которые я уже успел запомнить, когда он смеялся. — Если ещё его притащу, тебе придётся нас обоих забирать. Так что выбирай меньшее из зол. Я долго смотрю на пушистый комок, потом на Миронова. — Твою мать, — бурчу себе под нос, забирая шарф вместе с котом с его колен, а потом открываю дверь и выбираюсь на улицу. Дождя уже почти нет, ночью, наверное, будет мороз. Уже у подъезда слышу сигнал машины и оборачиваюсь. — Я привезу корм, — сообщает Миронов, а я закатываю глаза, скрываясь в подъезде. Поднимаюсь пешком, пытаясь придумать душещипательную историю о том, как животное попало ко мне, но так ничего и не придумываю, решаясь на импровизацию. Вообще-то врать я не люблю, но посвящать бабушку в семейные драмы Мироновых точно не стоит. — Батюшки свет! — восклицает бабуля, как только я переступаю порог. — Лёшенька, это что ещё такое? Котёнок решает заявить о себе, противненько мякнув. А бабушка хватается за сердце, протягивая руку к шарфу и вытаскивая его оттуда. — Ещё и девка, — комментирует она, снова охая. — Как её зовут-то хоть? В голове тут же всплывает Женькин стих, и я говорю невозмутимо: — Октябринка. Бабушка смотрит на кошку изучающе, а потом кивает, опуская её. — Ну, Октябрина Алексеевна, осваивайся. По поводу отчества, я бы, конечно, поспорил.