Время выйти из комнаты / 18+

Только тот, кто самый нужный, самый северный и южный, Самый ищущий, пропащий, самый друг мой настоящий, Не увидит больше снега…   ©Торба-на-Круче — Друг

 

***

   — У меня кризис, — выпаливаю, как только слышу, что трубку сняли.   Гениально, ничего не скажешь. Да, всю жизнь на домашний в квартире Мироновых отвечала одна Женька, но ведь сейчас это могла быть её мама. Или отец. Или… Барсик?    — И тебе доброе утро, Архипов, — бормочет Женька, прерываясь на позевать.    — Уже час дня, — напоминаю.   Миронова вздыхает. Считает до десяти. Я уверен. Ну, возможно, до двадцати.    — Лёш, не беси, а то, как мама моя, — фыркает она. — Проспался, пьянь? — спрашивает уже миролюбиво и язвительно.    — Ну как проспался, — хмыкаю. — Сначала ловил вертолёты, пялясь в потолок. Потом решил сходить попить, так как уже начало сушить. Опустил одну ногу на пол, оказалось, что это помогает, так и уснул.    — Заземлился типа, — хихикнула Женька, — тоже мне физик. Таких вещей элементарных не знаешь.    — Я не практик.    — Да ты и теоретик так себе, — парирует Женька. Потом она долго и упорно зовёт Барсика, игнорирующего «кыс-кыс-кыс». Тот приходит только после угроз, на том проводе что-то трещит, точно помехи. Мурчит. — Итак, кризис.    — Ага, — отвечаю, почёсывая за ушком Октябринку, где самое мягкое и тёплое. Успокаивает.    — Уточни: финансовый, творческий…    — Ориентации? — спрашиваю неуверенно. Именно спрашиваю, так что Женька поддакивает, а потом переспрашивает, надеясь, видимо, что я всё же просто подкинул вариант.    — Ориентации?   Я угукаю едва слышно, уже жалея, что вообще заикнулся об этом. Женька что-то думает там, в телефоне, пока помехами звучит тарахтенье Барсика. Если Октябринка будет так трещать, нам с ней придётся расстаться. Сплю я очень чутко. Это началось, когда дедушка умер. Бабушка тогда часто вставала по ночам. Я вставал тоже. На кухне пахло валидолом, а бабушка сидела у окна. Когда я подходил, трепала меня по волосам и улыбалась, отправляя спать. Прошло уже много лет, валидолом на кухне уже не пахнет, бабушка улыбается уже искренне, а я всё так же плохо сплю, подсознательно боясь, что она снова встанет среди ночи и пойдёт греметь сервантом в поисках спокойствия.    — И ты звонишь, чтобы я благословила тебя на открытие новых горизонтов? — спрашивает Миронова странным голосом.   На секунду мне в нём мерещится раздражение, потом привычная язвительность, а под конец фразы и вовсе попытка в равнодушие.    — Звоню, потому что… — а и в самом деле, зачем звоню? Хочется психануть и бросить трубку. Но это ведь Женька. Она ведь всегда понимала меня. — Жень, ты мой самый близкий друг. А друзья, если верить слухам, нужны не только для веселья, но и чтобы было кому позвонить, когда тебе стрёмно.   Женька снова вздыхает, снова молчит, передавая эфирное время коту, который с радостью занимает рекламную паузу довольным тарахтеньем.    — Ладно. Давай попробуем разобраться, — предлагает Миронова. — С чего вообще у тебя появились такие мысли?    — Ну я… эээ, — язык не поворачивается произнести это вслух. Да я тут вчера попытался засосать твоего брата, но это мелочи, мы же по-прежнему друзья?  — Лёш, — строго говорит Женька. Ещё бы назвала меня полным именем — один в один моя бабуля.    — Забей, я пошутил, — говорю, даже не надеясь, что прокатит. — Как там с физикой дела? Не учила ничего?    — Ага, вчера домой зашла, маме дыхнула, что ни капли в рот, и как давай зубрить законы Ньютона, — шипит Женька. — Ты давай с темы не съезжай.    — Ты только не смейся, ладно?   Миронова тут же начала нервно хихикать, на неё всегда так действует эта фраза.    — Короче, — выдыхаю, надеясь, что поможет собраться. Женька же не дура. Женька ведь наверняка всё сразу поймёт. Поймёт же? Два плюс два-то она точно сложит. Твою мать. Давать заднюю уже поздно. — Я поцеловал парня.   Барсик резко и громко мяукает, а Женька взвизгивает. Понятия не имею, что там у них происходит, но, надеюсь, это не на моё заявление реакция.    — Этот говнюк меня укусил, — жалуется Женька. И выглядит это так, словно она сама тему теперь переводит. — Ну, я сама хороша, конечно. Случайно за ус его дёрнула. Сильно.    — Заслужила, — отвечаю. Разговор стал пиздецки неуютным, это чувствует даже Октябринка, зашевелившая ушами.   Молчим на пару, каждый в своих мыслях. Женька первая возвращается к разговору.    — И как оно?    — Что? — строю из себя дурака. Я ничего не говорил. Мы о ЕГЭ разговаривали, кажется?    — Твой первый поцелуй, — снова хихикает Женька. Она делает это не так противно, как другие девчонки, но всё равно отвратительно. И стыдно всегда так. Мне.    — Ой, всё! — кладу трубку, но Женька тут же перезванивает. — Вообще-то, мой первый поцелуй был в тринадцать, как и твой.    — Ага-ага, Лёш. Шикарный поцелуй, я до сих пор себе память хочу стереть, — смеётся Миронова.    — Ты говорила, что норм, — заражаюсь её смехом, вспоминая тот день. Мы потом ещё недели две не могли смотреть друг другу в глаза. И сейчас первый раз, когда мы это обсуждаем. — Между прочим, я старался.    — Давай больше никогда не будем это обсуждать? — предлагает Женька, отсмеявшись. — Неловко пиздец. Лучше давай обсудим, что произошло вчера.    — Я не говорил, что это было вчера, — продолжаю гнуть свою придурковатую линию.    — Хорошо, пусть это было не вчера, — подыгрывает подруга.    — Не вчера, — повторяю, как второй попугайчик из пары.    — Ну и? — не выдерживает Женька. — Из тебя всё клещами тянуть нужно? Окей. Как ощущения? Тебе понравилось?    — Не знаю, — отвечаю я. — Если сравнивать с тем единственным опытом, — на меня снова накатывает смех, — наверное.   Наверное. Наверное, поэтому так душно было спать. Наверное, поэтому вспоминать страшно. Мурашки идиотские поэтому, наверное. На экране смартфона поэтому уже десятый сайт по запросу «10 способов победить кризис ориентации».   Способ номер один. Поделитесь своими переживаниями с другом. Сайт — дерьмо. Советы такие же.    — Вы прям с языком целовались? — не унимается Женька.    — Собираешь материал для слэшерской поэмы?    — Этого добра полно на просторах интернета, — говорит Миронова, специально или нет, помещая в мою голову это семечко. Вешает на стену то самое чеховское ружьё.    — Жень, мне всегда девочки нравились, — напоминаю скорее сам себе.    — Архипов, Леночка нравится всем, это не показатель.  

***

   — Серьёзно? — глаза лезут на лоб.   Встречаемся с Женькой у школы мы в уже привычной утренней тьме. Этот понедельник на несколько тонов темнее последней пятницы. Поэтому она пытается разглядеть на моём лице намёк на прикол. Тщетно.    — Это самый верный способ, — уверенно говорю.    — Я думала, самый верный способ посмотреть тематическое порно, — отшучивается Миронова.   Решаю умолчать, как удивился разнообразию категорий. То ли не нашёл ничего по душе, то ли этот способ тоже пиздеж.    — Жень, надежда только на тебя.    — Архипов, мы друзья, — качает она головой.    — Ты девчонка.    — Вау, какая наблюдательность! — взмахивает руками. — Чёрт с тобой. Только чур глаза не открывать.   Я киваю, неловко наклоняясь к Женьке, оглядываюсь по сторонам.    — С тебя магарыч, — шепчет она мне в губы. — Давай уже.   Губы у Женьки со вкусом ванильной гигиенички, приятные. Но как будто меньше чем нужно. Слишком мягкие, без трещин и обкусанной кожи. Она медленно проводит языком по моим, раздвигая их. Это странно, что я решаю отдать ей инициативу? Язык у неё маленький и твёрдый, уверенности точно больше, чем у меня. Глаза плотно прикрыты, и я вспоминаю, что тоже обещал закрыть.   Это немного меняет дело. Целоваться становится легче. Словно и не Женька это. Легче ровно до того момента, как не мелькает в голове человек, из-за которого вообще вся эта канитель началась.    — А мне показалось, вы просто друзья.   Мы с Женькой отпрыгиваем друг от друга, когда слышим знакомый голос.    — П-привет, — произносит растерянная Миронова.    — Друзья, — киваю, протягивая руку Ване. — Женька теперь со всеми так здоровается, — выпаливаю первое, что приходит в голову.   Левадовский смотрит на меня, как на умалишенного. Потом хмыкает и спрашивает:    — Правда?   Женька не успевает сказать, что я дурак, только взвизгнуть, когда блондин сгибается в три погибели и тянется к её губам.   Я так и стою, разинув рот, пока Ваня даёт мастер-класс. Мол, вот, Лешёнька, как девчонок надо целовать.    — Guten Morgen, — говорит Левадовский с хрипотцой, отрываясь от красной как рак Женьки, а потом поворачивается ко мне. — Ты тоже так со всеми здороваешься?    — Не-не-не, — отскакиваю я, убегая в сторону школы, и, конечно же, эпично падаю, поскользнувшись на замёрзшей за ночь луже прямо у порога. Сзади раздаётся смех Мироновой и Левадовского, а я чувствую себя полным придурком. Мне не в новинку.   На первых двух уроках математичка устраивает внеплановый мини-пробник ЕГЭ, перемены проходят в бурных обсуждениях и осуждении математички — понедельник и так день-пиздень, а она ещё и усугубляет.   На литре Миронова удивляет: вместо того, чтобы обсуждать с учительницей «Котлован» Платонова, она копается в телефоне.   «Ну и что скажешь, экспериментатор?» — пишет мне.   «Ничего, наверное, ты права. С тобой не то, потому что мы друзья», — отвечаю честно. Поцелуй Женьки с Ваней вызвал у меня эмоций больше, чем наш с ней.   «А я говорила», — прилетает ответ.   «А как твои ощущения?»   «Целуешься ты чуть лучше, чем в тринадцать».   «Мы же договорились больше не вспоминать. Но я, вообще-то, про другое».   «?»   Я щипаю Женьку за бок, надеясь, что она на меня посмотрит, а я как закачу глаза, чтоб аж белки одни остались. Но Миронова тупит взгляд, отправляя мне вопросительный знак.   «Guten Morgаn», — пишу ей с ехидным смайликом.   «Guten Morgen», — поправляет Миронова с присущей ей филологической надменностью.   «Тебе виднее, это ты у нас спец по языкам», — отвечаю и кошусь на Женьку, которая всё так же тупит взгляд, пока я жду язвительного выражения лица.   «Лёш, это же была просто шутка», — приходит от Мироновой, после того, как я долго наблюдаю «набирает сообщение». Слишком долго для шести слов.   «Вы целовались», — напоминаю, сомневаясь, что Женька такое могла забыть. Я почти на сто процентов уверен, что Левадовский ей действительно нравится.   «С тобой мы тоже целовались, и это тоже было несерьёзно».   После этого сообщения она убирает телефон в сумку и утыкается в учебник, усердно пытаясь поймать мысль, о которой в одного рассуждает руссичка.  

***

  Время летит со скоростью света, хотя иногда мне кажется, что оно куда быстрее световых лучей. Возвращаясь в четверг от репетитора, я вспоминаю, что обещал Женьке позаниматься сегодня физикой. Пересаживаюсь с автобуса на маршрутку, а потом ещё минут пятнадцать иду от остановки, пытаясь не наебнуться на льду, покрывшем землю после мерзкого дождя с непонятными крупинками, похожими на мелкие снежинки.   Женькин двор мне всегда нравился. Окна её квартиры выходят не на детскую площадку, так что тут всегда можно было сидеть полночи, не опасаясь, что её родители будут наблюдать за нами. Мы не пили и не курили, но, когда знаешь, что никто на тебя не смотрит, чувствуешь себя комфортнее.   Отвратная погода разогнала мелочь с площадки. Сидят, наверное, за компами, надоедают родителям. И только одинокая фигура на лавочке под грибком. Из-за дыма вокруг и отсутствия фонаря едва угадывается крупный силуэт.    — Куда разогнался, Эйнштейн? — доносится мне в спину, когда почти сворачиваю за угол, чтобы обогнуть дом и направиться к подъездам.    — Привет, — машу неловко, искренне надеясь свести к минимуму наш контакт.   Миронов считает иначе, жестом подзывая меня ближе.    — Как дела? — спрашиваю наивно. А что ещё говорят в таких случаях. «Ой, мы неделю не виделись после того, как я полез к тебе целоваться. Не скучал?».   Он смотрит большими глазами, мутными от дыма. Под ногами куча окурков, куртка расстёгнута, о шапке и речи не идёт.    — Ты в норме? — спрашиваю зачем-то. Лешёнька, ты шёл к Женьке. Физика, помнишь?   Он пожимает плечами, а потом встаёт и кивает на машину. И я иду. Конечно же, иду. Я ведь идиот. Жизнь меня ничему не учит. Все десять способов не сработали, зато грустные глаза и отсутствующее выражение лица Женькиного брата кричат: «Ты в заднице, парень».   В девятке холодно, как на Северном полюсе. Сколько же он просидел во дворе?   Миронов включает печку, снова закуривает, открывая форточку.    — Закрой, холодно, — выпаливаю на автомате.    — Задохнуться не боишься? — спрашивает он, а когда я пожимаю плечами, тушит сигарету о пустую пачку и убирает за ухо.    — Куда едем? — спрашиваю, когда, хитро маневрируя между припаркованных тачек, девятка выезжает из двора.    — Увидишь, — отвечает так, что все вопросы так и застревают у меня в глотке.   Мимо проносится центральная улица, сверкая безвкусными светящимися вывесками, унылая окраина и знак «Доброго пути» на выезде из города. В голове бьётся мысль, что меня хотят убить. А что, настроение у него подходящее.   Машина сворачивает на грунтовку и через несколько минут тормозит у маленькой ободранной беседки на краю какого-то посёлка. Кажется, в детстве дедушка возил нас сюда за грибами. Вроде уже не сезон.    — Когда я мелким был, а родители ещё вместе жили, мы сюда часто приезжали. Тут речка какая-то рядом, там даже тогда воды было по колено, — хмыкает он, направляясь к беседке. — Идёшь?   «А надо?» — подмывает спросить. Но я молча топаю следом. В беседке на удивление сухо и ветер не чувствуется.    — Я другу обещал это место показать, — говорит Миронов. — Один не смог бы приехать, поэтому тебя потащил.    — А друг? — спрашиваю, пытаясь разобраться, что к чему.   Он достаёт из-за уха недокуренную сигарету и хлопает себя по карманам, пытаясь найти зажигалку.    — Блядь, проебал где-то уже, — говорит себе под нос, после чего сжимает сигарету в руке и выкидывает её переломанную пополам. — Он умер сегодня.   К такому я точно готов не был, поэтому теряюсь, выдавливая из себя тихое «соболезную». Но кому от этого легче?    — Хочешь об этом поговорить? — задаю глупый вопрос, прекрасно понимая, что никто в такие моменты не хочет говорить.    — Напиться хочу, отключиться и проспать три дня. Чтобы никаких похорон, чтобы мать его в слезах не видеть.    — В таком деле я не помощник, — пытаюсь отшутиться, но Миронов смотрит серьёзно.    — Как думаешь, Эйнштейн, отцу, который пустил меня, взрослого мужика, пожить к себе, понравится, если я завалюсь к нему домой бухой?    — Вряд ли, — качаю головой. Да уж. Ситуация так себе.    — И если честно, я уже года четыре не пил.    — Совсем? — удивляюсь искренне.    — Ни капли. Вроде как забыл, в чём прикол. И вспоминать не хочется, — он молчит, разглядывая моё пальто, а потом поднимается и говорит: — Тут, кажется, недалеко магаз есть. Сигареты надо купить, а в город обратно не резон.   Я поднимаюсь следом.   Ларёк находится примерно минут через двадцать, которые мы проходим в тишине. Миронов берёт две пачки и бутылку минералки, которую сразу же сбагривает мне. Обратный путь занимает в два раза больше времени и пять сигарет, которые больше тлеют у него в руке, пока он рассказывает про своего друга.   С Диманом они познакомились ещё в учебке. Всю службу вместе прошли, потом контракт тоже вместе подписали. Миронов — как он уже и говорил — дурак был, думал, что раз никому не нужен, то хоть Родине пригодится. Диман — идейный. Всю жизнь мечтал служить. В бой рвался, мира хотел для людей. Женькин брат говорит, что умирают всегда самые лучшие. Я не решаюсь спросить, что с его другом случилось, но он сам потом рассказывает. Полгода назад у Димана обнаружили рак. Он молчал долго, мать не хотел волновать. А потом совсем плохо стало, и его комиссовали.   Миронов признаётся, что чувствовал вину за то, что не заметил, что друг медленно умирает, а когда комиссовали, он и сам долго не прослужил. Уволился, как раз срок подошёл. А ещё рассказывает, что они поругались очень серьёзно. И не успели помириться.   Пока он говорил, мне самому хотелось напиться. А ещё хотелось его поддержать как-нибудь, но всё, что я мог — идти рядом, баюкая бутылку минералки и вдыхая дым от тлеющих сигарет.    — Так вот почему ты на самом деле бросил службу, — делаю вывод. — Потому что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её так?   Он резко останавливается, разворачиваясь ко мне.    — Тебе нравится быть таким умником, да? — усмехается печально, забирая воду. И от такого близкого контакта у меня сердце начинает биться быстрее.   Способ номер четыре гласил, что в такие моменты нужно думать о противоположном поле. Я был влюблён в Лену лет пять как минимум, а теперь не могу понять почему. Что мне в ней нравилось? О чём мне думать вот прямо сейчас? В этот самый момент? У неё красивые голубые глаза, гладкие чёрные волосы, длинные ноги, тонкая талия. И всё это… далеко. А потрескавшиеся, с обкусанной кожей губы близко. Но трезвой головой я понимаю, что на этот раз мне подобную вольность на тормозах не спустят.    — Ты где застрял там? «Гениальную» мысль думаешь? — спрашивает Миронов, оборачиваясь.   Я и не заметил, как он ушёл так далеко вперёд.    — Снег идёт! — вскрикиваю я, реагируя на первый в этом году снег так, словно это как минимум королева Елизавета на самокате катит по соседней тропинке.   Женькин брат смотрит на меня странно, а потом зажимает пальцами переносицу и, кажется, улыбается.  

***

  Способ номер восемь или семь советовал проводить параллели между людьми, из-за которых вы столкнулись с кризисом, и неприятными ситуациями. Вроде ассоциаций.   Последний раз я был на кладбище, на похоронах дедушки. Я почти ничего не помню из того дня, но чётко помню момент, когда одним из первых бросал в могилу горсть земли. И это явно худшая ассоциация, которая только могла возникнуть.   Миронов последний раз был на кладбище, когда хоронили его мать. Приезжал на несколько дней в отпуск три года назад. С ним был этот самый Дима. Когда он сказал об этом, на обратном пути в город, я вызвался сегодня поехать с ним. Какого чёрта? Если бы я знал. Явно не лучший повод прогулять школу.   Тем не менее я стою поодаль от немногочисленной траурно-чёрной толпы, смешанной с группой военных. Над могилой развевается флаг ВДВ, и всё это похоже на театр абсурда. Миронов там, с бывшими сослуживцами, приехавшими проститься с сержантом Дмитрием Якимчуком.   Я хватаюсь за сердце, когда на плечо мне ложится хрупкая женская рука. Эту женщину я узнаю сразу. Та, что больше всех плакала. Та, что несмотря на это, была собрана и брала на себя управление процессом. Мама Димы.    — Ты ведь с Мишей приехал? — спрашивает она.   Киваю, напрягаясь. Вряд ли она подошла просто так. Она так и не убирает руку с моего плеча и сжимает его сильнее, когда я открываю рот, чтобы выразить соболезнования.    — Послушай, пожалуйста. Миша нам очень помог, я уже сказала ему, что Дима на него не сердится. Он просто слишком гордый у меня, — она избегает слово «был», видимо, не веря в произошедшее. В такое невозможно поверить, даже если врачи долго и упорно повторяют вслух смертельный диагноз. — Передай Мише, ладно? — она протягивает мне увесистый свёрток, вкладывая его в руки. — Не сейчас, когда успокоится. У меня он не возьмёт.    — Это…    — Деньги за проданную квартиру, они всё равно не пригодились, — она вздрагивает, глаза наполняются влагой.    — Хорошо, я… А вы не боитесь отдавать деньги чужому человеку? — задаю логичный вопрос.    — Как тебя зовут?    — Алексей.    — А я Ирина, — она пытается выдавить улыбку, но та словно спотыкается на искажённом горем лице. — Вот и познакомились. Тем более Мишенька в людях разбирается. А раз тебя привёз сюда, значит, не чужой.   Я снова киваю, убирая деньги в рюкзак. Квартиры в нашем городе недорогие, но такое количество налички… Надеюсь, до дома я дойду без приключений. Твою мать, она бы ещё спортивную сумку мне всучила. Где мне их прятать, под кроватью? Может, Женьке отдать? Точно, отдам ей. Она же его сестра, пусть и разбирается.    — Спасибо, Лёшенька, ты меня очень выручишь, — Ирина снова кладёт подрагивающую руку мне на плечо и часто нервно кивает, поджимая губы.   Он, наверное, оторвёт мне голову, когда я скажу, что мама Димана передала деньги. Когда остынет. И как я должен буду это понять? Чёрт, а если Миронов свалит из города? Навсегда, и никому не скажет. Где мне тогда искать его бритую башку? Не оставлю же я себе чужие деньги.   В способе четыре или пять было что-то про ответственность. Я не был готов к такой. Не готов сейчас. И никогда не буду.    — Эйнштейн? — тихий, низкий голос выводит меня из мыслей.    — М?    — Снова на снег залип? — Миронов кивает на лобовое окно, и я только сейчас замечаю. И правда. Снова снег. А ещё замечаю свой подъезд. — Спасибо.    Это слово от него звучит странно, как будто чужое. Типа, как в «Игре Престолов». В языке дотракийцев не было такого слова. Они никогда не просили, просто брали что хотели, им не за что было благодарить.    — Как там кошка? — спрашивает Женькин брат. Наверное, ему хочется оттянуть посильнее момент, когда нужно будет вернуться к матери друга.    — Нормально, растёт, скоро меня перегонит, — отвечаю первое, что в голову приходит, потому что не настроен на разговоры вроде этого. Что там в школе? Как погода? Куда планируешь поступать?    — А, кстати, — он перегибается, чтобы достать что-то с заднего сиденья. — Ты забыл.   Когда я забыл шарф, конечно же, не упоминается. «Ты забыл, когда улепётывал из моей машины. Ну, у тебя были другие заботы: как открыть дверь и не выломать ручку на машине; удержать в руках ключи от дома; как не обернуться и заодно не навернуться на ватных то ли от выпитого, то ли от максимально странного первого поцелуя ногах».    — Ага, спасибо, — мне это слово кажется обыденным, говорить его легко. Так же как банальное «привет».   Наскоро попрощавшись, я возвращаюсь домой. В квартире тихо. Бабушка часто по пятницам ходит к подруге. Это хорошо, потому что мне сейчас совсем не хочется придумывать легенду, почему я вернулся «из школы» на час раньше.   Запылившаяся гитара смотрит на меня из угла осуждающе. Да, из-за этого ЕГЭ я совсем забыл, когда последний раз брал её в руки.   Пальцы проходятся по струнам, привычно быстро извлекая знакомые звуки. Эту песню я давно не играл. И также давно не слушал.   Перестал и снова сыпет снег, Для тебя и для меня, для всех. Кроме всех песков пустыни не узнать им его имя, Им сгорать под солнцем злющим, обжигающим, плюющем, А над нами злые тучи, холода все круче-круче И уже, как две недели, прогноз радио- и теле- В самом деле здесь снова сыпет снег.