Время выйти из комнаты / 18+

***

Середина ноября мучает мерзкой моросью и туманами, из-за которых не видно ничего дальше, чем на пару метров. Выпавший пару недель назад снег сейчас кажется выдумкой, а завывающий за окном ветер заставляет сильнее кутаться в плед. Бабушка всегда шутит, что это ей в силу возраста положено напяливать шерстяные носки и несколько слоёв одежды, а на капусту похож я. Топят в доме отлично, но мне почему-то жизненно необходимо раскрыть форточку. Октябринке, кстати, по вкусу. Её любимое место теперь — подоконник, где хорошенько сифонит. Она лежит там вечерами, внимательно наблюдая обстановку за окном. Выходные я привык просиживать за подготовкой к экзаменам. После того внезапного теста по матану на мою душу прибавился ещё один «ученик». Теперь кроме дополнительных по физике с Женькой, в свободное время записываю десятиминутные голосовые Левадовскому, сопровождая их примерами, ради чего даже приходится включать в комнате свет. Со вспышкой фотки получаются засвеченными. Ваня, не в пример Мироновой, оказывает рвение. Поэтому я ещё и проверяю, и разбираю с ним ошибки в тестах. Он вообще странный. Ваня. Из тех людей, которые общаются на языке флирта. Нет, на самом деле так многие парни общаются, я давно заметил. Но только Левадовский делает это будто не специально, ему это даётся легко и непринуждённо. А ещё, как ни странно, после той вечеринки никто не обсуждает его, не осуждает, даже косо не смотрит. Возможно, дело в том, что Ваня непробиваемый? Помнится, кто-то из параллели пытался подъебать его, но Левадовский просто посмотрел снисходительно и прошёл мимо, улыбнувшись. Хотел бы я не параноить по пустякам. Но не выходит. Женька, кажется, смотрит на меня как-то подозрительно. Как будто изучает моё поведение. Уже тысячу раз пожалел, что сунулся обсуждать с ней ту ситуацию. Оно того не стоило… Я просто перебрал. Подумаешь, полез к парню целоваться. Молодость всё прощает. Один раз, как говорится… А Миронов? Здесь моё старательное «подумаешь» давало сбой каждый раз, когда я пытался объяснить логику, которой он руководствовался. Он-то пьяным не был. Он, как оказалось, вообще не пьёт. Почему тогда ответил? Это я отчётливо помню. Что ответил. «Пиздец», — красноречиво отвечает Левадовский спустя двадцать минут молчания. Изучал, видимо, мой дотошный разбор задачи. «В Берлине час ночи был пиком моей мозговой активности. Старею, походу. Вырубает. Позаёбваю тебя ещё завтра, не скучай», — присылает спустя минуту. «Спокойной ночи», — отправляю в ответ и захлопываю ноутбук. Тащусь на кухню, чтобы сделать себе чая с ромашкой. Сна ни в одном глазу, а завтра с утра к репетитору. Английский, объявленный родителями целью номер один, никто не отменял. Возвращаюсь с огромной кружкой, до краёв залитой кипятком. Зачем искать лёгкие пути? Октябринка шевелит ушками, потягиваясь на подоконнике. Ставлю чашку на окно, а кошку перекладываю на кровать. Не хватало ещё, чтобы перевалила. Плавали, знаем. На телефоне мигает оповещение. Видимо, Ваня всё же решил ещё что-то уточнить. Иногда мне кажется, что я вовсе не самый нудный человек на земле. Вот он вроде наполовину поляк, наполовину русский, а по натуре самый что ни на есть педантичный немец. «Спишь?» — приходит в инсте. От этого пользователя не было сообщений уже три недели. «Хозяин спит, это Октябринка», — печатаю быстро и отправляю. Наверное, войди сейчас бабуля в комнату, её бы схватил Кондратий. Темнота, и только моё подсвеченное телефоном по-дебильному улыбающееся лицо. «Пни его», — прилетает в ответ. «Мяу *недовольно*». Господи, Лёша, тебе сколько лет? Пару минут пялюсь на экран. Ответа так и не приходит. А чего я жду, собственно? Мур? «Привет. Я не спал, эта кошка — жуткая врушка», — пишу, но, подумав, стираю, оставляя только приветствие. «Дело есть. Сможешь выйти?» — смотрю на диалог, тупя неимоверно. «Когда?» «Сейчас, Эйнштейн», — приходит сообщение, а следом мутная от тумана фотка. Этот подъезд я узнаю, даже если там будет полный Сайлент Хилл. «Уже час ночи», — отправляю вполне логичный аргумент. На самом же деле, меня внезапно охватывает мандраж. А что, если Миронов узнал о деньгах? Чёрт, я вообще не должен был их брать, так ещё и две недели они лежат у меня под матрасом. Спасибо бабуле, что не устраивает внеплановых генеральных уборок. Это был бы максимально странный разговор. Проще объяснить, что я новый Хайзенберг, варю синий мет, а это — первая прибыль. «Ты же подросток, где твой дух бунтарства и авантюризма?» — спрашивает Женькин брат. Что за дешёвые манипуляции? Ты правда думаешь, что я поведусь на это? «На пять минут», — пишу, пытаясь придумать, что надеть. Моё пальто висит в шкафу, а бабушка уснула там на диване, будить её — плохая идея, я и так вру ей в последнее время чаще, чем за последние десять лет.

***

— Привет, — захлопываю дверь машины. Конечно же, не с первого раза. — Что? — спрашиваю, заметив насмешливый взгляд Миронова. — Последняя коллекция Гуччи? — усмехается парень. — Армани, — фыркаю, стягивая плед с головы до плеч. Не могу не улыбнуться сам. Выгляжу я, наверное, правда смешно. Во-первых, расчесаться забыл, во-вторых, курткой мне служит пушистый толстый плед, в-третьих, под ним на мне большая футболка, из которой едва ли не выглядывает «декольте», а завершают модный лук пижамные штаны с вытянутыми коленями. — Что за срочное дело? — спрашиваю, избегая прямого взгляда на Миронова. От него сильнее, чем обычно, пахнет сигаретами, а ещё машина насквозь провоняла дешёвым растворимым кофе. Он перекидывается через коробку передач, доставая с заднего сиденья огромный пакет с каким-то незнакомым логотипом. — Что это? — почему-то стрёмно заглянуть в ящик Пандоры, что мирно покоится теперь на моих коленях. — Посмотри, — отвечает нежданный гость. Я, решив, что ничего криминального там точно лежать не может, заглядываю в пакет. — Корм? — наконец решаюсь поднять взгляд на Женькиного брата. — Как и обещал, — он отвечает спокойно, но вдруг начинает частить, отбирая у меня пакет и перечисляя содержимое. Помимо обычного сухого корма для котят, там обнаруживается ещё с десяток маленьких пакетиков с жидким, какие-то хитровыдуманные витаминные шарики, а ещё до безобразия смешная игрушка-селёдка с кошачьей мятой. — Сам ты селёдка, это… да чёрт её знает, но точно не селёдка. — Споришь ради спора? — я ищу в пакете чек, чтобы взглянуть, во сколько обошёлся такой презент, а ещё чтобы вычитать там, что это всё-таки за зверь такой, но его там не оказывается. — Дарёному коню, конечно, в зубы не смотрят, да и кошка будет рада, надеюсь, всё же лопнет… Ловлю взгляд карих глаз, подсвеченных фарами въезжающей во двор машины. В такой час тут обычно бывают только такси. И вот эта залётная девятка. — Но в чём срочность? Мы её вроде неплохо кормим, не селёдками с мятой, конечно, — усмехаюсь, снова отводя взгляд, начинаю шуршать пакетом, — мог бы и днём привезти. — Да я просто тут неподалёку был, уже второй день вожу. Отвечает он, прикуривая, и открывает совсем немного окно. Я гипнотизирую огонёк сигареты, задумываясь о своём. — Женька говорила, ты дома не ночуешь, — выпаливаю, не успев придержать язык. Конечно же, это не моё дело. Конечно же, мне жутко интересно. — Таксовал, — отвечает он, пожимая плечами и стряхивая пепел. — А что, Женька обрадовалась, что я не мозолю глаза? Мне почему-то становится до жути тоскливо от этих слов. А от искусственной насмешки пробегает противный холодок. — Думаю, она волнуется. Заметила, что ты… ну, другой стал. Он затягивается поглубже, молчит, задумавшись о чём-то. Или просто не хочет обсуждать. Но я не был бы собой, если бы умел проявлять чудеса такта. — Ты как вообще? — Нормально, — отвечает он быстрее, чем следовало бы. — Прокатимся? — Да я как-то, — запинаюсь, пытаясь придумать отговорку, — не одет. — Тут вроде тепло, — говорит Миронов. В машине и правда тепло, сам он в чёрной толстовке, а куртка валяется на заднем сиденье. — Ну ладно, — я пожимаю плечами, неловко теребя край футболки. Если бабуля проснётся, она поднимет тревогу. А мигающий двенадцатью процентами заряда телефон не сильно внушает доверие. — Только не очень долго. Миронов кивает, выбрасывает бычок и закрывает окно. Когда машина выезжает из дворов на пустую дорогу, протягивает мне аукс. — Давай только не слишком депрессивное, — просит он, внимательно наблюдая за дорогой. Туман, кажется, стал ещё гуще. Я долго копаюсь, отыскивая что-то «не слишком депрессивное» в своём плейлисте, в итоге включаю подборку хитов русского рока, ставлю, чтобы играли не по порядку, и убираю телефон в карман штанов. Я понятия не имею, о чём говорить, поэтому просто луплю в окно, считая расплывающиеся фонари вдоль дороги, периодически поглядывая на Миронова. Поза у него расслабленная, но плотно сжатые губы и чёрные круги под глазами опровергают его «нормально». — Плохо спишь? — мой немного осипший от долгого молчания голос разрывает тишину, разбавленную тихим звучанием музыки, в которую, кажется, никто даже не пытается вслушаться. — Так заметно? — спрашивает, не отрывая глаз от дороги. Моё молчание воспринимается, как положительный ответ. — Работаю днём у приятеля в автосервисе. — А ночью таксуешь, — вспоминаю, как он оказался в нашем спальном районе после полуночи. — Один хрен не могу спать, почему бы не заработать? — он снова пожимает плечами. — Не боишься за рулём уснуть? — Для этого придумали энергетики, — кивает на жестянки рядом с курткой. — Серьёзно? Там же одна химоза, — качаю головой осуждающе. — А ты ещё и химик? Менделеев? — усмехается он, сталкиваясь со мной взглядами во второй раз. — Чего ещё я о тебе не знаю? — А что знаешь? — получается немного грубее, чем мне хотелось. — Серьёзно, это странно. Ты ведёшь себя так, точно мы закадычные друзья, которым типа и молчать уютно, — я затыкаюсь, хотя хочется сказать ещё многое. А ещё больше хочется спросить. Вот так, в лоб. Жаль, для этого мне не хватит смелости. — М-м-м, ладно, — кивает Миронов. — Кофе будешь? — девятка тормозит у Руссапа где-то у чёрта на куличиках. И не страшно им работать тут по ночам? — Буду, — вздыхаю, кутаясь в плед, когда водитель выходит из машины. Он возвращается уже через пару минут, которых мне совершенно не хватает, чтобы собрать себя в одно целое. Я словно раскалываюсь на куски. Вот этот кусок не понимает, какого чёрта всё происходящее его так волнует. А вот этот кричит: «Лёха, забей, с кем не бывает! Будь проще, плыви по течению». Ещё один забился в уголок и рыдает. Этот, кажется, самый адекватный. Именно такой, кажется, должна быть реакция на подобные вещи. И последний, самый отбитый, играет бровями, мол, а почему нет? А кто сказал, что нельзя? Ну захотел ты парня засосать, ну засосал. Ещё хочешь? Дерзай, ёпта. Тот, что в углу, от этого начинает сильнее истерить, а пофигист поёт: «Не парься, дружище, по пустякам». — Ты чего такой сложный? — спрашивает Миронов. Вот кто не стесняется, видимо, в лоб. — В смысле? — волнение усиливается. — У тебя щас на лице тысяча и одна эмоция за секунду сменилась, — комментирует Женькин брат, протягивая мне ароматный большой стакан, — как калейдоскоп. — Что это? — спрашиваю, принюхиваясь. — Какао. Думаю, ты ещё собираешься сегодня с подушкой пообниматься. — А ты, значит, нет, — делаю вывод по маленькому стакану, в которых обычно эспрессо или американо. — Итак, — Миронов делает несколько глотков, а я удивляюсь, как у него из ушей не повалил пар, — рассказывай. Если бы мы были в мультике, мои зрачки превратились бы в вопросительные знаки. — О себе, — уточняет парень, заводя машину и опустошая кофе одним большим глотком. — Абсурд, — фыркаю я едва слышно, вдыхаю аромат какао. Какао, твою мать. — Напомнишь, какие там вопросы обычно бывают в анкетах? — Начни с формальностей, — абсолютно серьёзно предлагает Миронов, то ли не уловив моей иронии, то ли проигнорировав её. — Окей. Архипов Алексей Валерьевич, семнадцать лет, по знаку зодиака телец. — Продолжай. И какао пей, остынет — будет невкусно. Я отхлёбываю обжигающий напиток, отчего губы едва ли не плавятся, но приторная сладость приятно ложится в пустом желудке, расслабляя и в то же время бодря. — Учусь в выпускном классе, но это ты и так знаешь. Про хобби рассказывать? — усмехаюсь, грея вечно холодные пальцы на стакане. — Про всё рассказывай, — отвечает Женькин брат. Это так странно. Ну, то, что я даже мысленно не могу назвать его по имени. Миха — звучит, словно мы и правда друзья с детства. Михаил — чересчур солидно и, честно говоря, не подходит ему. Миша? Миша — слишком… — Хобби у меня несколько, но все довольно банальны, никакого коллекционирования мадагаскарских тараканов, если не считать тех, что у меня в голове, — улыбаюсь, понимая, что сказал это вслух. — Гитара. Ходил в музыкалку с восьми до тринадцати. Так что, пока пацаны за окном лабали дворовые песни, я играл джазовые пьесы. Потом перешёл на русский рок. Книги. В детстве зачитывался научной фантастикой, фэнтези. Сейчас предпочитаю классическую прозу и поэзию двадцатого века. Мандельштам, Ахматова, Бродский. И да, как бы занудно это не звучало, — закатываю глаза, прежде чем выдать: — физика. Мой дедушка был инженером, это у меня вроде как наследственное. — Планируешь связать жизнь с физикой? — Миронов задаёт один из тех вопросов, банальных, как дважды два. Тех самых, на которые у меня нет ответа. — Да, наверное, — отвечаю. — Или нет… Блять, не знаю я, — добавляю, вздохнув. — Знаешь, мне двадцать пять, но я тоже нихуя не знаю, чего хочу от этой жизни. Кажется, ни на что, кроме выполнения чужих приказов, я не гожусь, — он вдруг улыбается широко и искренне, взглянув при этом на меня. И от этого взгляда у меня в груди что-то сжимается, будто заклинило нерв. Какао становится поперёк горла, а вздохнуть получается, лишь когда Миронов снова переводит взгляд на дорогу. И, как оказывается, очень вовремя: ослепляют фары, он резко выворачивает руль, отчего мы вылетаем на скользкую обочину, едва не оказавшись в кювете. — Сука! — выкрикивает Миронов, со всей дури стукнув по рулю, отчего включается сигнализация. А я даже не успел испугаться, и в голове у меня одна мысль: «Хорошо, что почти допил какао, а то бы разлил. Ненавижу, когда что-то липнет». Где-то на фоне едва слышно матерится Миронов, я вырываю из его речи отдельные слова: встречка, долбоёбы, жить надоело. И только теперь до меня доходит произошедшее. Проникает вместе с сигаретным дымом, наполняющим салон. В машину врывается холодный воздух, резко, секундой. Дверь хлопает с силой, вырывая из прострации. Понимаю, что остался в машине один. И это одиночество давит, салон сужается, кажется, пытаясь раздавить. — Ты чего выперся? — разрывает тишину голос. — Простынешь. — Мы только что чуть не умерли, а ты… Волнуешься, что простыну? Так и теряется где-то на языке. Подхожу ближе, вдыхая никотин и сырой, насыщенный холодом воздух. Охуенно. Миронов подкуривает вторую, но руки у него, кажется, подрагивают, а ветер, как назло, тушит только загорающийся фитиль. — Прикрой обеими, — советую я, забирая зажигалку у него из рук. Большой палец пару раз проходится по колёсику, извлекая маленький, до ужаса яркий огонёк. — Спасибо, — говорит Миронов, выпуская первое облако дыма. А я только теперь, когда он выпрямляется, запрокидывая голову к небу, ощущаю разницу в росте. И совершенно не замечаю, видимо, что уже откровенно пялюсь. Зато замечает он. Но, к счастью, понимает это по-своему. Протягивает мне полупустую пачку. «Курение убивает», — читаю я мысленно. Это кажется таким смешным. Ну, потому что, а что вообще не убивает? Люди убивают планету, а испорченная экология в отместку убивает людей. Жизнь сама нас убивает. С момента рождения мы только и делаем, что медленно движемся к смерти. — Мне просто запах нравится, — зачем-то слишком честно говорю я, а потом, пытаясь перевести тему, делюсь своими философствованиями о жизни и смерти. Несу совершенную чушь, не затыкаясь, пока огонёк в чужих руках не доходит до фильтра. — Давай в машину, — командует Женькин брат, отправляя окурок в полёт, огонёк вспыхивает последний раз у земли, прежде чем потухнуть. В ещё не остывшей машине чувствую, что замёрз. Что, вообще-то, логично. На улице что-то около нуля, причём непонятно, в какую сторону это «около», а роль верхней одежды у меня играет плед. Миронов спрашивает, что пронеслось у меня перед глазами, типа, говорят, что в такие моменты жизнь пролетает, лучшие воспоминания там и всё такое. Отвечаю, что думал о том, что не разлил какао. — А ты? О чём подумал? — спрашиваю, и он, наконец, перестаёт над мной смеяться. — Вспомнил, как мать всегда говорила, что я ворон считаю. Видимо, права была. — Ты не виноват, это они на встречку выехали, — вспоминаю его слова, потому что сам-то вообще не понял, почему мы оказались на краю дороги. — Что случилось с твоей мамой? Ну, если это не слишком личное. — У неё с сердцем проблемы были, а она надеялась на русское народное «авось», — отвечает Миронов, заводя машину и включая печку. — Да и пить, когда у тебя сердце болит, — не лучшая идея, — добавляет, покачав головой. — В итоге оторвался тромб. Ну а дальше, думаю, ты сам понимаешь, как это работает. — Ты поэтому не пьёшь? — да, я понимаю, что лезу не в своё дело. Почти всегда понимаю, но ничего не могу с собой поделать. — Не пытайся искать логику там, где её нет, Эйнштейн. Не всё в жизни имеет какую-то… — замолкает, пытаясь подобрать слово. — Подоплёку? — Да, типа того. Причину. Я не пью, потому что так для себя решил. Бухло убивает не меньше, чем сигареты. А вот курю я уже лет десять, даже одиннадцать, — хмыкает Миронов. — Никогда не пробовал бросить? — интересуюсь, расплываясь по сиденью. Тепло расслабляет напряжённые мышцы и туманит разум. — У меня не такая сила воли, — фыркает, протягивая руку к моему телефону, который, видимо, выпал из моего кармана, раз лежит сейчас рядом с коробкой передач. — Тебе тут написали. «Как работает сон? Мне жизненно необходима сказка в твоём исполнении. Давай что-нибудь про интегралы», — пишет Левадовский. Я тушу телефон, убирая в карман. Музыку слушать больше не хочется. — Что насчёт твоих родителей? И этот вопрос снова из тех, что ставят меня в тупик. — Родители в Москве, но они полжизни по командировкам мотаются, поэтому я живу с бабушкой, — проговариваю негромко. — Скучаешь по ним? — спрашивает Женькин брат, кинув на меня быстрый взгляд. — Нет, уже нет, — пожимаю плечами. На самом деле, иногда кажется, что да. В такие моменты я иду и просто обнимаю бабулю. Вот она — семья. Та, что рядом. Та, что успокаивала в детстве и поддерживала в сложные времена. Это не звонки раз в неделю со стандартным: «Не болеешь?», «Как в школе?», «Что там с английским?», «Не можем долго говорить, дела». В глубине души, там, где закопалась рациональность и разумность, я понимаю, что родители хотят мне добра. Их работа приносит нормальный доход, а сядь они дома и займись мной, мы бы едва сводили концы с концами. Да и никакие Московские вузы бы не светили точно. Они давно всё для меня решили. Перееду в Москву, поступлю, даже несколько направлений выбрали, ориентируясь на международные программы. Наверное, о таком многие мечтают. За этими профессиями будущее… — Просто, наверное, мне бы хотелось, чтобы они были нормальными родителями, не теми, кого видишь по редким праздникам, как дальних родственников, привозящих подарки, как будто тебе пять. — В жизни вообще редко бывает так, как нам хочется, — он снова закуривает. — Ну, зато в Москву переедешь, тут у нас ловить нечего. А там будешь в ажуре, — тянет Миронов. — Не хочу, — роняю я. Впервые себе признаваясь об этом вслух. — Не хочу, — повторяю, сжимая кулаки. — Не знаю, чего хочу, но не этого. Даже если это самый удачный расклад из возможных. Хочу сам решать! Хочу, блять, потанцевать на граблях, побывать на волосок от отчисления, пожить в общаге, деля еду с тараканами, прогулять всю ночь в весёлой компании, порвать струны на гитаре от сумасшедшей энергии, покричать с балкона какой-нибудь многоэтажки о том, как сильно я люблю жизнь, — я затыкаюсь, потому что воздух в лёгких заканчивается. — Звучит, как охрененный план, — усмехается Миронов, сворачивая во дворы, а через пару минут девятка тормозит у моего дома, а я понимаю, что идти домой — совершенно не то, чего я хочу. Но маячащая в окне машины подъездная дверь явно намекает, что это не очередная остановка на попиздеть по душам. 03:49. Почти три часа пролетели, как десять минут. За это время я пережил, кажется, больше эмоций, чем за последние несколько месяцев. Сказал больше правды, чем за предыдущий год. — Спасибо, — вдруг произношу громко, уставившись на парня. — За что? — у него округляются и без того большие глаза. — За корм, — отвечаю со смешком, потянувшись к заднему сиденью за пакетом. — Обещаю, что передам Октябрянке привет, — поправляю одеяло и тянусь к ручке, отвернувшись. — И за то, что вытащил из дома. Я уже открываю многострадальную ручку, когда меня окликивают приевшимся прозвищем. Вздрагиваю, развернувшись. Он намного ближе, чем был. Инстинктивно прикрываю глаза, потому что, твою налево, стрёмно, когда не знаешь, чего ждать. Когда не понимаешь, что же сильнее: страх или желание? Когда все куски тебя, даже тот истеричный, затихают в ожидании. На голову ложится большая ладонь, треплет волосы, на пару секунд задерживается и исчезает. Тараканы в голове выдыхают облегченно, и мимолётом проносится: «и всё?» — Спокойной ночи, — Миронов отстраняется, чувствую это, всё ещё не открыв глаз. Сигаретами пахнет уже не так сильно. — Что насчёт тебя? — спрашиваю, не подумав. Просто вылетает. Как обычно. — Домой поеду. Спать, — отвечает, слегка улыбнувшись. Я выдыхаю, усмехнувшись. Ну и дурак же ты, Архипов. Ты что, правда подумал… Серьёзно? — И тебе спокойной ночи.

***

— Ты, блин, правда думаешь, что это нормально? — психует Лена, закинув ногу на ногу. В квартире у неё, как обычно, стерильно чисто, пахнет какими-то цветочными отдушками, играет негромко музыка. И никого нет. Каждый в одиннадцатом классе мечтает жить отдельно от родаков. Не каждому так везёт, как Морозовой, которой родители на восемнадцать лет подарили самостоятельность. Съёмная, конечно, Ленка ведь не хочет в городе оставаться. — Извинился же уже, — Миша смотрит исподлобья, отпивая горячий чай. Кофе Морозова не пьёт. Говорит, вредно. Зато чаёв у неё в шкафчике — жопой жуй. Зеленый с жасмином, чёрный с шиповником, каркаде, какой-то пахнущий пылью сбор из трав. Никакого вам липтона в пакетиках. Прозрачный, начищенный до блеска заварник пафосно стоит на углу столешницы. Там всё ещё шевелятся, продолжая раскрываться-раскручиваться, листочки. — Ты месяц не брал трубку, извинений по-твоему достаточно? — она ставит свою чашку на стол так резко, что половина расплёскивается на белую скатерть. — Последние две недели ты не звонила, — говорит Миша. Ему хочется закатить глаза. Нахуя драматизировать? — Издеваешься? — серьёзно спрашивает Лена. Миронов поправляет съехавшую с её плеча лямку домашнего топа, заставляя девушку покоситься на его руку. — Да я просто мудак, — усмехается Миша. Сам понимает. А девчонки почему-то никогда не понимают. А может, и понимают. Может, нравится им с мудаками. Не скучно, наверное. — Это ещё слабо сказано, — вздыхает Лена, подаваясь чуть вперёд, ближе к МишИной руке, которая гладит плечо, шею, ключицу. — Мож, ну его, чай этот? — улыбается Миронов, поддевая лямку средним пальцем. Ленка целует сама. Она без помады. Кажется, говорила когда-то, что по воскресеньям устраивает коже выходной. Миша, правда, не замечает особой разницы. Морозова красивая, тут бесполезно спорить. Он даже охуел немного, когда она сама ему написала, мол люблю тебя с первого класса. Конечно же, Миша её не помнил. Ей и было-то, когда он школу закончил, десять лет. Он же не отморозок, на четвероклассниц заглядываться. Острые коготки проходятся по бокам уже под футболкой, которую брюнетка пытается стянуть, когда Миша встаёт. — Чё, прям тут? — усмехается Миша. Щёки у Ленки розовые, горячие, наверное. — А ты больше по классике? — спрашивает девушка, улыбаясь, отпуская футболку. — Окей, — за руку ловит, за собой ведёт. Взгляд залипает на коротких шортах. На них авокадо занимается йогой. И Миронов поражается себе: серьёзно, Мих, ебучие фрукты — или что там из себя представляет авокадо — интереснее задницы, нихуя не прикрытой куском ткани? Ты ёбу дал? Не спал почти две недели, и всё норм было, а тут, похоже, кукуха стала отъезжать после ударной дозы сна. Может, тебе вредно спать? Противопоказано. Комната у Ленки светлая, просторная. На комоде гирлянды белые, хитровыдуманные. Нахуя, если только ноябрь? — Ты чего? — спрашивает девушка озадаченно, а Миша понимает, что она уже несколько раз пыталась его поцеловать. — Да чёт задумался, — говорит Миша, крутя головой. Лена близко. Горячая, почти голая, блин, потому что толку от этой её пижамки меньше, чем от дуршлага, если им воду черпать. Красивая. Красивая же. Сексуальная. Пацаны из роты бы слюной подавились. Если б его такая девчонка с армии в своё время ждала, наверное мозоли б на руках не проходили. За перекладину б держаться больно было. Миша тянет её топ вверх, низ груди оголяяется, оставляя набухшие бугорки сосков прикрытыми, создаёт некую интригу. Хотя с Морозовой у них уже было, но почему-то её по-любому охуенное тело в памяти не отложилось. Миша не помнил, есть ли у неё ямочки на пояснице, родинки в необычных местах, да и в обычных тоже. Запомнил только, что Ленка злится, если засосы остаются. Не то чтобы у Миши были какие-то фетиши на этот счёт… Но раньше девчонкам нравилось. Может, они просто дурами были? Ленка-то вроде умная. Зачем вообще люди засосы ставят? Типа, страсть такая, что иначе никак? Нет, Мише всегда казалось, что засосы люди ставят, чтобы… пометить? Обозначить, что твой человек. Это вроде животных инстинктов. Вот смотришь на засос, думаешь, что это твоих рук, точнее губ, дело. И понимаешь, что человек не чужой, раз такое позволяет. А когда тебе засосы ставят, думаешь, что и ты не просто мимо проходил, что хотят, чтобы ты тоже был «своим». Он целует её в шею, плечи. Лена тянет на себя, на мягкую кровать. Кожа у неё тоже мягкая. Засосы легко появляются, как и синяки. Ленка тогда жаловалась, что у неё его «пальцы» на бедре неделю проходили. И Миша целует аккуратно. Нежно, наверное. Или, блядь, целомудренно даже. И понимает вдруг, что больше не хочется оставить на ровной коже след после себя. Да и вообще… не хочется. Девушка кладёт руку ему на ширинку, удивляясь. Наверное, он и правда мудак. Наверное, Ленка ещё долго будет вспоминать, принимая на свой счёт, что у кого-то на неё не стоит. Париться начнёт, искать в себе недостатки. Смешно даже. Морозова — чудо природы. В хорошем смысле. Генетика там постаралась или повезло просто — хер знает. Совершенство с эстетической точки зрения. Как античная статуя. Миша искусство никогда не понимал. Лена отталкивает его грубо, садится на кровати, Миша рядом плюхается грузно, проминая под собой мягкий матрас. — Проваливай, — в голосе у неё ебучая обида и слёзы. Миша не хочет смотреть. Морозова толкает его в плечо. Откуда только силы в ней столько? — Нахера ты вообще полез, если не хочешь? — кричит вслед, когда Миронов выходит из комнаты. Оправдываться не хочется. Что это было? Стресс, недосып, долбоебизм? Хуй знает.

***

Это точно херовая идея. А ведь ещё не поздно дать по газам. В прямом смысле. Рвануть по тёмной улице, сказать, что пошутил. С чувством юмора у Миши всегда было так себе. Сообщение ушло две минуты назад. Минуту под ним висит одинокое «просмотрено». Ещё две минуты у Миронова уходит на то, чтобы покурить. Кто ж отправляется в путь, не покурив, верно? Примета плохая. Ещё раз зайти в инстаграм. Всё ещё без ответа. Наверное, так даже лучше. Нет, однозначно, лучше. Это реально стресс. Ну, или недосып. Миша тянется к ключу в зажигании, когда подъезд рядом издаёт характерный звук, выплёвывая наружу человека. На этот раз не в одеяле. Шапка, шарф, перчатки, чёрные джинсы, пальто сменил удлинённый пуховик. — Решил стиль сменить? — отшучивается Миша. Эйнштейн улыбается. Вообще-то он по самый нос укутан в свой шарф, который чуть меньше того пледа, в котором он был в прошлый раз. Но Мише кажется, что улыбается. Глаза сузились. Или просто хочется, чтобы улыбался? — Прошлый раз был неудачным экспериментом, — отвечает пацан, разговаривая «на нос». Всё-таки заболел. — Это что? Кошка отказалась? — спрашивает Миронов, косясь на пакет. — Блин, если б кошачья еда так пахла, я б прикинулся котом. Архипов стягивает перчатки, шапку, распутывает шарф, а потом, немного помявшись, признаётся: — Если честно, когда бабушка спросила, куда я собрался на ночь глядя, я машинально ляпнул, что обещал Женьке помочь с уроками, так что она впихнула мне пирог. Миша чувствует, как губы его коварно ползут вверх. Всё-таки не зря притащился. Когда он последний раз ел домашние пироги? Женькина мамка хорошо готовит, супы варит вообще охрененные, но с выпечкой не дружит. — А с чем пирог? — интересуется Миша. — С творогом и вишней, — отвечает Эйнштейн, расстёгивая ещё и пуховик. Миша закрывает окно, хотя в машине ещё пахнет сигаретами. — Бабушка сегодня утром спросила, когда я начал курить, — улыбается пацан. Правда улыбается. И глаза у него в этот момент действительно прищуриваются. — Я думал, что, если я начну курить, у неё будет другая реакция. Думаю, она не поверила, что я просто рядом стоял, потому что пахло у меня не от одежды, а от пледа. Сказала только, чтобы в квартире не курил, а то у неё какие-то цветы повянут. Миша улыбается в ответ, качая головой. Его мамка до шестнадцати лет обнюхивала и обыскивала карманы, каждый раз когда он домой приходил. Зато Миронов научился прятать сигареты в таких местах, где она бы точно не стала искать. Например, в почтовых ящиках квартиры, где никто не жил. Всё равно курить только в подъезде мог. Когда стиральная машинка сломалась, стало проще. Не нужно было мотаться каждый раз на первый этаж. — Крутая у тебя бабуля, — комментирует Миша, — она там случайно кофейку не завернула? — Капец ты наглый, — удивляется Эйнштейн, окончательно стягивая шарф. — Ну так, второе счастье же, — пожимает плечами Миронов. — Всухомятку не хочется. — Тут через остановку шаурму продают. Там вроде и кофе есть, — отвечает Архипов, закрывая пакет, отобранный у Миши таким же наглым образом, каким и оказался у него в руках. — Чтобы не остыл, — закатывает глаза. Миша заводит машину, а Архипов строчит кому-то сообщение. Аватарка до боли знакомая. Женька частенько мониторит аккаунт белобрысого, думая, что никто не видит. И Миронов уже второй раз ловит себя на мысли, что этот пацан раздражает. Его, бля, слишком много, как будто пропорционально росту. Хватает и на Женьку, которая метр с кепкой, и на Эйнштейна, который ненамного выше. И если в случае с сестрой фраза пьяного Эйнштейна, про то, что девчонки белобрысому не нравятся, успокаивает, то в случае с ним самим… Напрягает? Пиздецки напрягает. И на это есть весомая причина. Эйнштейн, пусть и пьяный, его поцеловал. Миша вот пьяным никогда к пацанам целоваться не лез. И не потому что у него, в отличие от Архипова, присутствовал инстинкт самосохранения, нет. Пацаны ему просто никогда не нравились. Миша тормозит у сомнительного вида киоска. Он бы тут шаурму точно не стал брать. С экзотической начинкой из тараканов — спасибо. Ну, кофе-то просто из пакета пересыпать в стакан и водой залить — звучит безобидно. Когда он возвращается в машину, Эйнштейн уже без куртки. — У них только горячий шоколад был, — протягивает Миша один из стаканов. — Печку потише сделать? — Не надо, самое то, — он прочищает горло. — А шоколад — круто. Мне нравится. Миша давит улыбку. Так и привыкнуть недолго. Пирог оказывается нереально вкусным, Миронов даже умудряется съесть все три куска, потому что Архипов убеждает его, что объелся дома. Миша говорит, что скорее поверит в стоящую на трёх слонах планету, чем в то, что тот осилил бы хотя бы два. Время переваливает за полночь, когда машина снова тормозит у знакомого подъезда. У Миши болят щеки от смеха. Оказывается, пацан умеет харизматично травить байки. Он рассказывает про одноклассников, про детство, пересказывает какой-то тупой сериал, успевает даже спеть заставку из «Алладина». Миша уже не помнит, как они к этому пришли. — Круто, — комментирует пацан. Не что-то конкретное, понимает Миша. В целом. Да, круто. Ему тоже. — Ну, я пошёл, — накидывает шарф поверх ещё не застёгнутого пуховика. — Погоди, — Миша ловит пушистые края шарфа, дёргая его ближе к себе, кидает взгляд вправо-влево, в зеркало заднего вида. На лице у пацана читается растерянность, а когда Миронов вдруг его целует, тот и вовсе вздрагивает всем телом. Просто губами губ касается. А сейчас? Ещё можно дать по газам? Эйнштейн снова дёргается, но в этот раз ближе, рукой по затылку мажет, будто ищет, за что зацепиться, но натыкается лишь на очень короткий ёжик. Пальцы у него непривычно тёплые. Он шепчет что-то Мише в губы, чуть отстраняясь, а потом сам целует, смелее. Руку не убирает, даже, кажется, на затылок надавливает, не давая отстраниться. Чувствует, наверное, что Миронов сам не решил ещё. В прошлый раз было проще. В прошлый раз пацан был пьяный. Можно было списать на это, если вопросы начнёт задавать. Типа, ебать тебя накрыло, никто тебя в ответ не целовал. А Миша… Миша тогда просто решил подыграть на самом деле. Эйнштейн его удивил, стало интересно, чё он дальше будет делать. Вот только всё по пизде пошло. Переклинило. — Пожалуйста, — снова шепчет Архипов, дрожащими пальцами ведя по шее Мише так, как ему нравится. Ниже затылка, наверное, красные следы останутся. Царапины вряд ли, а вот полосы могут. Наверное, даже будут припекать немного. Миша на ощупь снимает ремень безопасности — этот щелчок, кажется, теперь точно будет плотно ассоциироваться с… Миронов в этот раз сразу перехватывает инициативу. Грубо толкает язык между губ, чувствует приятную вибрацию — внезапный стон. Стягивает шапку и пальцы запускает в темные кудри. Его ещё в прошлый раз вштырило — мягкие до жути. Сминает губы своими, языком по ним ведёт, чтобы потом снова им по нёбу, по зубам. Пацан дышит тяжело, и до Миши вдруг доходит — у него заложен нос, поэтому Миронов отрывается нехотя. Архипов вдыхает глубоко, сам тянется, да ещё и в грудь толкает. — Чё ты… — Миша чуть было не давится воздухом, когда Архипов его к сиденью прижимает своей тушкой. Просто внаглую сверху усаживается, выбивая последние сомнения. — Бля, — только и остаётся Мише. Эйнштейн сам присасывается. У него уже лучше получается, чем в прошлый раз. Значительно лучше. И от этой мысли Миша злится: поцелуи — это, по сути, навык. А навыки нужно прокачивать. Мише даже спросить хочется, кто научил. Голову выше задирает, чтобы говорить была возможность. Вот только желание пропадает, когда Архипов ему плечи сжимает, а сам губами мажет по щетинистому подбородку быстро, секундой, перед тем, как скользнуть ниже. — Сучонок, — смеётся Миша хрипло, чувствуя, что засос там будет что надо. Прямо под подбородком. Такой ни одним шарфом и ни одной водолазкой — которых у него отродясь не было — не скроешь. Миша решает в отместку напугать — запускает холодные руки под распахнутую куртку, за спину, а потом и под свитер. Пиздец гениальный план, конечно. И на что он рассчитывал? Точно не на очередной стон. Совсем, сука, рядом с ухом. — Тормози, маньячина, — Миша пытается оторвать от себя кудрявую пиявку, но тот успевает оставить ещё один засос там, где были его губы, за ухом. Ну, охуеть теперь. Архипов слезает, ударяясь задницей об руль. Грация картошки, бля. Как только умудрился так ловко забраться? Поправляет сбившийся свитер, быстро застегивакт куртку, хватает шапку и шарф и собирается — ты, блядь, смеёшься? — свалить. — Стоять, — Миша толкает его, придавливая к сиденью, — шапку нацепил, — командует тоном, не терпящим возражений. Эйнштейн послушно нахлабучивает как попало дебильную шапку со смешным бубеном. — Молодец, — усмехается Миронов, натягивая ту ему на глаза, и еще раз быстро целует. — Пиздуй спать, кому-то завтра в школу. — Спокойной ночи, — улыбается пацан, поправляя шапку. Он быстро скрывается за железной дверью, тишину разрывает противный писк домофона. Миронов, чувствуя, как стягивает кожу под подбородком и за ухом, смотрит в зеркало: пиздец. Нет, не так: Пиздец. Именно с большой буквы. Пацаны Мише никогда не нравились. Наверное, в его окружении: во дворе, а позже в десантных войсках — просто не было вот таких умников. Как там Женька его называет? Лёша? Ебучий Лёша.