Время выйти из комнаты / 18+

***

Просыпается он от резкого ощущения боли. Удариться лбом о руль, отрубившись? Да легко. Хорошо, хоть не в движении. Ну а кто тебе, Миша, виноват? Ночью спать нужно, а не кататься по городу со всякими малолетками. Домой возвращаться не в четыре утра. А если и так, то сразу глазки закрывай и баю-бай, бля. А не лезть в инстаграм, листая туда-сюда одни и те же фотки. И что ты там только найти пытаешься? Миша тянется привычным жестом за сигаретой, но пачка, как назло, пустая, прямо как его дурная башка. О чём он думал вчера? Нахера сам-то полез? На Эйнштейна бы повесить табличку: «Не влезай — убьёт». Вот Мишу вчера и убило. Ебучий Лёша. Вот откуда в этом семнадцатилетнем щуплом теле столько… Миша даже не знает, как это назвать. Школьник, блин. На колени ему уселся, придурок. А если б Миша был более прошаренным? Ну, если б ему не в новинку это — с пацанами зажиматься? Что тогда? О чём, блядь, думает человек, ёрзая своей задницей по чужой ширинке? Но самое страшное, что сам он, Миша, в тот момент в такого же подростка превратился. Из тех отчаянных, что цепляется за любой шанс, точно он и есть тот самый — последний в жизни. Очередной раз кинув взгляд на школу, Миша понимает, что так и не придумал, что скажет, встретившись. Вообще-то он за Женькой приехал, ещё на той неделе обещал её к репетитору отвезти. Но Женька и Лёша этот как Тамара и… А кто, кстати, ходил парой с Тамарой? Последний урок кончился уже минут пять назад, судя по гурьбе школоты, то и дело появляющейся на пороге. Вот пацаны увлечённо слушают одноклассника, хвастающегося рогаткой, всё как в старые добрые. Вот девчонки хихикают, оглядываясь на какого-то старшеклассника. Вот уже девчонки постарше: короткие юбки, длинные ноги, улыбчивые лица. А вот эта, кажется, и вовсе училка. Мишу удивляет, что никто из старшаков не свистит ей вслед — высокая, стройная, длинные рыжие волосы. Он бы присвистнул. Может, познакомиться выйти? Точно логичнее, чем торчать тут, засыпая в машине в ожидании хуй пойми чего. Дверь снова открывается, выпуская наружу Женьку. Русые волосы заплетены в косички, огромная бесформенная куртка рыжего цвета. Она так похожа на мандарин, что у Миронова даже появляется внезапное новогоднее настроение. Он ждёт, что за ней из школы выйдет закадычная подружка Тамара. Но нет. Следом за Женькой появляется белобрысая двухметровая фройляйн. А Эйнштейна так и нет. Поругались? Они молча доходят до машины. Блондин что-то говорит Женьке, но та как-то неуверенно отмахивается, тут же открывая дверь девятки. — Привет, — роняет она мрачновато. — Привет, мелочь, — отвечает Миша, не глядя на сестру. Взгляд цепляется за нервно открывающего пачку сигарет парня. Тот, почувствовав взгляд, поднимает голову, кивает Миронову, чересчур натянуто улыбаясь, и закуривает прямо у ворот. — Рассказывай. — Что? — спрашивает сестра, расстёгивая мандариновую куртку. — Тебе лучше знать, — усмехается он, заводя машину, напоследок окидывает беглым взглядом школьный двор и трогается с места, так и не найдя знакомой дебильной шапки с бубеном. — Чё с настроением? — Давно мы с тобой лучшие подружки? — фыркает Женька, отворачиваясь. Неприятно. Миша понимает, что у неё просто что-то не так, но всё равно неприятно. Ему казалось, они сблизились. — И где же твоя лучшая подружка? — спрашивает он, уверенный, что Женька поймёт, о ком идёт речь. — Поссорились? — Давай просто будем молча ехать, — психует Женька, — пожалуйста, — добавляет тише. Миронову всё это вообще не нравится. Он привык видеть сестру саркастичной, грубой, точнее пытающейся такой казаться, наигранно отстранённой, но не грустной. — Женёк, если тебя кто обидел… — Я помню, — перебивает его Женя. Да-да, Миша уже раз сто говорил, что готов за неё набить кому угодно рожу. Это не новость. — Видела сегодня Лену с Тимофеевым из параллели, — нарушает тишину девушка. — И? — спрашивает Миша, не понимая причём тут Лена вообще. — Это не моё дело, конечно, но вроде встречаетесь, а она с бывшим зажимается, — пожимает плечами Женька, осторожно поглядывая на старшего брата. Ждёт, наверное, как минимум вопросов. — Имеет право, у нас ничего серьёзного не было, — честно отвечает Миша. Ну, у него к Лене точно не было ничего серьёзного, как бы он не пытался себя заставить. Женька неприятно усмехается, качая головой. — Что? — Да ничего, — резко отвечает она. — Не понимаю я такого. Как можно без чувств… — Жень, что случилось? — уже всерьёз начинает волноваться Миронов. Всё это очень плохо пахнет. — Ты мне всё рассказать можешь, обещаю даже не пороть горячку. В голову сразу лезут мысли, что его маленькую, добрую, хорошую сестрёнку кто-то развёл. Как там обычно говорят: «Прости, это был просто секс?». Как хорошо, что Ленка его вчера выперла прежде, чем он додумался ляпнуть подобное. — Я уже сказала, ничего не случилось. Бесит, как кто-то может так просто целовать, обнимать, заигрывать сразу с несколькими. Неужели настолько класть на чужие чувства? — Влюбилась? — спрашивает Миша негромко. Женька ничего не отвечает, а тишина в таком случае — сама по себе ответ. — Ты сражался с пылесосом? — спрашивает она, переводя тему. Миша сразу понимает, о чём речь. Ещё бы. Два огромных засоса. Лучше б с пылесосом, Женёк, лучше б с пылесосом. — Миш? На губах сразу улыбка появляется. Женька, наверное, первый раз его по имени называет. — Чего? — Родители в пятницу у друзей останутся, у Дядь Лёни юбилей. Можем попробовать устроить братско-сестринские посиделки, — Женька улыбается легко, чуть пряча взгляд. — Ты серьёзно? — удивляется Миронов внезапному таянию ледника имени сердца Евгении Батьковны. — Женёк, да я с радостью. Женька кивает и просит тормознуть рядом с магазином, рассказывает, что репетиторша всегда её чаем угощает. Женьке неудобно подъедать чужие запасы печенья, поэтому она решила зайти сегодня за тортиком.

***

Просыпаюсь, когда на улице уже снова стемнело. На тумбочке у кровати бабушка навела порядок: таблетки теперь лежат аккуратно, а на краю маленький листочек, где аккуратным почерком написана подробная инструкция сколько и когда принимать. Двухлитровая коробка персикового сока и любимая кружка тоже тут. Всё в точности так, как и всегда, когда болею. Бабуля ничего не забыла. С трудом проглатываю порцию лекарств. Блядский боже, почему так больно глотать? Открываю телефон. Утром хватило сил только написать Женьке, чтобы сказала в школе, что я заболел. «Ну ты пиздося». «Температура высокая?» «Жить будешь?» «Архипов, если ты, блядь, не придёшь в четверг, я завалю кр по физике, вскроюсь и буду приходить к тебе во снах». «Как ты?» — последнее смс от Женьки пришло пару часов назад, прямо перед её занятиями с репетитором. Записываю голосовое, где умирающим голосом рассказываю, что температура тридцать восемь с небольшим, болит горло, заложило нос, а ещё, кажется, начинается кашель. Полное комбо. «Женька говорит, ты заболел. Пиши, если что нужно. Могу сгонять в аптеку или за апельсинами. Особенно если тебе нужна будет срочная помощь завтра на втором уроке. Я так и не понял ту тему по алгебре, так что с удовольствием прогуляю», — пишет Левадовский. Следующее сообщение от него приходит как раз, когда я записываю текстом короткий ответ: «Спасибо, всё есть. Почитай ещё раз параграф, там всё просто». «Лёш, Женя ничего обо мне не говорила? Такое чувство, что я чем-то её обидел». Хочется ответить, что Ванька тут ни при чём. Просто Женька бесится, потому что она, сильная и независимая, вдруг взяла и запала на кого-то. Но я не имею права лезть в чужую личную жизнь. Мне бы со своей разобраться. «Не говорила. Тебе кажется», — отвечаю Ване и сразу же закрываю диалог, чтобы открыть другой. Там нет ничего после вчерашнего сообщения Миронова. Короткое: «Выйдешь?», а в тот момент, когда оно пришло, внутри что-то перевернулось. Выйдешь? Конечно я, блин, выйду. Сомневаешься? Что было дальше вспоминать стыдно, но приятно. Целовать его было… твою мать. Не просто приятно. Приятно — это навернуть тарелку горячего супа после улицы. Или проспать до обеда в выходной. Чувствовать, как чужой язык касается твоего — нереально. Одновременно жарко и холодно. Наверное, стоило уже тогда подумать о температуре. Может, меня из-за неё так… Ой, Лёша, ну не пизди сам себе. Люди от температуры не жмутся к другим. Мне явно не согреться у него на коленях хотелось. По телу проходит приятная нега, когда вспоминаю. Твою ж. Это вообще нормально? Так съезжать с катушек. Никогда бы не подумал, что смогу парню на коленки сесть. Да ещё и нагло так, не смущаясь, не дождавшись приглашения. Алло, вселенная, предыдущие семнадцать лет я вообще ходил нецелованный. А тут сразу такое. Блять, я, кажется, ещё и стонал. Когда руки холодные на пояснице и спине почувствовал, точно. Испанский стыд. Надеюсь, хотя бы не ляпнул чего-нибудь, а то у меня рот вообще не закрывается, когда волнуюсь. Рука сама тянется к губам. Губы на месте, Лёша, не переживай. И не только на месте. Кажется, всё ещё хранят вкус горьких сигарет, приторного горячего шоколада и кожи. Кожи. Точно. Губ ведь мне показалось мало. Интересно, если бы не Миронов, куда это могло зайти? Господи, Лёша, вот это гормоны у тебя разыгрались. Ты бы дрочил, что ли, почаще, а то на людей кидаешься. Из горла вырывается смешок, тут же заглушаемый затяжным кашлем. День так и заканчивается под аккомпанемент собственного кашля, пересматриваемую в тысячный раз «Теорию большого взрыва», частые бабушкины появления с горячем чаем и бесконечное обновление диалога в инстаграме.

***

Неделя проходит как в тумане. Мише кажется, что так сильно он не заёбывался даже на первом году службы. Постоянный дождь с мокрым снегом и дураки на дорогах обеспечили мастерскую Серого работой так, что хоть ночевать оставайся. Зато бабла заработал прилично, а мешки под глазами — это даже хорошо, будет куда эти самые деньги класть. Миша не смог дописаться Женьке, что купить для их посиделок, поэтому взял всего понемногу: пицца, какие-то роллы, кола, фанта, спрайт, чипсы, даже шоколадок набрал по акции и, конечно же, мандарины. Много мандаринов. Пиздатые такие, с тонкой шкуркой и листочками. Напевая себе под нос какую-то попсовую песню, услышанную по — наконец-то починил — радио, Миронов, с пакетами наперевес, поднимается по лестнице, несколько раз едва не роняет коробку с пиццей. От неё так вкусно пахнет, что желудок в бараний рог заворачивается. Миша на этой неделе последний раз нормально ел в среду, когда жена Серого привезла им в мастерскую плов и компот из каких-то ягод, название которых Миронов не запомнил. Жена у Серого мировая. Маленькая улыбчивая татарка, смеётся громко, готовит вкусно. И сразу видно, что любит его. Серый её ругал, что она сама тащила пакеты эти, беременная ведь, нельзя тяжелое, а у Миши так тепло на душе было. — Женёк, я дома, — кричит Миша, сгружая пакеты на пол, а пиццу пристраивая на комод. — Бля, никогда б не подумал, что у нас в городе пробки бывают. Женька показывается из кухни, когда Миша, наступая на пятки, стягивает кроссовки и заглядывает в коридор. В одной руке у неё моток ваты, в другой тюбик — объект ненависти всея Мишиного детства — перекись водорода. Ему всегда было непонятно, зачем делать себе ещё больнее, почему нельзя просто оставить бедную сбитую коленку в покое? Миша даже удивляется, что это недоразумение всего лишь с разбитой губой. Но от увиденного становится как-то слишком неприятно. Непонятное, противное чувство. И Миша не понимает, отчего больше неприятно: от вида крови на лице пацана или от того, что глаза прячет. Миша собирается спросить, что случилось, но в этот момент Женькин телефон разрывается входящим вызовом. Она будто специально не смотрит на экран, зато смотрит Эйнштейн. — Ответь, — говорит он, после чего сразу же шикает — Женька припечатывает к его губе смоченную адской микстурой ватку. Женька игнорирует и это. Звонок обрывается, и на телефон тут же падает два сообщения подряд, противненько трюкая. — Жень, как маленькая, — закатывает пацан глаза. Девушка открывает сообщения и что-то строчит сурово, после чего оглядывается на Мишу, так и стоящего в дверном проёме, привалившись плечом к стене. — Я отойду ненадолго, — говорит она тоном, не терпящем возражений. Миша в нём узнаёт свою собственную уверенность. — У нас планы были, — напоминает Миронов. — Говорю же, скоро вернусь, — отрезает девушка. — Я тоже, пожалуй… — Эйнштейн подрывается со стула, но маленькая Женькина ручка падает ему на плечо. — Приземлись, Гагарин, — фыркает она. — Пойдёт он. Женька уходит из кухни, исчезая сначала в комнате, потом шумит ключами и тихо ругается себе под нос, споткнувшись о пакеты, брошенные у дверей. Когда дверь за ней закрывается, Миша поджигает плиту, так и не дождавшись, пока Лёша осмелится на него посмотреть. Чайник вскипает быстро, начиная посвистывать. Ещё минута — и перед пацаном большая кружка с чаем, такая же с другой стороны стола. Обычным, без понтов в виде раскрывающихся цветочков, в пакетиках. — Что за история? — спрашивает Миша, отпивая обжигающий чай. — Спасал котёнка с дерева? Защищал девушку от гопоты? — Упал, — отвечает Лёша. Конечно, Миша даже не сомневается почему-то. — Растяпа, — усмехается Миша, но ему нихуя не смешно. Честно говоря, он уже перебрал в уме всех маргиналов с ближайших районов и места, где их найти можно. — Ага, — Эйнштейн рассматривает что-то в кружке, так и не сделав глотка. — Как дела вообще? — спрашивает Миша, пытаясь отвлечься от дурацких мыслей. — Лучше всех, — поднимает взгляд парень, не по-доброму сверкнув глазами. — Слушай, я не знаю, что… — Помолчи, ладно? — спрашивает Миша, поднимаясь со стула. Хочется курить, но в чужой квартире он никогда не курит. — Определись уже, чего хочешь, — резко отвечает Лёша. И Мишу от этой фразы переёбывает конкретно. Блять, так просто — определись, чего хочешь. — То ты сам спрашиваешь, как дела, то затыкаешь… То целуешь, то неделю не пишешь. Именно это хотел сказать. Миша это прекрасно понимает. С другой стороны, он и сам не написал ни слова. Мише кажется, он начинает мыслить как девка. Ебучий Лёша. Он и сам не понимает, как оказывается рядом, усаживаясь на корточки перед Лёшиным стулом, чтобы уже наконец была возможность взгляд удержать, пальцами подцепляет его подбородок и смотрит. Долго-долго. — Что? — голос у Лёши севший, да и удерживающая рука не придаёт уверенности. — Понять пытаюсь, — отвечает на полном серьёзе Миша. Лёша ждёт ещё немного, прежде чем дёрнуть головой вбок, сбрасывая руку. — Ты тут не молодеешь, — фыркает он, а Миша улыбается вдруг. — Конечно, — соглашается. Миша остаётся в той же позе, так проще удерживать зрительный контакт, так проще пытаться поставить себя на чужое место. — Слушай, Лёша, — Миронов делает акцент на имени, потому что хочется услышать, как оно будет звучать, произносимое своим — не Женькиным — голосом. Странно, приятно, пугающе, глупо. — Надеюсь, ты понимаешь, что всё это — хуёвая затея. Даже тупо перечислять причины, начиная разницей в возрасте и заканчивая тем, что и я, и ты, — Миша говорит аккуратно, боясь ляпнуть это коварное, запрещённое «мы», — парни. Говорить тяжело. Миронов не из тех, кто лезет за словом в карман, но все аргументы, которые звучали так умно в голове тысячу раз за неделю, улетучиваются. Остаются только зелёные глаза напротив. — Я не собираюсь так кардинально менять жизнь, да и тебе не советую, — продолжает Миша, теряя мысль снова, чем и пользуется Архипов. — Я в состоянии принимать решения сам. — Сомневаюсь, — улыбается Миша. — Тебе только кажется, что ты взрослый, — говорит, словно подначивая. Дурацкая привычка — пытаться выбить из человека эмоции. — Пытаться уйти от себя — взрослое решение? — возвращает вопрос Лёша. — Нет, я и не претендую, — смеётся Миша, поднимаясь и снова отходя к окну. — Я об этом и пытаюсь сказать: я в душе не ебу, что будет со мной завтра. Может, переклинит, и снова подпишу контракт лет так на пять сразу. Прикинь, пять лет не думать, что делать с жизнью дальше. С людьми вроде меня нет «через месяц», «через неделю», да даже, блять «завтра» нет. Понимаешь? — Что насчёт «сегодня»? — спрашивает Лёша тихо, но уже не опуская глаза. А хуй знает, что там в них такое: надежда, насмешка, понимание или наоборот? — А ты сам-то хочешь знать? Из коридора доносится громыхание ключей, а следом за этим в кухне появляется Женька. Выражение лица нечитаемое. У Миши вообще не очень с чужими эмоциями. — Миш, там еды на роту солдат, — она буквально волоком тянет пакеты. — Это ж пропадёт всё, если сразу не съесть. Ты не против, если Лёша с нами посидит часик-другой? Миронов кивает, даже не раздумывая. Не то чтобы ему сейчас хочется с Лёшей рядом быть, а может, и так, хер разберёшь. Не суть. Он понимает главное: это сейчас необходимо Женьке. Может, боится, что Миша расспрашивать начнёт, а может, надеется, что дружок её при Мише расспрашивать не станет. Так-то у пацана проблемы с носом. Как у той Варвары. Женька как будто не замечает, что разговаривает одна. Миша и Лёша больше поддакивают, позволяя ей выбрать фильм и вообще отдавая роль тамады на этой «пати». Или делает вид. Миша больше склоняется к этому варианту. Его сестра просто пытается заполнить тишину, в которой могут появиться вопросы. Фильм кажется Мише слишком сложным. Он не может уловить нить сюжета. Зато пицца ещё горячая, хоть и аппетита нет уже особо. Миронова вообще всегда этот парадокс в себе раздражал. Он ненавидит незавершенность и недосказанность. И в то же время боится конкретики. Как, интересно знать, его должен был понять Эйнштейн, если он сам себя нихуя не понимает?

***

Часом ранее

Писк домофона был слышен даже через наушники. Хотя, если честно, сколько не пытался, а вслушиваться в текст не удавалось. — Привет, — собственный голос кажется парню чужим. Женя протягивает руку. Что? В России вроде не принято с девушками за руку здороваться. Твою мать, тетрадь. — Жень, я забыл, — Ваня теряется, пытаясь придумать оправдание, но решает сказать правду, — точнее, и не брал. — Зачем пришёл тогда? — спрашивает она, застёгивая воротник яркой в свете фонаря куртки. — Поговорить. — Слушаю, — отвечает девушка, убирая руки в карманы. Ваня тоже не знает, куда деть руки. На его парке карманы-обманки. — Нет, тогда спросить, — улыбается Ваня натянуто, чувствуя себя при этом полным идиотом. — Жень, что я не так сделал? Мне казалось, тебе интересно со мной общаться, а потом ты просто… — он запнулся, как это бывало иногда, когда мозг отказывался переводить простые слова на родной, блин, русский язык. — Чёрт. — Слушай, Иван, — начала девушка, но парень вдруг дёрнулся ближе. — От тебя это звучит как «козёл», — говорит Ваня, наклоняясь. — Извини, я слушаю. — А ты можешь слушать подальше? — спрашивает Миронова, чувствуя себя явно неловко: маленькая девочка, метр с кепкой, как Миша говорит, а рядом двухметровый парень. Парень, с которым, вообще-то, и так не сильно комфортно, а тут ещё и так близко. — Отдалилась, — выпалил Ваня. — Слово вспомнил. Не хочу, чтобы ты отдалялась. — П-почему? — шепнула Женя, пытаясь стать ещё меньше. — Я думал, ты понимаешь, — на лице Вани отразилось искреннее удивление. — Жень, ты мне нравишься. Не как друг, как девушка. — Ты сейчас шутишь? — чуть громче спрашивает девушка. — Нет, правда, если это шутка, то очень тупая. Тебе кажется, что можно стебаться над чужими чувствами? — Я не… — Ты сам говорил, что тебе нравятся парни, ещё тогда, на вечеринке, а теперь чешешь, что я тебе нравлюсь. Ты с кем-то поспорил или что? Ваня подаётся ещё ближе, склоняется ниже. Лицом к лицу. — Разве я сказал, что мне нравятся только парни? — усмехается Левадовский чуть нервно, опаляя Женькины губы горячим дыханием. — Жень, ты мне сразу понравилась, а после того поцелуя вообще не могу ни о чём другом думать. Чёрт, это было так глупо тогда. Не стоило этого делать, просто я решил воспользоваться таким шансом. А потом ты стала другой как будто. Я всё испортил? — А Лёша? — спрашивает Женя, моргая часто. — Что Лёша? — Я думала вы с Лёшей… Ваня прыскает над Женькиным ухом. — Лёша отличный парень, но он мне не интересен в этом плане. — А как же поцелуй? — Какой поцелуй? — удивляется Ваня, а потом словно вспоминает, для чего пришёл. — Жень, давай забудем про Архипова, ладно? Женька кивает часто, но мысли её не здесь — Ваня видит. — Можно я тебя поцелую? Вопрос, а точнее то, что следует за ним, выдёргивает её в реальность. И реальность эта волнующая. Целуется Левадовский потрясающе. Так ни Женька, ни Лёша в жизни не научатся, наверное. — Вань, мне идти нужно, — шепчет Женька между поцелуями. — Очень нужно? — спрашивает Ваня, касаясь губами её подбородка. — Я обещала, — отвечает она с досадой. — Я завтра приду. — Даже не спросишь? — смеётся девушка, отчего на щеках у неё проглядывают очаровательные ямочки. — Я приду, а спрошу потом, — отвечает Левадовский, ещё раз целуя в губы. Мягко, поверхностно. — Ты же не оставишь меня на улице мёрзнуть одного, ты добрая. Женька снова смеётся. Отходит на шаг, потом быстро целует на прощанье и, не оборачиваясь, скрывается в подъезде. Самое время включать актёрские способности — покер фейс, настало твоё время.

***

Когда Женькин брат выходит покурить, решаю, что пора сваливать. Меня тут вообще-то не ждали сегодня. Шёл забрать у Женьки конспекты, но умудрился растянуться на льду. Миронова моему уходу не особо противится. Фильм кончился, да и его, кажется, не смотрел никто. Женьку я, конечно, разговорю позже, зачем Левадовский приходил. Сейчас важно другое. На лестничной площадке привычно темно, но фигуру, усевшуюся на подоконнике, освещает слабый огонёк от сигареты. Форточку он решил не открывать, к счастью. Только сквозняка мне, переболевшему, не хватало. — Уходишь? — голос, как и всегда, до раздражения спокойный. — Да, я вроде не вписывался в ваши планы, — отвечаю с самоиронией. — Есть у тебя такой талант, Эйнштейн, — усмехается Миронов. Он тушит окурок в пепельнице, но не встаёт. Ждёт чего-то? — Что насчёт «сегодня»? — спрашиваю, спустившись один пролёт и оказавшись с ним лицом к лицу. Из-за того, что сидит, наши глаза на одном уровне. — Завтра я могу снова не написать и послезавтра… — Я понял, — раздражаюсь его вальяжному тону. Он подаётся вперёд, сокращая расстояние между нами до критичного. — «Сегодня» хочу снова тебя поцеловать, — отвечает он, косясь на мои губы. Целую сам. Хочу. Твою ж, как же сильно. Всю неделю пытался убедить себя в обратном. Миронов отстраняется, ведёт большим пальцем по моей губе, разбитой. А я уже успел о ней забыть. Цепляю губами этот палец, оставляя на нём едва ощутимый поцелуй. Интересно, как это со стороны выглядит? — Мне подходит «сегодня», — бормочу едва слышно. Снова вкус никотина на языке. Миша целует аккуратно, стараясь не задевать разбитую — почему так невовремя — губу. Миша. Миша. Да, вот такой он. Уже не Женькин брат. Уже не по фамилии. Пусть лишь в моей голове. Пусть только «сегодня».