Глава 7. Такая вот вечная молодость
27 декабря 2021 г., 01:02
В каморке, что за актовым залом, Репетировал школьный ансамбль Вокально-инструментальный Под названием «Молодость».
Чиж и Co — "Вечная молодость".
***
— А эта фиговина куда крепится? — Фиговина — это твой психометр, — Миша вырывает у меня из рук часть автомата Калашникова, аккуратно — если не с нежностью — укладывая ту обратно на полку. — Не психометр, а психометрический гигрометр, — поправляю его машинально, а сам залипаю на широкой спине, обтянутой футболкой. Раньше я видел его только в куртке, ну или как минимум, в толстовке. Но последнее у нашего завуча в чёрном списке, чему впервые радуюсь. — Я всё ждал, когда ты придёшь в рубашке и галстуке. — Даже всего моего уважения к Иванычу будет недостаточно, чтобы настолько сменить стиль, — отвечает он, фыркая. — Тем более, «грозный» писк тётки меня не пугает. Жаль. Миронов в футболке смотрится, конечно, круто, но в некотором роде обычно. Хотелось бы увидеть его выходящим из зоны комфорта. Ах да. Как это вообще началось. После того поцелуя в подъезде мы действительно не списывались, не созванивались и, уж тем более, не виделись. Долго. Целые выходные. А в понедельник меня поймали за локоть, когда я проходил мимо угла школы, утягивая за этот самый угол. И нет, нихера не романтично. Я, сонный и несчастный по причине наступления новой учебной недели, чуть не заработал инфаркт. А меня за это даже не поцеловали. Просто выдохнули в лицо порцию никотина вместо приветствия. И огорошили фразой: «Увидимся на ОБЖ». Миронов натянул мне на глаза шапку и свалил быстрее, чем я успел сказать, что в одиннадцатом классе в нашей школе ОБЖ уже нет. Я тогда не сразу понял, что он имел в виду. Но слухи по школе разлетаются быстрее, чем сосиски в тесте из столовского буфета. Уже к большой перемене все гудели об одном: в школе новый ОБЖшник. На той же перемене я впервые — за одиннадцать лет, на минуточку, — побывал в кабинете ОБЖ. А если точнее, коморке рядом со спортзалом, больше похожей на чулан, чем на кабинет. Полки там были завалены раритетным хламом похлеще, чем краеведческий музей нашего города, хотя главный экспонат у них был один — пыль. Во вторник эту пыль, вперемешку с побелкой, Миронов познакомил с моей спиной, когда прижал меня к стене, всё на той же большой перемене. В этот раз мне удалось урвать смазанный поцелуй прежде, чем прозвенел звонок. В среду на пятом уроке Миша написал, что, как он и думал, брать в седьмой «Б» автомат — плохая идея, потому что он может сесть за то, что пристрелит кого-нибудь или просто вырубит прикладом. В тот день на большой перемене я не смог улизнуть от Женьки, которая внезапно — когда заболел Ваня — вспомнила обо мне и решила посвятить в величайший секрет, которому позавидовали бы даже Фиксики. Я очень терпеливо делал вид ни о чём не догадывающегося идиота, будто это не я столько раз подъёбывал её тем, что королева котов втюрилась. За этой увлекательной беседой большая перемена канула в Лету, а отловить Мишу в коморке на других мне не удалось. В четверг у нас был пробник по русскому, захвативший два урока и перемену между ними. Да-да, ту самую. Зато на последнем уроке — который физ-ра — Миронов и наш молодой физрук, с которым они нашли общий язык сразу же, сколотили две волейбольные команды, устроив остальным лузерам, в числе которых, конечно же, оказался и я, первоклассное зрелище. Волейболом я никогда не интересовался. Но до Миши я так-то и парнями не интересовался. Это было круто. Красиво притягивало внимание и заставляло дышать чаще. Говорят, матч тоже вышел неплохой. — Как там Владимир Иванович? Поправляется? — спрашиваю, как бы кстати. — В понедельник выйдет на работу, — отвечает Миронов. — Мы и так не договаривались, что я тут проторчу до пятницы. — Тебе понравилось? — оборачиваюсь, оказываясь слишком близко к Мише. Хотя, если быть точнее, это ведь он сам подошёл вплотную, я-то стою там же, где и минуту назад. Он приподнимает бровь, как бы уточняя суть моего вопроса. — Ну, в роли учителя? Не думаешь к нам, так сказать, на пмж? — Хочешь, чтобы меня забрали отсюда на машине с мигалками? — усмехается Миронов. — Полицейской или из психушки? — отвечаю тоже со смешком. Правда, он тонет где-то у Миши на шее, когда я утыкаюсь в неё носом. — Тебе на урок не пора, Эйнштейн? Звонок был минут десять назад, — слышу совсем рядом с ухом тихий, низкий голос. До возмутительного спокойный. — Там Бунин. — И? — видимо, не понимает моего аргумента Миронов. — Я эти «Тёмные аллеи» знаю лучше, чем учительница, — объясняю нетерпеливо, цепляясь пальцами за чёрную футболку Миши, сделавшего шаг назад. — Всё проходит, мой друг. Любовь, молодость — всё, всё. История пошлая, обыкновенная. С годами всё проходит. Как это сказано в книге Иова? «Как о воде протёкшей будешь вспоминать». Я поднимаю взгляд, чтобы, видимо, потеряться в ставших тёмными — темнее бунинских аллей — глазах. — Это цитата, — роняю несмело. — Демонстрирую… эм… познания. Может, он тоже тащится от Бунина, я не знаю. Но последнее слово я договариваю уже ему в губы. Этот поцелуй не похож на те, что были раньше. Он неторопливый, тягучий и неглубокий. Я, кажется, даже успеваю дышать, не рискуя умереть от недостатка кислорода. Тогда почему так кружится голова? Вздрагиваем одновременно от громыхания заедающей на двери ручки. Кого, твою мать, там принесло? Миша толкает меня спиной вперёд, буквально запихивая в узкую — откуда она тут взялась вообще — нишу. — Что ты… — договорить мне, безусловно, не дают, внаглую прижимая горячую ладонь к моим распухшим и ждущим продолжения банкета губам. А через минуту мы узнаём, что слухи не рождаются на пустом месте. Математик действительно имел роман с замужней и многодетной учительницей рисования. И очень хотелось надеяться, что прямо сейчас это не зайдёт глуб… далеко. Как в песне Чижа. «Такая, блин, вечная молодость». Миша скривился. Понимаю, я бы тоже не хотел сидеть за столом, на котором, возможно, регулярно происходит, так сказать, обмен знаниями. До слуха доносились тихие шорохи и смешки, а ещё отвратительные чавкающие звуки. И, наверное, меня бы это волновало, если бы Миша не вдавливал меня в оказавшийся здесь подоконник от заложенного, видимо, в бородатые года окна. Он был так близко, что я слышал, кажется, даже стук его сердца. Хотя, скорее всего, это моё. Так сильно бьётся о рёбра, что, блядь, может заработать нихуёвые гематомы. Сергей Петрович и «Лорочка» всё же решают оставить в живых наши нервные клетки и, почавкав ещё с пару минут, со смешками выходят, вновь прогремев ручкой. Я выдыхаю, поднимая этим самым облако пыли, от которой тут же чуть не чихаю. Но Мишина рука всё ещё закрывает мне рот, лишая такого удовольствия. Я толкаю его плечом, намекая, что, вообще-то, уже можно выйти отсюда. Но он и не думает двигаться, продолжая вжиматься в меня так, что я животом чувствую острую бляшку его ремня. Рука на моих губах расслабляется, но не исчезает. Пальцы медленно движутся по губам, точно исследуя. Я тоже склонен к исследованиям, знаешь? Что за чёрт меня дёргает и за какое место, но я сам не осознаю, в какой момент мой язык проходится по грубой фаланге. Боже, Лёша, не смотрел порно, и не надо было начинать. Методист херов. Не удивлюсь, если после такого, Миронов впадёт в истерический смех и больше никогда не сможет находиться рядом со мной спокойно. Его реакция ничего не проясняет, он просто зависает, как и мой язык, к слову. — Бля, — выдыхает шумно. И вот, уже моя задница знакомится с местной подоконниковой пылью, когда меня на него рывком усаживают. — Нахуя ты постоянно это делаешь? — спрашивает Миша, зажмурив глаза. — Делаю, что? — удивляюсь, что ещё могу связать из звуков слова. Миронов дёргает меня на самый край подоконника, прижимая, таким образом, к себе вплотную. — Тебе как будто мои пальцы мёдом мазаны, — усмехается он бесновато, а я чувствую, как краснею, даже уши, кажется, полыхают. Потому что вспоминаю, как тогда, в подъезде, уже это делал. Не так пошло, не в открытую. Скорее, робко, но действительно делал. Миша снова целует, грубо толкает язык мне в рот, одной рукой сгребая в кулак волосы, другой — сжимая моё колено. Я закрываю глаза, утопая в этом поцелуе настолько, что даже не сразу замечаю, как его язык сменяют — серьёзно? — пальцы. Видимо, не один я тут шизанутый извращенец. Раскрываю глаза, поднимая взгляд на Миронова. Он молча смотрит широко распахнутыми, не моргает даже. Мне хочется спросить что-то наверняка тупое. Хорошо, что бабушка научила ещё в детстве не говорить с набитым ртом. Миша аккуратно, не вынимая пальцев, поворачивает мою голову вбок. — Ты б щас себя видел, — шепчет мне в ухо, запуская по шее табун мурашек, — Пиздец просто. Думалка у меня работает с перебоями, но, кажется, это не тот пиздец, который, когда домашку забыл сделать. Наклоняю голову сильнее, подставляя под поцелуи. Они становятся мокрыми, а потом я понимаю, что Миша уже не целует, а натурально лижет мне шею. Не оставляя мне никаких шансов, чтобы не застонать. Потому что это уже край. Если бы не этот стон, меня бы разорвало на тысячу маленьких измученных Лёш. Ему было всего семнадцать. Отчего он умер? От перевозбуждения. Это как передоз, только без запрещённых веществ. Цепляюсь пальцами за Мишину футболку, точно он от меня ускользает. Перед глазами плывёт. Он без слов понимает всё. Даже лучше, чем я сам бы смог понять. Ещё бы ты не понял, когда тебе в живот упирается готовый взорваться стояк. Горячая рука быстро справляется с ремнём и ширинкой, ловко ныряет под резинку трусов. Мне хватает одного убийственно медленного движения от яиц к головке, чтобы позорно кончить, также позорно всхлипнув. Утыкаюсь лбом Мише в плечо, ослабевшими, словно ватными, руками пытаюсь его обнять за талию. — Даже я себе такого в школе не позволял, — Миронов смеётся тихо, утыкаясь подбородком мне в макушку. — Иди нахуй, — бурчу безобидно, едва шевеля языком. Звонок бьёт по мозгам точно кувалда по наковальне. Миша пытается отлепить меня от себя, параллельно с этим приводя в порядок моё коматозное тело. Я не успеваю сказать и слова, а меня уже подталкивают к двери, из-за которой слышится сумасшедший топот несущихся в столовую младшеклассников. — А ты? — спрашиваю, когда Миронов уже приоткрывает дверь. Восстанавливающихся сил хватает даже на то, чтобы разок, как следует закатить глаза на его наивное «что я?». — Запишу тебя в журнал должников. Нет, вы на него посмотрите. Я тоже, может, подмигивать умею.***
Оставшаяся часть пятницы пролетает в приятной отрешённости. Я убиваю время до ночи, листая одну за другой новостные ленты в соцсетях, отвлекаясь то и дело на мемы с котами, по которым, честно говоря, уже успел соскучиться. Миша шлёт их, пока ждёт заказы или клиентов. Мне хочется верить, что я скучал только по идиотским приколам, но понимаю, что вру сам себе. Засыпаю, дожидаясь ответа на очередные философские рассуждения, где-то в районе двух ночи. А проснувшись ближе к обеду, вижу так и не прочитанное сообщение. После обеда еду к репетитору. После репетитора — тесты. После тестов — тесты. А в промежутках — чай, пирожки с малиной и едва не насильно влитый в — «гляньте какой занятой» — меня рассольник. Перед сном снова монотонным голосом пытаюсь усыпить Левадовского геометрией, но сам отключаюсь ещё быстрее. Во сне вижу слово «просмотрено» под сообщением и бесконечную строку, где собеседник печатает. Кажется, в инсте такой даже нет. Поздравляю, Архипов, у тебя окончательно поехала крыша. До Нового Года ещё три недели, Лёша, рановато обнуляться. А ещё снится странный звук. Как будто звонят, но у меня на телефоне другой звонок, который я даже не помню, по жизни находясь на беззвучном. Звонок не исчезает, повторяется во второй, а после и в третий раз. Когда звонит уже в четвёртый, до меня доходит, что это не во сне. Это звонок в инстаграме. Мне впервые звонят в инсте, так что я даже не сразу понимаю, как ответить, тупо пялясь в слепящий экран. — Да? — отвечаю, сумев разобраться что к чему и каким концом подносить к уху телефон. — Собираешься и дальше просыпать лучшие годы своей жизни? — интересуется бодрый голос в трубке. — Не самый худший вариант развития событий, — бурчу недовольно, надеясь замаскировать этим дурацкую лыбу уха до уха. — Вылезай из своего кокона, Вупсень, — командует Миша. — Нахрена? Время… — прерываюсь, чтобы взглянуть, который час, — половина четвёртого. — Неправильный ответ, Эйнштейн. Время жить, — сообщает Миронов и перед тем, как сбросить вызов, добавляет безапелляционное: — Чтобы через пять минут был у подъезда как штык. Не знаю, как он это делает. Что за навыками гипноза обладает, но я у подъезда уже через четыре. Я у подъезда, мать твою, один. Если не считать фонаря, на который залипаю, пытаясь просчитать количество засвеченных им падающих снежинок. Этот снег хоть и не первый в году, но первый настоящий. От мороза начинает пощипывать в носу, а ноги замерзают буквально за минуту, так что, когда девятка тормозит у подъезда, я уже устраиваю танцы под фонарём, притоптывая свеженький снежный покров. — В Ленинском каток залили, — сообщает Миронов, когда я падаю на пассажирское сидение и дышу себе на руки. — Погнали? — Шутишь? — спрашиваю я на серьёзных щах, хотя в глубине души уже знаю ответ. — Реально залили, раньше только к концу декабря… — Я не об этом, — закатываю глаза. — Ты разбудил меня, чтобы позвать на каток? В четыре утра? — Ты против? — нагло улыбается Миша, поправляя подвёрнутую над ушами шапку. — Я… — не знаю. Правда, не знаю, что ответить. — У нас нет коньков, сомневаюсь, что прокат открыт в такое время. — Мне знакомый ключи дал, — улыбается Миронов, похлопывая себя по карману. Ну, конечно. Почему бы и нет? — Я не умею, — привожу, как мне кажется, серьёзный аргумент, но… Но Миша так не считает: — Я тебя научу. — Пиздец, — вздыхаю я, пристёгиваясь. — Как будто у меня есть выбор.***
На льду оказывается темно, как в пещере. Освещение на катке заменяют натянутые от ёлки посредине катка гирлянды, которые сейчас не работают, как и сам парк, собственно. Чувствую себя преступником, незаконно вторгшимся на муниципальную собственность. Ещё больше адреналина получаю, впервые медленно покатившись на деревянных, разъезжающихся в стороны, ногах. Миронов не стесняется посмеиваться и комментировать мои пируэты, нарезая вокруг меня круги, то по нормальному, то спиной вперёд. — Выпендрёжник, — пыхчу, стараясь не косплеить ту самую корову на льду. — Давай, едь ко мне, — говорит Миша с улыбкой, от которой у меня ещё сильнее дрожат колени. — Твою ж, — он подхватывает меня, успев удержать за плечо, когда я, почти достигнув цели, путаюсь в ногах. — Мне надоело, — заявляю я. — Ты угораешь. — Конечно, — соглашается Миронов, снова натягивая коварную улыбку. — Простишь? — Я подумаю, — фыркаю, пытаясь встать на льду так, чтобы дурацкие коньки не катились против моей воли. — А если поцелую? — вдруг спрашивает Миша намного серьёзнее, даже не улыбается. У меня внутри всё переворачивается, сердце делает тройной тулуп, демонстрируя мне полный «Ледниковый период». — А ты сначала поцелуй, — выпаливаю, — а потом уже я подумаю. — Даже так, — Миронов шевелит бровями, насмехаясь, но подъезжает вплотную, прижимая меня, всё же покатившегося по инерции назад, к себе одной рукой. И целует. Сразу глубоко, горячо, так, что мне вмиг становится теплее, даже пальцы ног, кажется, перестают покалывать. Так, что состояние нового катка под угрозой, ибо лёд может подтаять. Чем он хуже меня? — Ммм, ещё не простил, — шепчу Миронову в губы, когда он совершает попытку отстраниться, и уже сам целую. Мои навыки в этом деле всё ещё далеки от идеала, но, кажется, кое-чему я уже научился. Например, медленно, прихватывая чуть ощутимо зубами, втягивать поочерёдно в рот крупные, мягкие и обжигающе горячие губы. И Миша мои успехи явно оценил, судя по тому, как сильнее прижал меня в ответ, перехватывая инициативу обратно. — Ты дрожишь. — Спасибо, капитан очевидность, — отвечаю недовольно. Целоваться молча, оказывается, куда приятнее, чем говорить о всяких дураку понятных вещах. — Хватит с тебя на сегодня, — он отстраняется, а я вдруг пугаюсь. Хватит? Нет, не хватит. Что такое это твоё хватит? — Сам доедешь? — спрашивает Миронов, удаляясь в сторону выхода, ещё сильнее вводя меня в тревожность. Доеду? Куда? Мы на другом конце города, а автобусы тут по выходным начинают ходить часам к восьми. — Давай, тут метров десять максимум, — усмехается Миша, криво улыбаясь одной стороной губ, — я не настолько дерьмовый учитель. Я выдыхаю так шумно, что дух едва не выходит вместе с облаком пара. Никто не собирается меня кинуть в старом парке. С чего вообще такие мысли? Кое-как добравшись до маленького деревянного домика, в котором хранятся коньки и инвентарь, усаживаюсь на низкую лавку у двери, чтобы стянуть коньки. Миша, перешагнув через мои ноги, выходит на улицу, сразу же закуривает. — Эй, я теперь не вырасту, — смотрю на него осуждающе. — Ты-то о таких вещах не думаешь, куда тебе. Миша посмеивается, выпуская дым в темноту. — Чего ты там пыхтишь, паровозик Томас? — разворачивается, затушив сигарету и засунув окурок в карман. Почему-то этот жест действует на меня странно. Одновременно напоминает первое впечатление о парне на девятке, караулившим Женьку у школы, и показывает на контрасте его настоящего. — В шнурках запутался? Серьёзно? В его голосе сквозит снисхождение, от которого мне становится по-настоящему обидно. — Дай сюда, — Миша отталкивает мои руки, перехватывая заледеневшие и твёрдые узлы в свои горячие — не то, что мои негнущиеся от холода — пальцы. — Стягивай, Золушка. Я потянулся, чтобы, как послушная принцесса, снять коньки, но потянулся так резво, что стукнулся лбом с не успевшим подняться Мироновым. — Ой, — шикнул, потирая лоб. Миша, словно отражение, повторил то же и улыбнулся. — Растяпа, помню, — хихикнул я, но в душе было досадно. Давно не чувствовал себя таким нелепым и, чёрт возьми, беззащитным. Миша, всё ещё смотрящий на меня снизу вверх улыбнулся шире, щуря большие глаза. И я не выдержал: снова подался вперёд, на этот раз, избежав столкновения, клюнул его в растянутые губы. Нерешительно, и правда, как Золушка на первом балу. Точно эта Золушка не стонала на подоконнике в подсобке, как заправская шлюха. Точно никогда раньше не целовалась, и уж точно не кончала от рук с грубой от постоянной работы в автосервисе кожей. — Сильно замёрз? — спрашивает он, а я не совсем понимаю значение этих простых слов. Замёрз? Кажется, рядом с тобой мне исключительно жарко. Киваю, чувствуя, что зуб на зуб всё же не попадает несмотря на то, как припекает в груди. До машины доходим буквально за минуту, хотя путь до катка казался бесконечным. Миша кивает в сторону двери, вкладывая ключи мне в руку. — Ты переезжаешь? — спрашиваю, а он вздрагивает и ударяется затылком об открытый багажник, откуда выуживает плед. — Ты чё не в машине? — Миша захлопывает багажник, протягивает мне плед. — Садись давай, мороз, градусов на пять точно упал. Я послушно усаживаюсь на пассажирское, кутаясь в тёмный плед с эмблемой ВДВ на углу, а Миронов становится в разы разговорчивее, словно ему багажником мозги повредило. Всю дорогу до дома он заговаривает мне зубы, что у него, кстати, отлично получается. Но когда девятка тормозит у меня во дворе, я вспоминаю. — Ты не ответил. Переезжаешь? Молчание пугает до ужаса. Что за ним? Что он сейчас скажет, если всё же решит посветить меня в кусочек своей жизни? Мне кажется, я заслужил, что бы он не говорил про своё «сегодня». Я не верю, что сможет вот так. Собрать вещи и съебаться в закат, даже не попрощавшись. А если эта ночь и была прощанием? Я пытаюсь поймать его взгляд, а когда Миша всё же поворачивается, тянусь к нему и отчаянно целую. Именно отчаянно. Долго, мучительно долго. Дрожащими руками цепляюсь за воротник его куртки, прошу: — Скажи. — Наполовину, — отвечает Миша, снова кривя улыбку. Только как-то иначе. Нервно. — В смысле? — спрашиваю тихо. — Что значит наполовину? Он целует меня в скулу, ведёт носом по щеке, отчего у меня закрываются глаза, и хочется замурчать, свернувшись на широкой груди. Твою ж, отвлекает. Понимаю это, когда горячие губы касаются шеи, и упираюсь ему в грудь, вопросительно глядя в тёмные глаза. — Ну, переезд подразумевает, что ты откуда-то съезжаешь, а куда-то въезжаешь. Поэтому наполовину. — Что случилось? — спрашиваю, не подумав даже, что возможно, самую малость, это не моего ума дело. Или не малость. — С отцом посрались, — отвечает Миша честно, но решает не вдаваться в подробности, ограничиваясь скудным: — забей, ладно? Там и обсуждать нечего. — И куда ты? В смысле, где остановишься? Он смотрит на часы и ухмыляется: — Мастерская через пару часов откроется. То ли жопа, то ли шестое чувство подсказывает, что Миронов не сегодня уехал из отцовского дома. Подмечаю только сейчас едва заметную щетину, которая, вроде бы, кололась при поцелуях. Раньше Миша был гладко выбрит, даже как-то взболтнул, что это одна из армейских привычек, от которой уже не избавиться. — Когда ты последний раз спал? — Эйнштейн, не строй из себя мамочку, — смеётся он, заглядывая в пустую сигаретную пачку. Я резко открываю дверь, выскакивая на улицу, обхожу машину, дёргая ручку у водительской двери. — Забыл что-то? — Типа того, — киваю. — Пошли. — Куда? — Не валяй дурака, — закатываю глаза, открывая дверь шире и дёргая плечом в сторону подъезда. — Тебе надо поспать. — Я не маленький мальчик, не надо меня опекать, — низким и холодным тоном отрезает Миша. — Блять, не усложняй, — чувствую, что уже валюсь с ног. Сил на препирательства нет абсолютно. — Только на одну ночь. Второго кота бабушка не согласится взять. — Кота? — переспрашивает Миша. — Ты понял, — отмахиваюсь, пытаясь выдавить улыбку. — Пожалуйста, — кладу руку поверх его, сжимающей руль. — Только сначала найдём, где купить сигареты, — кивает коротко, вылезая из машины.
