Время выйти из комнаты / 18+

***

Несмотря на то, что батарейки были в районе нуля, уснуть у Миши никак не выходило. В отличие от Лёши, внаглую уткнувшегося носом ему в плечо, а после ещё и закинувшего руку поперёк Мишиного живота. Иногда, особенно громко посапывая во сне, Архипов слегка напрягал руку, сдвигая футболку Миронова. Это вообще было дико. Надо было отказаться. Точно надо было. Миша думал об этом по дороге до круглосуточного табачного киоска, по дороге обратно, специально оттягивая время, курил одну сигарету за одной. Думал, пока они поднимались по лестнице до квартиры, и даже пока стягивал ботинки в прихожей. Пока запускал пальцы в тёплую, пушистую шёрстку подросшей спящей Октябринки. Пока выкручивал до упора холодную воду под душем, куда его буквально запихнул хозяин комнаты, аргументировавший это тем, что раз Миша на его территории, то должен следовать его правилам. Выходить из душа было страшно. Не то чтобы Миша боялся встретиться с Лёшиной бабулей, хотя довести ту до инфаркта точно не хотелось. Но это было не главной причиной. После произошедшего в пыльной каморке у Миронова произошёл сдвиг по фазе. Миша ещё никогда не чувствовал такого кайфа от управления удовольствием другого человека. И уж точно у него никогда не вставал на собственные пальцы. Кадры, где эти самые пальцы скользят медленно между покрасневшими влажными губами… Блядь, никакая порнуха не могла сравниться с этим зрелищем. И Мише абсолютно точно хотелось снова это увидеть, почувствовать, как юркий язык пробегается между средним и указательным… Дрочить в чужом доме показалось уж совсем дурным тоном, поэтому Миронов, быстро сполоснувшись, вернулся в комнату, где — к его счастью — уже во всю дрых Эйнштейн, тактично оставив для гостя откинутый угол одеяла на второй половине полуторки. Сам он упирался спиной в стену. Длинные руки были по-детски подсунуты под смятую щёку. Этой ночью, а точнее утром, Миронов успел вспомнить в мелочах, кажется, всю свою жизнь. В какой момент между ними впихнулась, вытянувшись на спине, кошка, Миша не заметил. Но слушая её тихое тарахтение и спокойное сопение Эйнштейна, он не смог удержать ускользающее сознание.

***

Мише показалось, что он просто задремал, но когда ему удалось всё-таки разлепить глаза, ослепило ярким светом. А потом обожгло. Миронов закрыл глаза. Это точно был сон. Должен был быть сон. Обожгло снова. Так обжигают горячую кожу ледяные пальцы. Миша машинально дёрнул ногой, но обнаружил, что не может ей двигать. — Что ты… — Не люблю быть в должниках, — шепнул Лёша, сидящий на его ногах, продолжая орудовать своими ледышками под Мишиной футболкой. Голос его, даже шёпотом, был другим. Хриплым ото сна, осипшим, наверное, от ночных прогулок. И сам пацан был другим. Домашним в растянутой футболке со стёршимся логотипом «Нирваны», откуда торчали острые ключицы и тонкая длинная шея. — Серьёзно? И что ты собрался отмочить? — пытаясь подавить внезапно нахлынувшее смущение, включил бесстрастие Миронов. Лёша, видимо, уже привыкший к подобному тону, даже не поднял на парня глаз. Он нашёл занятие поинтереснее: теплеющие от Миши пальцы уже спускались к резинке спортивок, а указательный даже дерзнул её слегка оттянуть. Миша вздрогнул, когда в том самом месте, которое пацан оголил, почувствовал лёгкий, до одури нежный поцелуй. — Хочу тебе отсосать, — тут же разрушил атмосферу невинности Архипов, заставив Мишу нервно усмехнуться. — У тебя как вообще со стыдом? — поинтересовался он. — Не боишься, что бабушка… — Она уехала на день рождения к подруге, дома никого нет, — не дав договорить, отрапортовал Лёша. Миша вздохнул обречённо. Лёша принял это за капитуляцию. — И почему ты думаешь, что это хорошая идея? — пробубнил Миша, опуская голову на подушку. — Почему? — переспросил Архипов, но по его рассеянному взгляду Миронов сделал вывод, что тот даже не понял, о чём его спросили. Миша наблюдал заворожённо, как Лёша покрывает его живот россыпью таких же, как первый, мягких поцелуев, направляясь к самому низу. — Скажешь, если я буду делать что-то не так? — оторвавшись от своего занятия и оттягивая уже по-настоящему резинку штанов, спросил Лёша, подняв свой ошалелый взгляд. Миша раньше предпочитал не думать о том, были ли у Лёши подобного рода связи. Но этот вопрос отозвался у него в душе неожиданным теплом и в тоже время страхом. Миронов уже не мог думать о чём-то другом. После его короткого кивка Архипов запустил руку Мише в штаны, освобождая крепко стоящий член. Он словно взвесил его на ладони, прежде чем провести прямо так, на сухую, от яиц к раскрывшейся чувствительной головке. Лёша склонился, но не решаясь коснуться члена, снова оставил поцелуй на животе. Потом на бедре. Миша приподнялся, стягивая спортивки чуть ниже. — Можешь их совсем снять? — почти не слышно спросил Архипов. И Миша даже не стал спрашивать нахуя. Просто легонько толкнул его ногой, чтобы было удобнее раздеваться, когда с него слезут. — И футболку, — почувствовав себя смелее, скомандовал парень. — Диктатор, — усмехнулся Миша, но и футболку снял. Это было опасно. Пацан явно ходил по лезвию ножа, рискуя остаться без одежды самому. Выдержка у Миши была хорошая, но не когда тебя вот так провоцируют. Провокатор удовлетворённо смотрел на обнажённого Миронова и опустился на кровать, устраиваясь у того между ног. От увиденного дальше Мишу моментально накрыло: Лёша широко прошёлся языком по собственной ладони до самых пальцев, снабжая те слюной. Миронов подумал, что впервые, наверное, смог бы кончить без прикосновений. А Лёша явно издевался. Или не решался. Возможно, всё и сразу. Он снова провёл одной лишь ладонью, ещё медленнее и ещё приятнее. Затем чуть смелее, немного сдавливая и прокручивая. Миша, больше не в силах смотреть, снова откинулся на подушку, закрывая глаза. Лёша, словно этого только и ждавший, наконец, коснулся языком. Провёл по уздечке одним лишь кончиком, но этого было достаточно, чтобы Миронов глубоко втянул воздух. Архипов прихватил губами головку, мазнув языком по уретре. Миша в этот момент распахнул глаза, чтобы увидеть, как тянется между его членом и чуть высунутым Лёшиным языком тончайшая ниточка смазки. А ещё чтобы увидеть залипнувшего на ней же пацана. Лёша, явно почувствовав на себе взгляд, прикусил губу и вернулся на передовую. Словно преодолев черту, он стал решительнее. Провёл пару раз языком по всей длине, прежде чем опуститься ртом на головку. Он долго и старательно то обводил её языком, то двигался вверх-вниз губами по раздражённо-возбуждённой коже. Потом, вцепившись пальцами в бёдра Миронова, попробовал взять глубже. Конечно же, у него не получилось. Он закашлялся и задышал глубоко. — Я ещё не закончил, — рыкнул Лёша, когда Миша потянул его вверх, укладывая себе на грудь. — Помолчи, — усмехнулся Миша, оттягивая своими пальцами Лёшину нижнюю губу. — Давай, — он толкнул их парню в рот, неглубоко, чтобы тот не закашлялся снова. Лёша принялся сосать с заинтересованностью, останавливаясь лишь на пару мгновений, когда Миша взял его за руку, чтобы опустить ту на свой лишённый внимания член. — Быстрее, — подал голос Миша. Рука Лёши задвигалась слишком быстро, поэтому он положил свою свободную поверх его, помогая настроить подходящий ритм. — Вот так, — выдохнул парень, чувствуя, как начинает накатывать. Хотелось зажмуриться, чтобы оттянуть оргазм, но он не мог упустить ни секунды из тех, что его пальцы то появлялись, то скрывались во рту у Лёши. Встретившись с пацаном глазами, Миша упустил момент, когда яйца поджались, а мышцы стало сводить от удовольствия. Он тихо, сквозь зубы, прорычал, уткнувшись лбом в шею Лёши. Как же охрененно от того пахло. Зимой, чем-то домашним и знакомым с детства. А ещё юностью. — Я был так ужасен, что ты даже не дал мне закончить? — закусив щеку, спустя пару минут спросил Лёша. — Придурок, — спокойно прокомментировал Миша, сталкивая того с себя и садясь на кровати. Поймав обеспокоенный взгляд, направленный на уже натянутые на одну ногу спортивки, объяснил: — Курить хочу. — Тут кури, — Лёши указал взглядом на окно. Миша кивнул и, вытащив пачку из кармана занесённой ещё вчера в комнату куртки, открыл форточку. Он подкурил, затянулся и с загадочной улыбкой взглянул на пялящегося в потолок Архипова. Туда же, в потолок, был устремлён не только взгляд. — Иди сюда, — позвал он парня и, пока тот шёл, успел докурить в пару глубоких затяжек. — Что? — спросил Лёша так, словно ничего особенного не произошло. Миша потянул его на себя, поймав за запястье, развернул спиной. Свободной рукой обнял поперёк груди. — Обломишься, если попросишь? — со смешком спросил Миша, прихватив зубами плечо, где сползла футболка. — Давай, куда же делась твоя смелость? Лёша откинул голову ему на плечо и что-то пробубнил невнятно. Что-то явно грубое. — Ты можешь сказать, что хочешь мне отсосать, но не можешь попросить хотя бы подрочить тебе? — продолжил допытываться Миронов. — Мне понравилось в две руки, — шепнул Миша, переплетая свои пальцы с Лёшиными. — Твою мать, — выругался Лёша, когда его собственная, накрытая Мишиной, ладонь легла на изнывающий член. — Давай, Эйнштейн. Я показал тебе, как мне нравится, твоя очередь. Лёша сначала попытался вытянуть свою руку, но Миша не дал, а ещё он, видимо, решил раскрасить Лёше шею десятком засосов, то ли отвлекая от основного занятия, то ли провоцируя. Так что Лёша даже не заметил, когда перестал стесняться и принялся исступлённо двигать рукой. Миша не особо помогал физически, просто гладил его руку, лишь иногда случайно — или нет — задевая член. — Ты не был ужасен, Лёша, — снова шепнул ему на ухо Миронов, но видя, что до Архипова в таком состоянии туго доходит, уточнил: — Немного тренировок не помешает, конечно, но мне понравилось, как ты сосёшь. — Блядь, — всхлипнул Лёша, кончая в собственный кулак. — Два — один, — усмехнулся Миша, мажа губами по скуле парня.

***

Эта квартира очень идёт Лёше. Небольшая, но просторная, несмотря на всю создающую непередаваемый уют мелочь вроде висящих на стенах горшков с цветами, календарей, оборочек на шторах, втиснутого на кухне шкафа со стеклянными дверьми, за которыми прячутся бесконечные баночки с соленьями-вареньями. Здесь, в окружении всего этого, Архипов был на своём месте. В атмосферу вписывались его мягкие взлохмаченные завитки, клетчатые штаны с вытянутыми коленями, даже стершийся логотип «Нирваны» на футболке. — Кофе? — спросил он, и Миша кивнул, совершенно не удивившись появившейся в руках парня турке. Старой, с кучей хитрых узоров, зачищенной до царапин. — Твоя бабуля наверняка заметила кроссовки сорок пятого размера, — кивнул на входную дверь Миша. — Да, ты их не там ставил, — спокойно ответил Лёша. — Что скажешь, когда вернётся? Лёша пожал плечами, продолжая шаманить над плитой. — Открой шкаф, — попросил он Мишу. Парень, заинтригованный просьбой, её тут же выполнил. К собственному удовольствию. На средней полке, прикрытый белым кухонным полотенцем, стоял источающий невероятный аромат яблочный пирог. — Любит тебя бабуля, — прокомментировал Миронов, сглатывая слюну. — Загляни под тарелку, — усмехнулся Лёша, помешивая кофе. — «Лёшенька, в следующий раз предупреди заранее, что у нас будут гости, нехорошо встречать друзей пустым столом», — зачитал Миша. — Бля, скажи, почему куртку я занести додумался, а обувь нет? — Тебе с сахаром? — вместо ответа поинтересовался Архипов. — Молоко? — Без сахара, но с молоком, — улыбнулся Миша, наблюдая за хозяйничающим пацаном. Доброе утро, начавшееся около двух часов дня, сменилось сразу послеобеденными сумерками, когда они закончили завтракать. — Сыграешь что-нибудь? — предложил Миша, вспомнив, что так и не увидел в комнате Лёши ту самую гитару, что мелькала в его инстаграме чаще лица. — Если честно, из-за экзаменов я почти забросил гитару, — тон его показался Мише слишком тоскливый. — Тем более, идём, — он поднялся со стула, направляясь в сторону комнаты. — Где инструмент? — В зале, — ответил парень, проходя дальше по коридору. Зал был, как показалось Мише, раньше частью одной большой комнаты, вторую часть которой, видимо, сейчас занимала спальня Лёшиной бабушки. Пока Миша осматривался, в руках Лёши материализовалась гитара. — У меня совершенно пусто в голове, — пожал плечами Архипов, аккуратно, если не сказать «ласково» перебирая струны. — Не поспоришь, — улыбнулся Миронов, опускаясь на кресло напротив дивана, где, подобрав под себя одну ногу, расположился парень. Лёша фыркнул. Подобные безобидные подколы стали неотъемлемой частью их общения. Под внимательным взглядом Миши он, опустив глаза на инструмент, пару минут наигрывал какую-то мелодию, сбиваясь, начиная заново и меняя её незначительно. — Сам придумал? — поинтересовался Миша. Лёша улыбнулся и покачал головой, ответив: — Пытаюсь подобрать. — Разве не проще погуглить аккорды? — задал резонный вопрос Миронов. — Так неинтересно, — поделился Лёша. Он снова занялся своим делом, уже увереннее наигрывая незнакомый мотив. Миша не смог не согласиться. Этот пацан точно не искал лёгких путей. В принципе. И тем более для своей ещё несформировавшейся психики. Миша чувствовал, что им обоим уже не вылезти из этого с одними лишь приятными воспоминаниями. Этот лёгкий путь для них был обрезан. — Я плохо пою, — сказал Лёша, не переставая играть. — Предупреждён — значит вооружен. — Не пизди, — закатил глаза Миша. — А, то есть тебе понравилось тогда, как я орал «Порнофильмы»? — удивился Лёша. А Миша подумал, что та ночь вообще ему понравилась. Музыка понравилась. Но главное — понравился Лёша. Хоть он и пытался внушить себе, что это лишь азарт. — Не уходи, еще во мне посиди, Вставь в мои сны свой цветной DVD. Во мне понаходись, понаходи, но уходить погоди. На глазах распустились цветы. Только ты … Лёша начал тихо, с каждым новым словом набирая громкость. Или это только Мише так показалось.  — … Не бросишь мое тело во льды. В этой груди найдется место для твоих святынь. В другой ситуации текст мог бы показаться Мише странным, не ложащимся на ноты, но сейчас он не слишком об этом думал. Лёша перешёл к припеву, и Миронову стало паршиво на душе. Каждое пропетое «не уходи», словно камень, летело прямо в цель.  — Я не вижу, но ты здесь есть. Под изгибами волны ждешь. Принимай меня, я твой весь. Мы уснем, когда пойдет дождь. Ты, только ты… Не бросишь мое тело во льды. В этой груди найдется место для твоих святынь… * Миша понял, что второй раз Лёша не стал петь припев, заменив тот повторяющейся мелодией. — Как-то так, — улыбнулся он и встал, откладывая гитару. Миронов точно из убежища наблюдал за приближающимся к нему парнем, тот что-то пробубнил себе под нос, прежде чем усесться Мише на колени, обнимая за шею. Ставшая звенящей тишина, казалось, эхом отбивала его сердечный ритм. Миша обнял в ответ, пробежавшись пальцами от лопаток до низа спины. Обычно шумно реагирующий на любое действие Архипов на этот раз не подавал признаков жизни, если не считать участившееся дыхание. Миронов оставил лёгкий поцелуй на плече парня. Лёша вздохнул и отпрянул, заглядывая в глаза. Прикрыв глаза, потянулся за поцелуем. Раньше Миша не думал, что ему вообще нравится это. Целоваться. Нет, раньше это было иначе. Сосаться. Девчонки всегда любили сосаться, Миша пытался избегать этого по возможности. Отвлекал, как мог. Потому что нахера устраивать мелодраму? Особенно его выводило, когда те лезли сосаться во время секса. Одна даже пыталась провернуть это после минета. В голове мелькнуло, что совсем недавно его так коротнуло, что он был готов не то что поцеловать Архипова после того, как тот ему сосал… Если бы Лёша попросил, он бы вряд ли отказал в том же ему. Но тот не просил. Этим он не был похож на других, с кем у Миши что-то было. Хотя, сравнивать его с девушками вообще было странно. Архипов, несмотря на довольно хрупкое телосложение, не казался слабым. Сидя сейчас у Миши на коленях, ощущался куда тяжелее среднестатистической девушки. Угловатое, жилистое тело было непривычным, но отсутствие груди уже не казалось таким диким, как и, собственно, присутствие в комплекте некоторых других органов. Пахло от него не как от девушек. Никаких искусственных сладких отдушек. Только кожа, покрывшаяся лёгкой испариной, характерный запах секса, который, как казалось Мише, не сбить влажными салфетками. И запах его собственных сигарет, исходящий от копны непослушных волос. — Я должен тебе кое-что сказать, — донеслось до слуха, когда руки скользнули под футболку, чтобы огладить выпирающие позвонки. — Не должен, — отмахнулся Миша, кайфуя от того, как тело под пальцами выгнулось, буквально прилипая грудью к груди. — Это важно, — продолжил сопротивляться Лёша, хотя еле двигал языком, готовый ластиться не хуже, чем притаившаяся где-то Октябринка. — Нужно было давно это сделать. — Лёш, — Миша остановил его речь, немного отстранившись. Называть его по имени стало уже почти привычно. — Давай не будем, — Миша тормознул, пытаясь подобрать слова… Но Лёша, похоже, всё прочитал в его тревожном взгляде. И ему стало до того неловко самому, что пробило на глупый смех, вызвавший у Миронова ещё большее непонимание. — Что, по-твоему, я собирался тебе сказать? — сквозь смех выдавил Архипов, смело взглянув на Мишу. — Ну… — Ты серьёзно решил, что я собираюсь признаться тебе в любви? — не переставая улыбаться, спросил Лёша. Ему было это нужно. Почувствовать некий контроль над ситуацией, прежде чем выдать то, что так долго его гложет. Миша потупил взгляд и тоже усмехнулся, стирая со лба внезапно подкативший пот. Да. Он действительно подумал о чём-то таком и сейчас сам себе показался безнадёжным идиотом. — Очаровательно, — хихикнул Лёша. — Поцелуй меня ещё, — попросил он, поёрзав на коленях у парня. Решился, но всё равно оттягивал момент. Миша сразу толкнул язык глубоко Лёше в рот, затыкая дурацкий смех и пытаясь скрыть собственное смущение. По внутренностям прокатился огонёк, напоминая попадающий в организм алкоголь. Оторваться друг от друга заставил истошный писк напомнившей о себе и требующей еды кошки. — Подождёшь в моей комнате? — спросил Лёша, лениво вставая и направляюсь в сторону кухни.

***

— Серьёзно? — басит голос над ухом. — Четвёрка? Бьюсь затылком о стекло, когда сдергивают наушники. — Привет, — чувствую, как потрескавшиеся губы растягиваются в улыбке, и спрыгиваю с подоконника. Это точно не то, что хочется сказать, учитывая то, что меня динамили две недели. Хотя понимаю, что сам в этом виноват. Нужно было сразу отдать Мише те деньги. Эти две недели, наверное, могли бы побороться за место в топе самых отвратных периодов в моей жизни. Знаю, звучит пафосно. После того, как Миша, одним взглядом дав понять, что он обо мне думает, быстро оделся и ушёл, я ещё долго стоял посреди комнаты, пытаясь собраться с мыслями. Да, проебался. Приехавшая вечером бабушка, пыталась скормить мне кучу привезённых от подруги-именинницы вкусностей, но аппетита не было и в помине. На попытки выведать, кто был у нас, я совершенно не постеснявшись, соврал, приплетя Левадовского, которого бабуля пару раз видела, когда тот приходил заниматься математикой. Размер ноги у Золушки был подходящим, так что бабушка вполне поверила в версию, что бедный мальчик вышел вынести мусор и случайно захлопнул дверь. Поэтому приехал ночевать ко мне. На другой конец города. Это же проще, чем вызвать мастера. Скорее всего бабуля просто смирилась с тем, что я не в настроении быть честным. Только следующим утром, собираясь в школу, я понял, что шея пестрит живописными засосами, а бабушка действительно меня любит. И, видимо, теперь думает, что Ваня мне не просто друг. В школе всё было как обычно, только на переменах я больше не протирал своей задницей поверхности в кабинете ОБЖ, где теперь привычно расположился прежний хозяин. Будто и не было никакого Миши. На этой мысли я завис надолго. Что будет, если теперь так и есть. Для меня. Мне теперь нужно внушить себе, что не было никакого Миронова? Забыть обо всём? Пару дней я даже пытался придуриваться, будто его и правда никогда не было. Иллюзию разрушила Женька, отчего-то решившая поделиться, что она — с ума сойти — скучает по брату, к которому успела привыкнуть, пока он жил у них. Я понял, что Женька не в курсе, почему Миша съехал. Это было неплохо, потому что их отец, видимо, решил не настраивать детей друг против друга, когда между ними, наконец, появилась связь. В прошлую пятницу, ночью, когда бабуля уже уснула, я пошёл в тот самый киоск, где мы были с Мишей. Продавщице, как оказалось, совсем нет дела, что я несовершеннолетний. После двенадцати карета превращается в тыкву, а законы перестают действовать. Нет, я не начал курить. Я всё ещё не мог понять, в чём удовольствие, и тем более, не хотел обзавестись вредной привычкой. Хватит с меня одной вредной привычки. О которой я не переставал думать ни на минуту, как ни пытался отвлечься. Той ночью я сжёг на улице полпачки, представляя, что Миша курит, пока мы шатаемся между домами, успел стрельнуть парочку местной гопоте, которая взглянула на меня с уважением. И самое главное — провонять настолько, что даже после душа запах сигарет преследовал меня, пока я не отключился под утро. Эта неделя прошла, к счастью, в разы быстрее. Бесконечные тесты, контрольные и нотации от учителей, выставляющих оценки в полугодии, украшение актового зала и подготовка к концерту, который по традиции в нашей школе ставили одиннадцатые классы. Я, обычно старающийся не отсвечивать, вызвался заняться звуковым сопровождением, на что и убивал всё свободное время. Изредка всё же отвлекаясь на то, чтобы, открыв форточку, наблюдать, как тлеет на фоне спящего города одинокая сигарета. К сегодняшнему дню на моём счётчике накопилось столько часов недосыпа, что получив свой табель с оценками и дожидаясь одноклассников, застрявших на итоговой контрольной по физике, от которой меня одного освободили, я не заметил, как уснул, устроившись на подоконнике в коридоре. — Что ты тут делаешь? — Мне, конечно, польстило бы, если он приехал, чтобы со мной, ненаглядным, увидеться. Но я был реалистом. — К Иванычу заходил, — отвечает Миша. — Он не мог найти проверочные, которые писали седьмые классы, я в шкаф запихнул. Думал, старые. — М-м-м, — тяну, думая о своём. — Переодевайся, — командует Миша. — В смысле? Во что? — В спортивки, Эйнштейн. Жду тебя в зале, — отрезает Миронов, и правда двинувшись в сторону спортзала. Я, не слишком понимающий, чего от меня хотят, но переодевшийся, подтягиваюсь туда же. От урока остаётся ещё двадцать минут, так что вряд ли кто-то кинется меня искать. Эти товарищи будут грызть гранит науки до самой последней секунды, надеясь, что физику под конец приспичит сходить отлить, а они успеют хоть что-то списать. — И на чём ты засыпался? — интересуется Миронов, как только я закрываю за собой двойные двери. — Четвёрка по физре, — уточняет Миша. — Самому не стрёмно? — Пошёл ты, — от души желаю я, решая и правда наплевать на весь этот сюр и свалить. — Стоять, — Миша, в пару шагов преодолевший расстояние до дверей, преграждает их. — Так на чём? — Волейбол, — складываю руки на груди, желая казаться внушительнее. Наверное, на деле похож на взъерошенного воробья. — Подача? — вспоминает, видимо, моё нытьё по этому поводу Миронов. И почему ты, Лёшенька, не нашёл другой темы тогда? Фильмы, музыка, кошки, да что угодно. — Слушай, мне на репетицию надо, — начинаю увиливать, но Миша кидает мне мяч, подныривая под сеткой, чтобы оказаться на другой стороне площадки. — Как подашь три подряд, отпущу. Мне это сейчас показалось? Ладно. Тебе же первому это надоест. Минут пятнадцать я, абсолютно не прикладывая усилий, мажу. Мяч либо летит в сетку, либо вообще не долетает до неё. Мне даже становится интересно, на сколько хватит у Миронова терпения. — Разозлись, — кричит он, в очередной раз швыряя мне мяч обратно. Вкладываю всю злость, скопившуюся за две недели. Мяч с шумом врезается в висящий на противоположной стене баскетбольный щит. — Аут, — констатирует Миронов. А то я не вижу. — У тебя нет мотивации. — Конечно, блядь, у меня нет мотивации. К чему это? Оценка уже стоит. Да и мне на неё всё равно, это не единственная четвёрка. — Хочу, чтобы ты понял, что нет непреодолимых целей, — усмехается Миша, но его ответ кажется мне настоящим. — Тогда нужна реальная мотивация, — сверкнув в Мишину сторону глазами, выдаю. — Как на катке. — Чёрт с тобой, — ухмыляется, вскинув брови. — Подавай. В этот раз я реально стараюсь. Но, мать твою, ебучий мяч действует против меня, решив, что целоваться сегодня будет только он. То со стеной, то с сеткой. Рука уже отсохла, но я упорно подаю. Два подряд летят чётко в одно место на другой стороне поля. Я откровенно заебался, к тому же звонок прозвенел уже минут пять назад, а значит, скоро мне нужно появиться на генеральной репетиции завтрашнего мероприятия. Ни на что не надеясь, подкидываю мяч, уже собираясь заявить Мише, что ухожу. Мяч, чиркнув по сетке, перелетает. Мне хочется смеяться, а ещё рухнуть на пол и устроить настоящую истерику. Нервы за эти дни поизносились конкретно. — Видишь, мотивация решает, — возвращает меня в реальность Миша. Я быстрым шагом приближаюсь к нему, сразу ловя за подбородок. Он косится на дверь, из-за которой доносятся дикие вопли школьников, и перехватив меня за предплечье, уводит в помещение, где хранятся мячи и инвентарь. — Напомни, что там было на катке? — спрашивает Миша, нагнувшись ко мне. Не знаю, откуда берутся силы после устроенной тренировки, но я толкаю его к стене так резко, что Миронов впечатывается головой в стенд с кубками. А мои губы впечатываются в его, хватая их с жадностью. Мелькает мысль, что с такой жадностью припадает к воде потерявшийся в пустыне путник. Когда Миша перехватывает инициативу и усаживает меня на кое-как втиснутого в помещение козла, разрываю поцелуй. — Я видел, как ты потянул сетку снизу, — говорю, пытаясь задавить улыбку. — Потому что мне надоело, — отвечает Миронов. — Обломишься, если скажешь, что соскучился? — решаю вернуть ему его же фразу. — Что это поменяет? — спрашивает Миша. — Многое, — сглотнув подкативший к горлу ком, отвечаю. — Чего ты боишься? — Не люблю, когда мне пиздят, знаешь ли. — Я уже извинился тысячу раз. Знал бы, читай ты сообщения, — я пытаюсь оттолкнуть его, строя из себя обиду, но Миша твёрдо стоит на ногах. — Я не об этом сейчас, — было ещё кое-что, волновавшее меня, пока мы с Мироновым не контактировали. — Почему ты так отреагировал, решив, что я хочу сказать о своих чувствах? Миша, всё ещё находясь в непосредственной близости, даже не задумавшись ни на секунду, отвечает: — Потому что мне это не нужно. — А если я скажу это? Вот прямо сейчас. Что будет? — по телу пробегает дрожь. — Блять, зачем я в это полез? — задаёт риторический вопрос Миша, отступая на шаг назад, но я ловлю его, сжав в кулаке футболку на груди. — Ты не потащил бы меня сюда, будь тебе всё равно, — шепчу практически, чувствуя, как голос даёт слабину. — Херня это всё — твоё «сегодня». — Заткнись, Эйнштейн. — Так чего ты боишься? Что тебе понравится? — меня прорывает, и я спрыгиваю, больше не в силах сидеть на месте. — Потому что я не тёлка? Не думаешь, что нужно было раньше об этом париться? Боишься втянуться? Пальцы грубо впиваются мне в щёки, лишая возможности говорить, а Миша смотрит так, что становится по-настоящему страшно. — Мне похуй на то, что у тебя член между ног, — выдаёт Миронов, глядя прямо в глаза. — Я не об этом говорил. Скажи, Эйнштейн, раз такой умный, куда это приведёт? — Разве не ты твердил, что не знаешь, где будешь завтра? — откинув его руку от лица, спрашиваю. — Зато я знаю, где ты будешь уже через полгода, — отвечает он, усмехнувшись. — Точно не здесь. Поступишь в пиздатый вуз где-нибудь в Москве. Так ведь твои предки хотят? Или пошлёшь их и свалишь куда-нибудь ещё, куда глаза глядят, — продолжил он. — А я не собираюсь ввязываться во что-то серьёзное, если у этого есть срок годности.