Время выйти из комнаты / 18+

***

— Мы с папой планировали к дню рождения, но со всем успели разделаться уже к Новому году, — с этими словами мама, как всегда образцово-показательно одетая и причёсанная, проворачивает ключ в двери два раза. — Проходи. — Алексей, — зовёт отец, зашедший в квартиру следом за матерью, а я так и стою в подъезде, не решаясь переступить порог. — По традиции нужно запускать кошку, но… — Вас поздравить с переездом? — строю из себя дурака, пытаясь оттянуть насколько можно момент, который всё равно наступит. Три, два, один. — Лёшенька, это твоя квартира, — торжественно объявляет мама. — Мы с папой долго выбирали район, чтобы до университета было удобно добираться. — Мам, я не поступил ещё даже, — прерываю «доклад». — Это дело времени, — отец кидает взгляд на часы на руке, — один мой хороший знакомый там работает. Это не какой-нибудь блат, но он обратит внимание комиссии на тебя. Главное, ЕГЭ сдать на высокий балл. — Ага, — киваю, оглядываясь. Неплохая квартира. Здесь ещё пахнет обойным клеем, мебель в плёнке, чтобы не пылилась, видимо, тоже новая. Из окна вид на такие же ровные после капитального ремонта многоэтажки. Во дворе детская площадка, от дороги достаточно далеко, чтобы не слышать шума, но не настолько, чтобы долго добираться до метро. — Идём на кухню, — зовёт мама. — Нравится? Маленькая кухонька стерильно чистая, как и вся квартира. Светлая настолько, что режет глаза. Полностью оборудована, даже ложки в ящиках аккуратно разложены, а в одном из навесных шкафчиков стоят в ряд три белые кружки. Над ними в сушилке такие же тарелки. Сначала маленькие — десертные, потом чуть больше, а в самом конце глубокие. — А тебе? — спрашиваю, зная ответ. — Конечно, я тут сама всё подбирала, — хвалится мама. — Может, и жить тут лучше тебе? — Что за глупости, Алексей? — вступает в разговор отец. — Почему глупости, па? — усмехаюсь. — Вы же так долго район подбирали, ремонт делали. Даже, блин, ложки сами купили. Даже грёбаные ложки мне не доверили выбрать? — чувствую, как обида в душе грозит перерасти в настоящую истерику. — При чём здесь ложки? — не понимает мать. — Что с ними не так? И тут я не выдерживаю. Смеюсь. Хотя, если честно, хочется по-детски расплакаться. Навзрыд, наматывая сопли на кулак. — Да всё с ними не так! И с ними, и с кружками, и вообще всё не так! — Тон понизь, — командует отец, снимая очки. — Чем ты недоволен? Мы с матерью всю жизнь работаем, чтобы тебе нормальное будущее обеспечить. — Я в курсе, пап. Мне нужно сказать спасибо за то, что ради будущего вы у меня забрали настоящее? За то, что родители у меня были только по праздникам, а то и вовсе только на фотографиях в альбоме? — Лёша, — начинает мама, но я её перебиваю. — Знаете, как я это вижу? Вы откупиться хотите, — усмехаюсь снова. — Эта квартира… Москва эта ваша. Да мне здесь даже не нравилось никогда. Но разве меня кто-то спросил? А зачем? Я ведь ребёнок. Вы меня никогда ни о чём не спрашивали. Единственное, за что я действительно искренне скажу вам спасибо, так это за то, что отправили меня жить к бабушке и дедушке. Потому что все мои воспоминания — они. Они меня воспитали человеком, а не роботом. К музыке любовь привили, к литературе… — Видимо не так уж хорошо воспитали, раз ты так со старшими разговариваешь! — повышает голос отец, чтобы остановить мой словесный поток. — Не смей, — кулаки у меня невольно сжимаются. — Прекратите! — я, кажется, впервые слышу мать такой. — Валер, оставь нас на пару минут. Папа, нервно зачесав волосы назад и сверкнув глазами на меня, а потом и на маму, выходит из комнаты. Даже не хлопнув дверью. — Что за концерт ты устраиваешь? — мама трёт переносицу большим и указательным. — Ты же знаешь, что папе нельзя нервничать, у него сердце. Я молчу, смотря на маму сверху вниз. Она ниже почти на голову без своих привычных каблуков. Или я просто так давно не стоял с ней рядом, что разница в росте кажется такой новой. — Лёшенька, мы же тебе только хорошего хотим. — Мам, пожалуйста, не начинай. — Тебя после бауманки куда хочешь возьмут! Там стажировки за границей уже после первого курса, программы обмена: Европа, Азия, Америка даже. Не нравится квартира, поживешь немного, обменяешь на другую. — Ты меня вообще слышишь? Я не хочу в бауманку. Никогда не хотел, — качаю головой, путая пальцы в волосах. — А физика? Ты же так любишь физику, сынок. Это лучший университет для тебя. — Да при чём здесь физика? Я ещё на гитаре люблю играть, мам. Так почему не гнесинка, м? — Лёш, ну это же смешно. И чем ты на жизнь потом будешь зарабатывать? В переходах играть? Группу соберёшь, может? Будете петь в занюханных клубах? — Почему нет? — улыбаюсь, понимая, что ещё немного и доведу мать до крика. — Чего ты добиваешься? — Чтобы вы меня человеком считали, а не «перспективным проектом», — отвечаю то, что давно вертелось на языке. — Тебе надо остыть и обо всём подумать, милый, — говорит мама ласково и тянется к моей голове, но я отшатываюсь. — Подумать, точно, — отвечаю и разворачиваюсь к двери, где сталкиваюсь с отцом. — Куда? — спрашивает, наблюдая, как я натягиваю ботинки. — Домой.

***

Таких коротких поездок к родителям у меня ещё не было. Оказывается, купить билет на поезд с Москвы до нашего города вот так, за пару часов до отправления, практически невозможно, особенно если на календаре второе января. Зато можно проехаться час на метро до автовокзала — ещё пять часов на автобусе — и я дома. Привычное спокойствие родного городка после столицы кажется оглушающей тишиной. На автовокзале я был последний раз летом, когда отменили на неделю электричку, на которой ездим на дачу. Мы с бабушкой тогда, кажется, обсуждали ближайший год. Она вообще редко о родителях разговоры заводит. Боится случайно сказать что-нибудь, что повлияет на моё о них мнение. Бабушка…

***

Миша давно себя так не чувствовал: будто каток переехал. Кажется, в этом году он спал в общей сложности часов пять. А всё потому, что пообещал рожающей жене Серого, что не даст новоиспечённому отцу пуститься в затяжной марафон празднования. Стоило только прикорнуть на пару часиков, как Серый успел не только нажраться, но ещё и друзей в мастерскую позвать. Так что, увозя его пьяное тело, пока никто не видит, Миронов чувствовал себя героем, главное, чтобы орден не посмертно… Сломавшийся лифт едва не заставил взвыть от досады. Хорошо сейчас сломался, а не ночью с тридцать первого на первое. Миша не сомневался, что лифт успел повидать многое, но родов он ещё точно не видел. — Э, — только и выдаёт Миша, заметив, что кто-то сидит прямо у двери в его квартиру. — Бухой, чтоль? Как назло, лампочка в подъезде тоже перегорела, видимо, в солидарность лифту. — Трезвый, — произносит знакомый голос, когда Миша лезет за телефоном в карман, чтобы подсветить. — Ты чё тут? — теряется Миронов, не ожидавший увидеть пацана так скоро. — Блять, встань с пола, бестолочь, — протягивает Лёше руку, помогая подняться. — Да я не на полу, — говорит тот, поднимая со ступеньки пыльный рюкзак. — Привет. — Давно тут? — копаясь в замке, спрашивает Миша, замечая заспанное, бледное лицо. Архипов вместо ответа пожимает плечами. — Почему не позвонил? — спрашивает Миронов, стягивая куртку и вешая её на крючок, когда они проходят в квартиру. — Телефон сел, — говорит Лёша беззаботно. Будто это нормально — зимой сидеть в подъезде. — А если б я не пришёл вообще? Ты как тут оказался, так и не сказал, — напоминает он как бы кстати. — Соскучился, — отвечает Лёша и обнимает со спины, даже не раздевшись. — Миш, можно я у тебя сегодня останусь? Миша кладёт руки поверх Лёшиных ледяных, устроившихся у него на животе. — Случилось что? — Потом, ладно? — уткнувшись лбом в крепкую спину, просит Архипов. Миша не знает, сколько они так стоят. Он просто смотрит на отражение в зеркале. Лохматые кудри парня на его плече выглядят странно, но смахнуть их не хочется, даже несмотря на то, что щекотно. Но больше всего внимания он уделяет собственным, сжимающим чужие, рукам. — Есть будешь? — спрашивает, когда начинает казаться, что Лёша там, за спиной, уснул. ЛёшаЛёшаЛёшаЛёшаЛёша. Лёша. Охуенно приятно даже в голове звучит. Мише очень нравится. И быть обнимаемым вот так нравится. — Угу, — едва слышно бурчит парень, нехотя отлипая. — Только там всё прошлогоднее. — Петросян, — говорит Лёша, снимая куртку. Чувствует только сейчас, что согрелся. Миша горячий. Даже через толстый пуховик чувствуется. — От тебя алкоголем пахнет, — неожиданно понимает Лёша. — А как же принципы? — Меня Серый облил, когда я у него стакан пытался из рук вырвать. — Празднует? — спрашивает Лёша, проходя за Мишей на кухню, невольно замечая, что планировка похожа на ту квартиру. — Бля, я его еле в тачку упаковал. Цезарю пиздец, — сообщает Миша, копаясь в холодильнике. — Ещё бы, он же прошлогодний, — Лёша улыбается. От улыбки этой, усталой, у Миронова в груди щемит. — Кто родился-то? — Девчонка. На мамку похожа слава богу, — смеётся Миша. — Они меня крёстным зовут. — Круто. Пойдёшь? — Лёша тянет в рот кусок холодного мяса по-французски, которое ещё в прошлый раз заценил. — Хуй знает. Ответственность всё-таки. — А крёстной Айза? — Бля, ты такой смешной, когда ревнуешь, — умиляется Миша, наблюдая, как Лёша нападает на уже второй кусок мяса. — Тебя предки чё, вообще не кормили? — Я не ревную, — отвечает Архипов, прожевав. — Ага, и домой тоже не ты тогда засобирался, — подъёбывает Миша, запуская руку в непослушные волосы. — Лёша, — тянет. — М? Миша качает головой. — Фига ты ешь, конечно. Не в коня корм. — Я расту ещё, — Лёша показывает язык, после чего проходится кончиком по губам. — Ну, удачи, — смеётся Миша. Он снова ловит это ненормально приятное, тёплое, тянущее чувство. От присутствия Архипова в его квартире. — Я первый в душ, — говорит Миша, вытаскивая из шкафа футболку и шорты для гостя. — Чувствуй себя как дома, короче. В душе Миша не замечает, как подвисает. Коммуналка машет ручкой, пока он тупит под льющейся прямо на бритую голову водой. Натянув спортивки на голое тело, Миронов возвращается в комнату. — Можешь идти, — говорит, но Лёша на его слова не реагирует. Миша подходит ближе, вглядываясь в безмятежное, спящее лицо. Длинные ресницы ещё дрожат, губы чуть приоткрыты. — Алёша, блин, — улыбается Миша, поглаживая костяшками пальцев острые скулы и убирая с лица мешающие волосы.

***

— Зелье варить собрался? — слышу хриплый ото сна голос за спиной, отчего вздрагиваю, просыпав что-то из баночки со специями. — Судя по ассортименту, ведьма тут ты, — разворачиваюсь к Мише. — Футболку надеть не хочешь? — Не нравится что-то? — улыбается, как кот тарелке со сметаной. — Как, кстати, у меня две подушки оказалось? Пожимаю плечами, продолжая копаться в бесконечных склянках со странными названиями. Не говорить же ему, что пришлось провернуть фокус с подменой тощего меня на мягкую подушку, чтобы выбраться из-под его тяжеленной руки, так приятно придавившей к кровати. Или сказать? — Кто такая эта твоя зира? — Старая подруга, — отвечает Миша, поддержав мою тупую шутку. — Как тот прикол про детей? — спрашиваю, стараясь не смотреть на Миронова. Мало того, что без футболки, так ещё и умудряется выглядеть сносно, даже несмотря на след от подушки на лице. — Не любите детей? Вы просто неправильно их готовите, — бубню себе под нос, а Миша фыркает. — Какие планы на сегодня? — спрашивает он, толкая меня бедром и собирая все банки обратно в коробочку, чтобы убрать на полку. — А у тебя? — отвечаю вопросом на вопрос, потому что, очевидно, в моих планах то же самое. — Серый на время прикрыл мастерскую. Думаю, потаксовать на праздниках, спрос нормальный, деньги какие-никакие, да и не могу жопу отсиживать. С армии привычка всё время что-то делать. — Это просто шило в одном месте, — улыбаюсь, наблюдая, как Миша вытаскивает из холодильника остатки сыра, нетронутую палку колбасы, помидоры, майонез, находит где-то в навесном ящике батон и хлеб. — А у вас хлеб прошлогодний? — Третье число уже, не смешно, — отвечает Миронов, принимаясь мыть помидоры. — На вот, порежь, стендапер. — Кольцами или дольками? — Кубиком мелким. — С тобой можно? — спрашиваю я, вертя в руках помидор. Ловлю Мишин взгляд и краснею. Хамелеон, бля. — Можно, — он улыбается уголком губ и продолжает колдовать над едой. — Что это будет? — заглядываю ему за спину, гоняя по скользкой стеклянной доске бедный овощ. — Горячие бутеры. А потом холодные бутеры, с собой возьмём. Невольно засматриваюсь, как Миронов ловко орудует ножом, нарезая хлеб и батон, кромсая несчастную колбасу мелкими кубиками, трёт сыр. И это всё, пока я продолжаю мучить томаты. — Ты мне самую сложную работу дал, — занудствую, отведя взгляд от перекатывающихся мышц на Мишиной спине. Сука, специально ведь футболку не надевает. Парень с хорошей фигурой — это круто. А вот парень, который знает, что у него хорошая фигура, дело другое. — У кого-то просто руки не из того места, — смеётся Миша, забирая у меня доску, и заканчивает сам. Потом мы вместе раскладываем начинку на хлеб и батон. Часть Миронов отправляет в микроволновку, остальные на противне ставит в духовку. Пока я занимаюсь чаем — залить пакеты кипятком мне доверили, это я могу — Миша то и дело маячит сзади, то открывая, то закрывая надо мной шкафчики, ищет что-то. — Хорош уже, — разворачиваюсь, натыкаясь на голую грудь. — Привет, — улыбается он снова своей наглой улыбкой, и я понимаю, отчего во мне эта неловкость. Раньше Миша видел меня либо в тёплых шмотках, либо в свободных спортивных, либо в мешковатых школьных. Сейчас же острые, тощие коленки и отсутствие намёка на мышцы на руках, вызывают своего рода смущение. Потому что чувствую кожей — смотрит. — Мне в душ надо, — подныриваю под его рукой. Уходя, слышу летящий в спину смешок.

***

Салон взрывается смехом, когда остаёмся вдвоём. — Теперь я понимаю, почему тебе нравится таксовать, — пытаюсь успокоиться, но не выходит. — И часто такие кадры попадаются? — Да не, — Миша утирает проступившие в уголках глаз слёзы рукавом толстовки, — чаще адекватные. Ну, этот конченый, но мирный хотя бы. — Я бы не был так уверен, может, у него настроение просто праздничное. — Думаю, ещё заказ, и хорош на сегодня, — сообщает Миша, копаясь в приложении. Попадается весёлая компашка из троих подвыпивших девушек. Они подкалывают друг друга, смеются, не стесняясь флиртуют с нами обоими, одна даже просит у Миши номер. Он диктует ей номер такси, но она, переговариваясь с подружками, даже не замечает. Зато замечаю я. И мне хочется улыбаться от этого. Девушка-то красивая, ещё и не слишком умная. Мало кто отказался бы от такого улова. К подъезду Миши мы приезжаем уже часам к одиннадцати, предварительно заехав за шаурмой. Накидываемся на неё там же, у киоска. Бутерброды мы уговорили ещё до обеда, потом было кофе, потом — горячий шоколад, заставивший меня поностальгировать. К подъезду Миши мы приезжаем, не обговорив это заранее. Он не спрашивает, нужно ли отвезти меня домой. То ли чувствует, то ли сам не хочет. И оба варианта мне нравятся настолько сильно, что хочется сказать ему спасибо. Но молчу. Просто «спасибо» — несущественно как-то. За целый день, проведённый вместе, за то, что отвлекал профессионально от мыслей о ссоре с родителями, за чёртовы бутерброды, за пропетые под радио «Рок-волна» песни. В этот раз первым Миша в душ отправляет меня. Угрожаю, что вожусь в ванной долго, но он утверждает, что не хочет спать. Когда выхожу, он стягивает с моей головы полотенце и треплет по мокрым волосам, холодные капли, летящие в лицо — и в его тоже — не смущают. Телефон, утром «забытый» под подушкой, мигает непрочитанными оповещениями. Куча сообщений от Жени и Вани, возмущённых моим оффлайном, гневные СМС-ки от матери, пропущенные от неё же и от отца. Строчу быстрое: «Я у друга», зная, что родители ещё не начали писать бабушке. Не та стадия. Они и сами не захотят ей говорить, что я от них буквально сбежал. Понимаю, что задел их вчера своими словами о бабушке и дедушке, и неплохо было бы извиниться… Не хочу сейчас думать об этом. Футболка, которую мне ещё вчера выдал Миша, пахнет, несмотря на запах порошка, ещё и им самим. И я уснул вчера, кажется, потому что казалось, будто он рядом лежит. — Не грусти, сиськи не будут расти. — Где ты раньше был? — закатываю глаза, убирая телефон обратно под подушку. Футболки Миронов, походу, не признаёт. Короткий ёжик блестит влагой . По груди, как в дешёвой мелодраме, ползёт капля воды. Ловлю её взглядом раньше, чем она перекочует на пресс, а оттуда до резинки штанов. У Миши на теле подозрительно мало волос, учитывая общий брутальный вид. Они, даже если есть, светлые. За исключением той самой блядской дорожки, что начинается от пупка и теряется за той же резинкой. — Лёш, — зовёт Миша. — А? — поднимаю взгляд, замечая довольную ухмылку. — Слюни подбери, — смеётся Миша, падая на кровать совсем рядом со мной, держится на локтях и смотрит прямо в глаза. — Что? — Ничего, — улыбается. — Любуюсь, может, нельзя? — Нельзя, — снова глаза закатываю. — Стесняешься, — не спрашивает, а утверждает Миша. — Ещё чего, — хохлюсь, пытаясь сесть прямей. Миша вдруг отталкивается, опрокидывает меня на спину и принимается щекотать. Сначала только руками, потом колючей макушкой под футболку лезет, а в довершение, так сказать, на десерт, начинает меня за шею кусать. — Блядь, прекрати! — задыхаюсь от смеха и разрываюсь от мурашек, которые, кажется, даже на перепонках между пальцами есть. От моих попыток защититься у Миши, видимо, второе дыхание открывается. Но и я не пальцем деланый — нахожу его слабое место. А именно, пытаясь увернуться, кусаю за сосок. Миронов шипит, приподнимаясь, а я, воспользовавшись слабостью врага, переворачиваю нас, ловко оказываясь сидящим на его бёдрах. — Попался, — выдыхаю, наконец. — Допустим, — Миша ёрзает, и я понимаю: попался тут не он. Это ведь не он на чужом стояке сидит. — Что дальше? — Дальше… — теряюсь, чувствую, как сердце устраивает в грудной клетке марафон, — я тебя поцелую, — говорю неуверенно. Миша снова приподнимается на локтях, опирается уже полностью на руки, оказываясь прямиком перед моим лицом. — С угрозами у тебя не очень, — улыбается, кусая меня за подбородок. Мурашки Золотой ордой проносятся по коже снова, заставляя волосы на голове шевельнуться. Прижимаюсь ближе, когда Миша задирает мне сзади футболку. То ли в порыве её удержать, то ли просто срастись хочется. Он тянет края выше, но я вцепляюсь в несчастную ткань. — Блядь, Эйнштейн, не еби мозга, — просит Миша низким голосом, и я расслабляюсь, позволяя стащить с себя футболку. Не давая Мише увидеть себя, целую, наконец, притворив в жизнь угрозу. И понимаю, к чему была эта борьба. Так намного, намного… Кожа к коже. Невероятно. Рвёт крышу. Мишина рука в моих мокрых волосах. Он откидывается на подушку, тянет меня на себя, давя на затылок. Он уже сам целует. Вторая на спине, на рёбрах, между нашими животами протискивается. Чувствую, как он поудобнее укладывает член, видимо, чтобы не так давило. А следом моего касается. И когда только его рука успела пролезть под резинку шорт и трусов? Второй Миша подтягивает меня чуть выше, заставляя крепче ногами обхватить. И снова — кожа к коже. Кто бы мог подумать, что может быть так приятно, когда твой собственный член так тесно к чужому притирается. Миша тянет мою руку вниз, буквально вкладывая оба члена мне в ладонь, а сам продолжает целовать. Губы кусает, дышит тяжело, а я, наверное, вообще на грани тахикардии. Чувствую его язык у себя на шее, натурально вибрирующей от гортанного стона. — Охуеть, — выдыхает Миша мне на ухо, когда я последний раз резко дёргаюсь. Понимаю, что двигаю рукой лениво, находясь на волне невъебенного расслабления. Миша это, конечно же, тоже замечает — заменяет своей. Скользит теперь гораздо лучше, настолько, что я даже успеваю снова завестись, пока Миша ритмично дрочит, всё ещё обхватывая ладонью и мой тоже. — Мгх, — снова слетает с моих губ, хоть и пытаюсь зубы сжимать. Я, блядь, чувствительный донельзя. Мне дорога в дурку, видимо, потому что, когда Миронов, присосавшись к моему кадыку, наконец, кончает, меня забирает тоже. Я хочу скатиться с него, но рука, крепко прижимающая, не позволяет. Миша дышит рвано недолго, после чего открывает глаза, но взгляд фиксируется не сразу. — Ты пиздец, — заявляет Миша красноречиво. — Я ничего не сделал даже, — фыркаю. Точно, пиздец. — Лёш, — Миша ловит мой подбородок, проводит пальцами по приоткрытым губам. Я уже готовлюсь втянуть их в рот, как Миронов заменяет пальцы губами. Мы приводим себя в порядок, после чего ещё долго валяемся и целуемся лениво, пока Миша практически не перестаёт отвечать, но всё ещё машинально гладит меня по спине под футболкой.

***

— Сколько времени? — спрашивает Миша осипшим голосом, входя на балкон. — Часов восемь, — отвечают ему негромко. — Курить начал? — в голосе сквозит что-то между тревогой и легким раздражением. Во-первых, хоть дом и новый, на балконе далеко не тепло, учитывая январские морозы за бортом. Во-вторых, сигарета в тонкой руке. В-третьих, если Миша не ошибается, Архипов та ещё сова, чтобы не спать в восемь. Миша перехватывает его руку, подносит к губам и затягивается. Дым выпускает через ноздри. От таких фокусов голова слегка кружится, но он давно привык. Так всегда, если курить натощак. — Расскажешь, может, почему так рано в город вернулся? — решает он всё же задеть игнорируемую тему. Видит, что Лёша не в восторге от идеи, но смотрит выжидающе, продолжая курить так, из его рук. — С родителями характерами не сошлись, — усмехается Лёша, делая шаг навстречу. На балконе просторно, видно, что живёт человек, у которого за плечами ничего нет толком. Прошлое он оставил в прошлом. О будущем ещё не успел позаботиться. С настоящим особо не клеится. На балконе просторно, но Лёша всё равно шагает ближе. — Они квартиру в Москве купили. — Это плохо? — спрашивает Миша, поперхнувшись дымом. Лёшин взгляд отвечает красноречивее, чем смог бы он сам, имеющий неплохой запас цензурных и не очень слов. — Паришься, что теперь будешь должен поступать именно туда? — вопрос остаётся не отвеченным снова. — У тебя ещё полгода есть, успеешь… — За семнадцать лет не успел, — перебивает Архипов. — Ни понять, кем хочу стать, ни придумать, куда поступать. Я ещё даже предметы не выбрал, какие сдавать. А после каникул уже сказать нужно, — выпаливает он, подпаливая вторую сигарету и протягивая Мише. — Думаешь, до лета изменится что-то? — А с октября изменилось? — Миша проводит рукой по бритому затылку и улыбается уголком рта. — Это другое, — говорит Лёша, но всё же не может сдержать улыбку тоже. Это даже смешно — в начале октября он был по уши влюблён в Леночку, писал ей письма, вздыхал, когда она, взмахнув длинными волосами, грациозно мимо проходила. А потом случился он. Парень на девятке, Женькин брат. Странный, притягательный своей открытой улыбкой и глазами смеющимися. Будоражащий своими поцелуями и большими руками горячими. Это даже смешно — Лёша ведь поцеловал его, пока на фоне и в пьяной голове крутилось «совершай ошибки», а сейчас кажется, что это было самое правильное решение в жизни. Он ведь мог не пойти тогда на новоселье к Ване. Или мог бы просто тихо ехать на заднем сиденье домой. Мог бы и дальше страдать по Морозовой, а та бы всё ещё была с Мишей. Если подумать, Лёша даже не знает, когда и почему те разошлись. — Пойдём внутрь, ты холодный, — тихий голос выводит Архипова из мыслей. Они возвращаются в комнату, где Миша вдруг, усмехнувшись, спрашивает: — Это фетиш такой с сигаретами? Лёша вдруг меняется в лице, толкает его к стене, на носочки поднимается и тянет за плечи ниже, чтобы поцеловать. — Не горько? — улыбается Миша. У самого на языке отвратный вкус никотина, но он-то привык давно. А Лёша не курит. Лёша, придурок, просто любит, как пахнет. — С тобой всегда так, — шепчет парень. — Горько? — Круто, — он вжимается теснее, царапает Мишин затылок — тоже, наверное, фетиш. — Всегда круто, — в шею целует влажно. — И не знаешь никогда, что через минуту будет. — Со мной-то? — смеётся Миша, хотя холодная рука настойчиво пробирается в трусы точно не ради шутки юмора. — Всегда спросить хотел, о чём ты думал, когда целоваться полез ко мне в первый раз? — Думал, ты мне нос сломаешь, — честно отвечает Лёша. — Хотя, я тогда не думал почти. Просто захотел. Очень. Это его «захотел» и добивающее «очень» вдруг ставят Мишины мозги на место. Ненормально горящие глаза, руки трясутся. Он уже неплохо поднатаскался в чтении эмоций Архипова. И сейчас Лёша хочет. Как он уже сказал, очень. — Притормози, — он аккуратно отстраняет парня, но тот продолжает напирать. — Блядь… Он перехватывает Лёшу, заламывая тому руки за спину. Столько лет ежедневных тренировок не прошли даром. — Что ты… — Заткнись и послушай меня, ладно? — серьёзно говорит Миша, прижимая парня спиной к своей груди. Собственное сердце бьётся так, что грозит сломать ребро. — Пусти, — шипит Лёша, вырываясь. — Не дёргайся, Лёш, так больнее будет, — просит Миша, аккуратнее перехватывая удивляющее силой тело. Про таких обычно говорят — дури много. — Будешь слушать? — Лёша притихает, и Миша, приняв это за согласие, начинает. — Язык не поворачивается сказать, что я старше и умнее, — усмехается Миронов, — пусть будет так: я немного старше, и, когда у меня встаёт, мозг продолжает работать. Это бесполезно отрицать. Лёша не дурак. Он сто процентов замечает учащённое дыхание, слышит хрипоту в голосе, уже не ото сна и выкуренных сигарет. И уж точно не упустил совершенно незначительную деталь, упирающуюся в поясницу. — Ты можешь сколько угодно играть роль беззаботного клоуна, но мне в театр ходить не надо, чтобы понять, что ты пиздишь, делая вид, что всё норм. Твоя жизнь меняется, предки тебя не понимают… Думалка скоро задымится, — Миша водит носом по волосам притихшего пацана. Пахнет Лёша будоражаще. И, боги, как же тяжело не поддаваться его обаянию, этой бешеной, чистой энергии. — У тебя на лице написано, что просто дрочкой это не закончится, — ухмыляется, ещё ближе прижимаясь к Лёше. Меня тоже кроет, чувствуешь? — Это проблема? — едва слышно спрашивает Лёша. — Проблема — то, что ты расстроен, плохо спишь и отказываешься понимать, что тебе паршиво. Не лучшее состояние, чтобы принимать решения серьёзные, согласись. — Серьёзные решения? — нервно усмехается Лёша. — Дело ведь в этом? Как ты сказал, «просто дрочка» ни к чему не обязывает, а если мы переспим, ты мне типа должен будешь? — Ты меня слушал вообще? — вздыхает Миша, чувствуя, как Лёшу в его руках начинает натурально потрясывать. — Да отпусти ты меня уже, — Архипов заезжает Мише локтем в живот, и тот, наконец, ослабляет хватку настолько, чтобы парень смог выбраться. — Что нужно, услышал. — Нихуя, ты услышал то, что хотел услышать, — Миша качает головой, наблюдая, как Лёша носится по комнате, одеваясь. Надо же, злой настолько, что даже забыл о стеснении. Миша тоже одевается. Быстро, как в армии, пока спичка горит. Потому что спичка, мать её, уже унеслась в коридор и, матерясь, пытается втиснуться в ботинки. — Отвезу тебя, — сообщает Миронов. — Я не рыбка Дори, дорогу не забыл, — фыркает Лёша, не смотря в глаза. Спускается по лестнице, шумно дыша. Миша, погремев ключами, спускается следом, догоняет уже во дворе. Тормозит рукой, обхватившей плечо. — Не веди себя, как… — Если скажешь, как ребёнок, я тебя нахуй пошлю, — шипит Архипов, но не вырывается. — Как идиот, — прикусывает язык Миронов. — Садись в машину, я покурю быстро и отвезу тебя домой. Лёша зыркает недовольно, всё-таки сбрасывает ладонь с плеча небрежно, как пылинку, и шагает к припаркованной напротив соседнего дома девятке.

***

— Лёшенька, к тебе гости, — сообщает бабушка после деликатного стука в мою комнату. Слышу, как дверь открывается, сажусь на кровати, аккуратно перекладывая недовольную пробуждением кошку на плед. — Может, уже просто забьёшь на это задание? Ты безнадёжен, — предлагаю Ване. Упёрся же бараном, ну не понимаешь, просто оставь. На все сто баллов всё равно не набрать, так лучше сосредоточиться на том, что получается. В ответ мне не летят привычные немецкие ругательства. Тишина заставляет обернуться. В дверях, подпирая плечом косяк, стоит далеко не Левадовский, взявший привычку заявляться ко мне домой без приглашения. — Что ты тут делаешь? — Ты трубку не брал, — констатирует факт, не двигаясь с места. — Занят был, — отворачиваюсь к столу, принимаясь бессмысленно перекладывать всякую мелочь на столе. — Четыре дня? Да твою же мать! — Я злился, доволен? — разворачиваюсь, сжимая в руке несчастный карандаш так, что тот, кажется, переломится сейчас пополам. — Поэтому раньше и не приехал, — говорит Миша, решая всё-таки отлипнуть от двери. Если злость и была, то сейчас, после этих слов, испарилась. Это странно, что Миша, знающий меня меньше полугода, понимает, когда мне просто нужно дать перебеситься. Особенно странно потому, что до этого момента я и сам этого толком не понимал. — Мне уехать нужно будет, — бьёт Миронов словами наотмашь. — Попрощаться приехал? Мог бы просто кинуть СМС, — усмехаюсь. Какого хрена? Я ведь только успокоился. Кототерапия, ромашковый чай. — Не совсем. — Или, может, я тебя должен попросить остаться? — всегда так со мной. Воспринимаю в штыки всё, что непонятно, что не нравится, что задевает. — Это уже решённое дело, — отвечает Миша спокойно. — Лёш, я приехал, потому что не хочу, чтобы это что-то между нами поменяло. — Что-то… А что вообще между нами? — задаю вопрос, ответа на который очень боюсь. Потому что чувствую: он не лапшу мне на уши приехал вешать. Миша подходит близко, заставляя меня вжаться в стол и задрать голову. Медленно, нежно запускает руку мне в волосы. Вздрагиваю, когда чувствую тёплые губы на виске. — Ты мне очень важен, — шепчет Миша туда же, в висок, — поэтому и приехал. — Это типа «дождись меня?», — усмехаюсь, уткнувшись лбом Мише в шею. — Это типа «я буду пиздец как рад, если пока меня не будет, вокруг тебя будут достаточно тупые и слепые люди, чтобы не заметить того, что я в тебе заметил»… — Блядь, Миронов, — тяну еле слышно, обнимая Мишу за торс так крепко, что затрещат, кажется, сейчас даже мои рёбра. — И сколько тебя не будет?