Время выйти из комнаты / 18+

***

Дёргаюсь, когда телефон сигнализирует, что аудио версии собеседнику недостаточно, и он хочет переключиться на видео. — Нахуя? — голос такой, что пугаюсь сам. Неудивительно, учитывая то, что последние минут десять я просто мычал и поддакивал, слушая очередную историю про Мишиного друга, попадающего в странные ситуации, больше похожие на абсурдные сны, чем на реальность. — Хочу видеть твои наглые глаза, пока ты дрочишь, — заявляет Миронов, усмехнувшись так, что я и без видео могу представить выражение его лица. — Мучайся фантазиями, — тяну лениво, продолжая игнорировать запрос на видео. — Ебать, ты серьёзно? — голос в трубке меняется, теперь не звучит так насмешливо. — А что тебя удивляет? — улыбаюсь в потолок. — В отличие от тебя, у меня молодой организм, а сейчас весна… — И на что у тебя встал, извращенец? — вопрос звучит приглушённо из-за непонятных шорохов. — На идиотские приключения Павлика? Ваши вкусы крайне специфичны, Алексей Валерьевич. Страшно даже подумать, какую порнуху ты смотришь. Никакую, Миш. Мне не нравится порно. Я ещё зимой, перелопатив каждую из категорий, потерял надежду. Фальшивые, наигранные стоны, бредовые замашки на сюжет и знание английского — хотя там много знать не надо — отбили желание окончательно. Зато у меня встаёт теперь везде и всегда, стоит только открыть диалог с тобой, заваливающим длинными голосовыми и бесконечно кидающим селфи. На уроках приходится убирать телефон в рюкзак, потому что думать о косинусах и синусах, когда вокруг пупка начинает скручивать от очередной фотки из разряда моих одинаково любимых и нелюбимых — где ты прикладываешься пальцами с зажатой между ними сигаретой к губам, невыносимо. Я ревную твои губы к сигаретам, ебануться. Меня размотало окончательно, я свихнулся на мыслях о тебе. Не могу уснуть по ночам, пока не замучаю себя тем, что было бы круто сейчас тебя коснуться. Почувствовать лёгкое покалывание на кончиках пальцев — твой короткий жёсткий ёжик… — Ты, конечно, очень сексуально сопишь, но так и не ответил, — хриплый смех Миши пробирает до дрожи. Просто говори, пожалуйста… — Это и есть твой ответ? — спрашивает вкрадчиво. — Я это вслух сказал? — ужасаюсь потере контроля над собственным, мать его, языком. А потом становится всё равно. — Да, это был ответ… Твой голос. — Продолжать трепаться? — Пожалуйста, — тяну жалобно. — Что мне говорить? — Миша начинает явно издеваться, но сейчас я готов даже на это. — Похуй, можешь рассказывать, из чего состоит коробка передач на механике, или перечислять, где брал шаурму на этой неделе, только не молчи. — Давай я лучше расскажу кое о чем другом, — на том конце снова что-то шуршит, раздражая меня тем, что я не слышу часть последнего слова. — Ты же помнишь, что я сейчас не дома? А ведь и правда, минут сорок назад, когда только позвонил, Миша сказал, что ждёт того самого Павлика рядом с какими-то складами. Это ведь только у меня в субботу выходной. Миша, как уехал, брал только пару выходных, и то потому, что непривычный климат всё же сделал своё дело — пробил брешь в мироновском иммунитете. — Эта ласточка, конечно, немало повидала, — замечаю, что звук становится другим — Миша переключает на громкую, как он это обычно делает в дороге, убирая телефон на держатель, — но такое видит впервые. Меня перекручивает от характерного звука — вжикнула молния. Коротко и быстро. — А меня ещё в отсутствии стыда обвиняешь, — шепчу в трубку, расслышав, что бабушка включила на кухне чайник. Знаю, что не войдёт, знаю, что из-за шума на кухне ничего не услышит, но не рискну говорить теперь громче, потому что не спит, как я думал ещё минуту назад. — Я хотя бы в своей постели. — Надеюсь, бедная кошка не лежит на второй стороне кровати? У неё нежная детская психика. — Она спит у бабушки, так что меня никто не греет ночами, — несу чушь с придыханием. Потому что одно дело, когда Миронов не в курсе, что делает со мной своими голосовыми, а совсем другое — живой он, не в записи. И я почти на сто процентов уверен, что он сейчас занимается тем же, что и я. — Ого, кто-то научился флиртовать, — усмехается Миша тихо. — Не думаешь, что немного не то время? Лучше бы сказал, с какой скоростью… — Отъебись, — шепчу после всё же вырвавшегося стона, размазывая по головке каплю смазки. — Ты хоть в курсе, что со мной делаешь, умник? — сквозь зубы цедит. Если ты испытываешь хотя бы десятую часть того, что испытываю я, мне тебя жаль. — Миш, когда ты приедешь? — рискую сбить настрой его ответом, но не спросить не могу. — Соскучился? Прикусываю губу до крови, чтобы не выдать новую порцию пошлых стонов вместо ответа. Да он издевается? — Я тоже, Лёш, — говорит Миша мягко, расслаблено, а потом просит так, что мне становится физически плохо на секунду, а потом очень-очень хорошо, — притормози, ладно? Вместе хочу… Пережимаю член у основания, сердце заходится от этих, казалось бы, простых слов. Вместе. Твою мать. Мне кажется, или он никогда ещё не употреблял в отношении нас это слово? В каком бы то ни было контексте. — Угу, — едва мурчу в трубку, через силу сдерживаясь, чтобы не сорваться в тот же ритм, с которым — подсознательно ощущаю — двигает рукой Миша. — И часто ты так развлекаешься? — его тембр спустя целую вечность — минуту, на самом деле, или две — слишком глубокий. Раздражает, что ему там хорошо. Без меня. Даже, если я к этому причастен. Всё равно без меня. — У тебя на разговоры время есть? — рычу то ли от досады то ли от злости. — Тебе же нравится. Ругаюсь неразборчиво, напоминая, что вообще-то кое-кто просил дать фору. Миша обещает засунуть мне в рот кусок мыла, как приедет. А когда вслух опережает мою мысль о том, что можно и не мыло, чувствую что больше ждать уже не могу. — Миш, я… — всхлипываю тихо, а потом ойкаю, роняя телефон на лицо из-за того, что оргазм расслабляет руки слишком резко. Тот удачно приземляется динамиком к уху, так что я отлично слышу низкий протяжный стон. Накрываю лицо подушкой, обхватывая ту крепко руками. То ли удушиться хочется, то ли проораться. — Ты в норме? — уточняет осипший голос в динамике и, дождавшись моего невнятного «угу», добавляет: — Мне пора, вечером созвонимся. А меня накрывает истерический смех от представленной сцены, где его друг тактично убирает руку от пассажирской двери и ждёт рядом с тачкой, пока Миша, решивший забить на правила приличия, закончит.

***

— Приветик, — поцелуй, прилетающий в щёку, вызывает вопрос: как давно Лена стала частью нашей компашки? Такие же приветственные поцелуи получают Женька и Ваня. В середине февраля. А если быть точнее, на День Святого Валентина. Когда Лена послала какого-то студента из единственного местного ВУЗа и осталась одна в «такой день» впервые в жизни. Неприлично счастливые Миронова и Левадовский, у которого, по традиции, была вечеринка, пытались утешить, но её это только сильнее расстроило. Лена даже призналась, что если бы не подумала, как и все, что Ванька по мальчикам, живым бы с него не слезла, пока бы он не стал её парнем. Но Лена тогда была не самым печальным человеком в квартире. Ещё был я. Я, которого никто не целовал уже больше месяца. Я, который уже три дня не разговаривал с Мишей, потому что тот был занят на работе. Я, который даже не пытался делать вид, что мне весело. Мы разговорились тогда. Точнее, Морозова разговорилась, а я был не занят, чтобы послушать. Лена назвала всех парней поверхностными и обвинила в том, что ничего кроме секса нам не нужно. Я не рискнул напомнить, что я вообще-то не имел таких мыслей, и вообще был мальчиком-одуванчиком, писал письма и перебирал струны, мечтая что такая девушка, как она, когда-нибудь меня заметит. Не рискнул, потому что понял сейчас, что на самом деле, Ленку я никогда не любил. Мне нравился её образ, но не она сама. И, как бы это глупо не прозвучало, но навела на эту мысль меня её же фраза про секс. Если подумать, я ведь её не хотел. Нет, конечно же меня будоражили мысли о том, что я мог бы встречаться с ней, такой красивой. Но я не мучался от приступов эрекции, когда мы случайно касались друг друга на физре. Не думал о том, какая она в постели: нежная, страстная или вообще никакая. В неё был влюблён ещё тот Лёша, другой, ребёнок. В неё — отличницу, спортсменку, старосту класса. Потому что это же Лена Морозова. В неё все мальчишки влюблены, даже старшие. Но на этом вечер не закончился. Кто-то предложил сыграть в правду или действие. Моя персона мало кого интересовала, в отличие от Лены. Её заваливали вопросами и заданиями. Парень из параллельного класса, когда она выбрала действие, сказал: «Поцелуй Жеку взасос». И Леночка поцеловала. Леночку просто так не смутить, как оказалось. И Леночка не знала, что тот парень имел ввиду своего неприметного друга, а не Миронову, которая знатно прифегела, когда язык Морозовой оказался у неё во рту. Это шоу всех позабавило, вызвало дружный гул и улюлюканье. Всех, кроме Левадовского. Я первый раз видел его таким злым. И они с Женькой впервые ссорились. Ваня оказался жутким собственником, чего от него никто, в том числе он сам, не ожидал. Это абсурдно, но именно после этого Лена стала чаще с нами заговаривать, подсаживаться в столовой и присоединяться к прогулкам. Ваня долго косился на неё, ближе притягивая к себе Миронову, но в конце концов Ленкины извинения и убеждения вкупе с обаянием не оставили его равнодушным. Конец апреля порадовал по-настоящему весенней погодой. В старом парке пахло цветущими деревьями, а чёрная косуха, которую я купил под суровым взглядом Левадовского, в начале весны устроившего мне и моему гардеробу модный приговор, так и притягивала солнечные лучи. Мы шли сюда без конкретной цели, просто пошататься. Когда погода даёт шанс, а до экзаменов хоть и нещадно мало, но всё же ещё есть время, невозможно усидеть дома. Даже мне, несмотря на то, что после такого утра, хотелось растечься амёбой по кровати, дожидаясь и одновременно боясь вечернего созвона. А вдруг, будет неловко? Хотя, какое уж тут вдруг, сто процентов будет пиздец неловко. И всё равно. Я смотрел на солнце, висящее ещё высоко, и пытался заставить его быстрее клониться к горизонту. — Надо было солнцезащитные очки надевать, — говорит Женька, когда отстаём от Лены и Вани, которые пошли купить попить в единственном на весь парк киоске, очередь куда тянулась такая, какие помнит только, наверное, Советский Союз. — Ага, солнечно сегодня, — подставляю лицо под тёплые лучи. — Да что там солнце, просто кто-то сияет, как начищенный таз. — Погода хорошая, — Женька пихает меня локтем под ребро, но я только сильнее улыбаюсь. — А эта погода сестре привет не передавала случайно? — тянет Миронова обиженно. Женька так и не рассказала мне, что конкретно сказал ей Миша тогда, на Новый год, заявившись к Левадовскому домой и буквально за шкирку вытащив меня оттуда. Но что бы это ни было, этих слов было достаточно, чтобы она целую вечность стебала меня при каждой возможности, наказывая за то, что так долго ей врал. А я не врал, я просто ничего не рассказывал, потому что боялся. Сам сейчас не понимаю чего именно. Разве могла она не понять? Это же моя Женька. Моя тёплая, уютная… — Он не говорил, когда вернётся? — спрашиваю у подруги. — Как будто это я целыми днями вишу на телефоне, а если не разговариваю и не слушаю голосовые, строчу сообщения со скоростью спринтера. Улыбка медленно покидает губы. Мы не виделись уже три с половиной месяца, и с каждым днём горло сильнее сжимает от предчувствия, что в город Миша уже не вернётся. Что просто не хочет расстраивать, или слишком благородный придурок, чтобы расстаться по телефону. Хотя для того, чтобы расставаться, нужно быть вместе… Хочу вместе… Ты даже не представляешь, как я хочу. Чтобы «вместе» стало про нас с тобой. Только это желание и не даёт свихнуться, окончательно поддавшись паранойе. Не позволяет утопиться в панике, когда долго не отвечаешь на сообщения и не перезваниваешь. Каждый раз маленький мальчик в глубине души обнимает руками коленки, надеясь, что предыдущее смс не было последним. — О чём болтаете? — спрашивает Лена, подкравшись сзади и подхватив меня под руку. — О том, что Лёша по уши влюблён в весну, — хихикает Женя, подмигивая мне, когда показываю средний палец. — У меня тоже это время года — самое любимое, — Лена улыбается, протягивая мне появившийся недавно в меню облепиховый чай. По сути просто залитое сладким кипятком месиво из облепихи, но всё равно лучше, чем паршивый кофе, который здесь продают. Следом за ней подходит Левадовский, держа в руках два больших стакана с латте, на одном из которых его корявой лапой нацарапан котёнок. Мы с Леной одновременно изображаем приступы тошноты. — По-моему, чай до ужаса сладкий, — тянет Леночка, но каждый из нас понимает, что чай, который она ещё не попробовала даже, тут не при чём. Просто в последнее время Женька с Ваней точно престарелая парочка, вызывающая романтические мысли у проходящих мимо людей, заметивших сцепленные руки. Слишком умилительные. Мы гуляем по парку ещё пару часов, обсуждая всё подряд и старательно избегая тему приближающегося ЕГЭ, за которую в нашей компании даже назначен штраф. Тот, кто на нейтральной территории напоминает про экзамены, в понедельник платит за всех четверых в столовой. Когда солнце, которое я не переставал ни на минуту гипнотизировать, уже совсем низко, Ваня и Женька прощаются, сообщая, что у них билеты в кино, а я иду провожать Лену. На ней голубое пальто, подчёркивающее красивые глаза такого же цвета, волосы уложены крупными локонами, а ещё, кажется, она сменила духи на новые, не такие приторные. Рядом с подъездом не сдерживаю варварских наклонностей и срываю маленький цветочек, протягиваю его Лене. Она забирает, а потом тянется к моим волосам, пристраивая его рядом с ухом. — Прелестно, ты должен это видеть, — Лена, убедив меня не дёргаться, делает фото и обещает скинуть позже. — Ну, я пойду, до завтра, — делаю шаг назад, но изящная рука Морозовой, с аккуратным, несмотря на длину, маникюром, ловит меня за запястье. — Постой, — она, кажется, слегка краснеет. Я совершенно не успеваю среагировать. Понимаю, что происходит, только когда ветер, гуляющий между домов холодит влажные от поцелуя губы. — Возвращаю долг, — Лена улыбается лучезарно, а я стою, как истукан, не понимая, о чём она. — Ну, осенью… Я была тогда полной идиоткой, Лёш. Ты так красиво ухаживал, а я себе в голову вбила, что люблю человека, которого толком даже не знала. Полгода всего прошло, а как будто целая жизнь, понимаешь? — Ага, — отвечаю машинально. — Понимаю. А ведь действительно, прошло полгода, а как будто целая жизнь. Столько всего изменилось за эти шесть месяцев. А сколько всего изменилось во мне? И я сейчас даже не об ориентации, об этом я как-то никогда всерьёз и не задумывался. У меня появились друзья, кроме Женьки, я хожу на вечеринки, гуляю по выходным. И да, я по уши влюблён. В весну, как сказала Миронова. Влюблён в жизнь, какой бы она ни была. — И что ты скажешь об этом? — Лена вытягивает меня из мыслей. — О чём? — переспрашиваю рассеянно. — Ну, я тебя поцеловала, — она снова улыбается, поправляя завернувшийся от ветра угол моей куртки. — Ты мне нравишься, Лёш. Давай попробуем? Отшатываюсь, наконец-то догнав ситуацию. Удивительно, что меня не забирает придурковатый смех. Полгода назад я бы умер от счастья, сейчас же мне жутко неловко. Я ещё никогда никому не отказывал. — Лен, извини, но я вроде как несвободен, — выдаю пулемётную очередь слов, решив не тянуть. Лена смотрит на меня с подозрением, одна её бровь подлетает вверх, и девушка спрашивает: — Вроде как? — Я не уверен, — признаюсь откровенно, потому что на честность надо отвечать честностью. Настолько, насколько это возможно. — Но мне очень нравится думать, что это так.

***

Проснувшись двадцать девятого в семь утра, не чувствую, изменилось ли что-нибудь во мне. Ну, я теперь совершеннолетний. С завтрашнего дня сам смогу покупать сигареты, которые, как полный идиот не курю, а просто жгу. Мир не знает ещё одного такого недоумка, наверное. В целом, утро как утро, если не считать, что проснулся я какого-то чёрта в такую рань. Миша так и не позвонил вечером. И трубку не взял, когда звонил я. Спал я из ряда вон паршиво, о чём сегодня несомненно всем расскажут тёмные круги под глазами. Беру в руки телефон. Банк сообщает, что на мой счёт упала приличная сумма, а сообщение от мамы подтверждает, что не привиделось. «С днём рождения, сынок. Извини, что приехать не получится. Хотя, думаю, ты найдёшь компанию на этот день получше, чем двое ворчливых старичков. Хорошо тебе отметить, много не пей». С родителями мы не то чтобы помирились. Скорее просто замяли эту тему, сделав вид, что я вообще не приезжал в Москву на новогодних. И старательно игнорируем теперь тот факт, что совсем скоро я закончу школу. Среди ранних поздравлений во Вконтакте вылавливаю сообщение от Женьки.

***

Вернувшись из ванной в комнату, слышу, как за окном играет песня, которую сегодня мне ещё припомнят сто процентов. Знаю, ты меня не забудешь, я приду — меня зацелуешь, Но поцелуев твоих мне мало, я хочу, чтоб ты мне прошептала… — Придурок, не буди людей, — кричу, свесившись в окно. Сердце колбасится в грудной клетке. На бампере, широко расставив колени, с зажатой в зубах сигаретой сидит Миша. Молчит и только улыбается нагло, глубоко затягиваясь, прежде чем отправить бычок в полёт. Руки, сжимающие подоконник, трясутся, пока Миронов ныряет в машину, чтобы достать маленькую коробку и отключить музыку. Еще раз подняв лицо, исчезает из поля зрения. На дрожащих ногах подхожу к двери. Время стало, походу, потому что в домофон так никто и не звонит. Вспомнив, что бабки, наверняка, припёрли подъездную дверь кирпичом, распахиваю свою. Как раз в момент, когда Миша тянется к кнопке звонка. Тут же, на границе квартиры и лестничной площадки, кидаюсь ему на шею, сжимая со всей дури. Миша шагает со мной, натурально на нём висящем, в квартиру, наощупь закрывая дверь за спиной. — С днём рождения, — усмехается Миронов, уворачиваясь от поцелуя и всматриваясь вглубь тёмного коридора. — А где?.. — На дачу вчера уехала, вместе с Октябринкой, она на весь сезон всегда уезжает, — проговариваю Мише в шею, чередуя слова с поцелуями-укусами, куда дотянусь. Кое-как Миша буксирует меня, не отлипающего от него, как волосы от моего лба после душа, до комнаты. И, не оправдав моих страхов, не пытается вывернуться. Нет. Садится на кровать, затягивая к себе на колени, и целует сам. Сразу глубоко, настолько, что мозги выносит, как по щелчку пистолета, к виску приставленного. Губы, с непривычки, быстро начинает саднить, но я не перестану его целовать, наверное, пока от них не останется ничего. Одна его рука на моей спине, другая сначала на шее, притягивает ближе, не даёт оторваться, будто бы у меня могут появиться такие мысли, а потом в мокрых волосах. Миша горячий, от него пахнет сигаретами и дешёвым кофе, наверняка покупал на заправках. Собственные руки уже скребут его бритый затылок, как же я скучал по этим блядски приятным покалываниям на кончиках пальцев. Шею, где Миша целует, царапает однодневная щетина. Чёрт, он же около суток в дороге провёл, получается. Должен был выехать практически сразу после того, как мы утром… разговаривали. Ему бы, по-хорошему, дать поспать, а я накинулся, как… — Напоминаю, что мне уже восемнадцать, — шепчу, закончив насиловать языком Мишино ухо. — Тебя уже можно забирать скорей и увозить за сто морей? — посмеивается тот, сжимая руку в волосах и слегка оттягивая, чтобы видеть моё лицо. Бесстыжее, наверное, до ужаса. — Меня уже можно трахать, — выдаю, даже не пряча глаза. Миша молчит долго, не прерывая зрительного контакта, поэтому я исправляюсь. — Нет, не можно. Нужно. Очень нужно, Миш. — Блядь, восемнадцать лет, а капризный, как пятилетка, — шепчет Миша, обводя большим пальцем линию моей челюсти. — Женька сказала, что ты приедешь, побоялась, что у меня будет инфаркт… — Так и знал, что партизан из неё херовый, — перебивает меня Миша. — Зато я успел подготовиться, — пальцы, изучающие моё лицо, тормозят на губах, и я, не теряясь, тут же обвожу их языком. — Лёш, — Миша сглатывает, наблюдая за манипуляциями, — это запрещённый приём. Дёргаюсь, пытаясь сползти на пол, но Миша резко, подхватывает меня, опрокидывая на спину, и нависает сверху. — Это ты тут у нас именинник, — усмехается он, подцепляя пальцем резинку домашних спортивок, которые и так держатся только на честном слове. И стояке. — Может, отпустишь меня в душ сначала? — Мечтай, — ворчу недовольно, потому что Миша не торопится стягивать с меня штаны. — Вот это лишнее, — он берётся за мою огромную, растянутую футболку, и я позволяю её стянуть. — Даже так? В прошлый раз сопротивлялся, — Миша напоминает о моих заскоках, но сейчас я не смущаюсь. Прикрыв глаза, потому что ещё секунда этого взгляда, и я точно заработаю инфаркт, или, как минимум, упаду в обморок, шепчу: — Можешь делать со мной всё, что хочешь. Миша матерится, стягивает футболку и с себя тоже, прежде чем спросить: — Уверен? Короткого кивка оказывается достаточно. Миша видит, что на большее я сейчас просто не способен. Начинает он с губ. Целует мягко. Будто только что я попросил его быть нежным, а не дал полный карт-бланш. Сползая по подбородку на шею, параллельно с этим стягивая всё же с меня спортивки, распаляется. Я собираю пальцами пот с его висков, пока Миша, не прекращая обжигать губами мою кожу, спускается ниже, аккуратно раздвигая мне ноги. Ощутимый укус на выпирающей бедренной кости и тут же рядом не менее ощутимый засос. Да уж, интересное место ты выбрал. — А брить-то нахуя надо было? — фыркает Миша, скребнув пальцами по коротким волосам в паху. — У тебя на башке и то короче, — не остаюсь я в долгу, хотя удивительно, что вообще могу в связную речь. — Понимаю, почему тебе это доставляет, — говорит, продолжая колоться подушечками. — Приятно. Только хочу напомнить, что мы тут не поболтать собрались, как Миша заменяет пальцы губами, почти невесомо касаясь ими, пока не охватывает рукой лишённый внимания член. После, крепко сжимая и медленно ведя от основания к головке, присасывается так, что я понимаю: одним засосом на бедре не отделаюсь точно. Ну, а дальше я уже ничего не могу понимать. Мозг машет ручкой: «Ариведрочи, Лёшенька, дальше как-нибудь без меня». Потому что охуенные пухлые губы накрывают головку. Миша даже не пытается брать глубоко, просто подключает язык и руку, которой ритмично дрочит. Но мне этого хватает с головой. — Я с-сейчас кончу, — опережаю стон. — Я этого и добиваюсь вообще-то, — довольно лыбится Миронов, возвращаясь к своему занятию. — А как же… — Так у тебя же молодой организм, — усмехается он, глядя на меня исподлобья. — Или для двух раз подряд восемнадцать — это много? — Твою… Мкх, — Мишина рука не прекращает двигаться, пока я кончаю, а губы, отстранившиеся за секунду, терзают сосок. Даже не думал, что эта часть тела у мужчин может приносить какую-то пользу. Как оказалось, чувствительность — тоже польза. — Помнишь, что я говорил про мыло? — спрашивает он после того, как целует меня в губы. — Помню не про мыло, — ухмыляюсь, чувствуя себя пионером. «Всегда готов». — Хочешь? — Не сегодня, — Миша качает головой и отстраняется, чистой рукой расстёгивая ширинку. — Боже, ты же там всё передавил теперь, придурок, не мог раньше раздеться? — бубню, наблюдая, как Миронов стягивает джинсы сразу с трусами. — Не мог, — Миша зыркает на меня, придавливая взглядом к кровати ещё сильнее. — Иди ко мне, — прошу тихо, в очередной раз охуевая от собственного голоса. Может это тоже последствие совершеннолетия? Миша, вытряхнув из вывернутых джинсов резинки и маленький тюбик смазки, ложится рядом, на спину, касаясь моего плеча своим. С моих губ всё же срывается смешок. — Что? — спрашивает он, а я кошусь в сторону «боеприпасов». — Ты, смотрю, тоже готовился. Миша меняется в лице, снова резко надо мной нависая, и спрашивает: — У тебя уже было? От его вопроса становится неприятно. — Я с тобой поцеловался впервые. — Не пизди, мне Женька рассказывала про тот случай, — улыбается Миша, пялясь на мои губы. — Ого, вы меня обсуждали. Это было неловко? — Очень, она до сих пор подъебывает, — наблюдая за моим смешком, Миша догадывается: — знакомо, да? Миша целует меня в нос, притирается своим. — Тебе страшно? — Нет, — отвечаю, не раздумывая ни секунды. И понимаю, что не соврал. — А мне пиздец страшно, Лёш, — шепчет Миша, ловя мой взгляд. — Почему? — Вдруг я сделаю тебе больно… — говорит он, расслабляясь немного и придавливая меня своим весом. В груди щемит от его слов, поэтому я просто не могу молчать о том, о чём так часто думал в последнее время: — Спасибо, что не пошёл тогда на поводу у моих идиотских желаний. — А где же «Миша, ты был прав»? — улыбается в своей наглой манере. — Ты был прав, а я повёл себя как придурок, — продолжаю, удивляя Миронова тем, что не упрямлюсь. — Это могло бы стать моей худшей ошибкой. — Не думаешь, что связываться со мной вообще одна большая ошибка? — спрашивает Миша на полном серьёзе. — Замолчи, — накрываю его рот ладонью. — Даже если так, это бы стало самой лучшей ошибкой. Чувствую на внутренней стороне ладони влажный поцелуй и спешу убрать её, чтобы подставить губы. Миша гладит меня по рёбрам, точно выискивая, где запустить руку, чтобы сжать покрепче сердце. Проходится по засосу на бедре, по другим своим работам, проводит рукой по ещё влажному, уже снова вставшему члену, и, быстро погладив мошонку, движется дальше. — Ты такой мокрый, — одуряюще улыбаясь, сообщает мне. Миронов долго кружит подушечкой указательного по сжатым мышцам, пока всё же не надавливает на вход, пропуская лишь на фалангу. — Сколько? — Что? — не понимаю вопроса, мозг на место так и не вернулся. — Сколько пальцев в тебе было? — с лёгким раздражением спрашивает Миша. Видя, как я заливаюсь краской, повторяет вопрос. — Сколько? — Три, — отвечаю, закусив губу. Миша перехватывает мою правую руку своей левой, прижимает в кровати рядом с головой и внимательно рассматривает, после чего ухмыляется и переводит взгляд на меня, тут же толкая в рот два своих. Это он, типа, сравнивал? Хочется в шутку предложить ещё и членами помериться, но рот занят. Получив достаточно слюны, Миша убирает пальцы и целует снова. Отвлекает, сука. — Нормально? — спрашивает в поцелуй. — Или больно? — Не больно, — отвечаю честно. — Смелее, я не фарфоровый. Миша начинает двигать пальцами, наращивая темп, не забывая при этом вылизывать мою шею, то и дело зубами цепляя кадык. Снова целует в губы, лишь когда, убедившись, что мне не больно, подключает третий палец. Меня выгибает резко, я прикусываю Мише губу, но он даже не обращает внимания на боль. — Так хорошо? — спрашивает, облизывая укус. — Здесь? — снова точное движение пальцев, доставляющее выстреливающее удовольствие. Такое, что невозможно не застонать в голос. — Прекрати, я могу не дожить до третьего раза, — бубню, когда в очередной раз Миронов проходится по нужной точке. — Ещё минуту, малыш, — просит Миша, улыбаясь. А меня рвёт на части от этого его «малыш». Первый и последний раз он назвал меня так на Новый год, когда мы целовались на его машине, остановившись прямо у трассы. Я решил уже, что мне послышалось тогда. Помучив ещё несколько секунд, Миша тянется через меня, подцепляя пальцами презерватив. Никогда не понимал этого прикола в кино — разрывает упаковку зубами. Наверное, не понимал, потому что парни, делающие это, были для меня просто актёрами. А сейчас, когда Миша смахивает с уголка губ языком вытекшую из упаковки смазку, понимаю. Я ещё как понимаю. Всю жизнь, наверное, смогу дрочить, вытаскивая этот кадр из памяти. Я не вижу, как Миронов раскатывает презерватив, хотя уверен — и это тоже могло бы взять место в хит-параде эротических воспоминаний. — Расслабься, ладно? — просит Миша тихо, целуя меня за ухом, когда возвращается. — Это ты себе говоришь? — стараюсь шутить, хотя дрожь пробирает на самом деле. Миша поднимает меня под поясницей, чтобы подсунуть подушку. — Давай лучше на живот, — пытается перевернуть, но я сопротивляюсь. — Лёш. — Я не хочу, — упрямлюсь, затягивая его обратно на себя. — А твоя подготовка матчасть не включала, да? — хмурится Миша. — Ты меня хорошо растянул, больно точно не будет. Просто сделай уже это. Почувствовав, как головка толкнулась внутрь, я сам себе перестал верить. Но главное было, что мне поверил Миша. Больно было. Но мне было плевать, потому что я видел его обеспокоенное лицо, потому что он целовал меня, проникая глубже. Целовал, даже когда я, наконец-то поймав полноценное удовольствие, снова укусил его за ту же губу. — Ты скоро? — спрашивает Миша. — А что? Тебе опять нужно время? — шепчу, стараясь не кончить от Мишиного голоса. — Нет, поэтому и спрашиваю. Я улыбаюсь, как идиот, притягивая его лицо ладонями, чтобы поцеловать. Он толкается резко ещё два раза, а потом сжимает меня крепче, опережая всего на секунду, наверное, но всё же опережая. Чувствую, как беру реванш за все предыдущие разы, когда он заставлял меня кончить первым.

***

Дома у Вани как всегда шумно и весело. Никто даже не подумал спросить у меня, хочу ли я праздновать день рождения. Они просто скинули смску: «в назначенном месте в назначенное время». — Я пойду покурю, — сообщает мне, пытаясь перекричать музыку, Миша. Если честно я вообще не хотел идти сюда, потому что был уверен, что он со мной не пойдёт. Но Миронов удивил: он не только настоял пойти, но и заявил, что не отойдёт от меня весь вечер, чтобы я не напился. Киваю, провожая взглядом его удаляющуюся фигуру. А потом фигуру Лены, которая, грациозно ступая, направляется следом за Мишей на балкон. Я не ревную, но... Какого чёрта он так долго не возвращается? Чуть ли с ноги открываю дверь. Атмосфера вполне себе обычная, никаких вам сексуальных напряжений, приличное расстояние между двумя людьми, которые раньше — не хочу об этом думать — сто процентов трахались. — Эйнштейн, — Миша тут же тянет меня к себе, прислоняясь грудью к спине, — а меня ты со своей подружкой тоже не познакомишь? Смотрю на него через плечо, не понимая, о чём он говорит. — Я спросила у Миши, не знает ли он, почему твоя девушка даже на день рождения к тебе не пришла, — заявляет Лена. — Ты у нас мальчик нарасхват? — спрашивает Миша негромко, наклоняясь к моему уху, но так, чтобы и Лена тоже услышала. С губ слетает нервный смешок, и я откидываю голову Мише на плечо, потому что его близость расслабляет и напрягает одновременно. — Я чего-то не знаю? — Лена смотрит удивлённо, а потом, когда Миронов лезет рукой мне под футболку спереди и целует сзади в шею, на лице у неё сменяется целая куча эмоций. — Как видишь, Лен, тут тебе ничего не светит, — добивает её Миша, прижимая меня ещё ближе и обнимая поперёк живота. — Да вы, блядь, смеётесь? — растерянно спрашивает она. — И давно? Погоди, только не говори, что ты меня из-за парня кинул… Я, окончательно потеряв дар речи, прикрываю глаза, пытаясь не лыбиться слишком очевидно. Нет, я не сука какая-нибудь, в этот момент мне Морозову даже жалко. — Наверное, так и работает карма, — бросает Лена, прежде чем выйти с балкона. — Ты вообще собирался мне сказать, что она вчера тебе призналась в чувствах? — спрашивает Миша, как только дверь за Леной закрывается. — Я ещё чего-то не знаю? Лучше сразу говори. — Окей, — улыбаюсь, понимая, что дальнейшее будет звучать в стиле телеканала «Россия». — Лена мне очень долго нравилась. В октябре я решил ей признаться, но она сказала, что уже давно в кого-то влюблена. А на следующий день, ты забирал её из школы. — Вообще-то я забирал из школы тебя, если ты забыл, а её просто по пути подкинул. Подожди, получается ты поцеловал меня, зная, что нравлюсь Ленке? Это была месть? — Я уже говорил, почему, — разворачиваясь к Мише, беру в ладони его лицо. — Потому что захотел тебя поцеловать. Лена тут не при чём, честно говоря, в тот момент я вообще забыл о ней и том, что вы встречались. Моя голова уже была забита одним тобой. Миша целует Меня почти грубо, по-собственнически сжимая большой ладонью задницу. — А теперь скажи, что это было? — киваю на дверь, где совсем недавно скрылась Лена. — Заявил свои права, — отвечает Миронов. — Какие ещё права? — ухмыляюсь, дразняще щекоча его шею. — На тебя. — С чего бы? — спрашиваю, утопая в глубоких карих глазах. — Потому что ты мой.