Из Омута

После этого происшествия даже самые незначительные перспективы контакта со Снейпом на корню пресекались Гермионой. Любой полувзгляд девушкой внутренне одёргивался, любые поползновения ответить на колкость блокировались автоматически раньше, чем успевали бы сформироваться в законченную мысль. Эмоции, в отличие от чувств, можно обуздать - и Гермиона этим пользовалась. На Снейпе же такая перемена никак не отразилась - даже наоборот, скорее, более чем устраивала. Он продолжал напоминать девушке о том ночном происшествии не сказать чтобы часто, но каждый раз изобретательнее. После же - с крайне довольным видом выискивал в лице девушки ответную реплику. Видимо, такое было у него хобби. За ее мерлиновым ночным покушением последовало затишье, бессонница и общее паршивое самочувствие. Заснуть по ночам Гермиона не могла, буравить взглядом Снейпа желания больше не возникало, читать "впотьмах" категорически запрещала мадам Помфри, поэтому её и без того гадостное состояние усугублялось бездельем и разъедающими мозг и душу мыслями о друзьях. Друзьях, которых она больше никогда не увидит. Куда бы Гермиона ни пошла, везде она видела лишь отсутствие. Их отсутствие. Эти мысли буквально выжигали девушку изнутри. Поэтому теперь, пользуясь долгожданной свободой полного выздоровления, волшебница занимала себя только одним времяпрепровождением. Днями напролёт бесцельно слонялась по коридорам Хогвартса. Вероятно, чтобы наблюдать отсутствие близких на фоне разных локаций. В подобные моменты жизни, когда девушку глодали проблемы, она всегда шла к друзьям, - и вместе они находили выход. Сейчас же делиться было не с кем. И Гермиона не могла разобрать даже, что творится в её голове. Она не могла определить, огромное ли количество случившихся за короткий промежуток времени событий не даёт ей покоя или их отсутствие. Ведь это была главная основонесущая константа ее личности: врожденная неспособность сидеть без дела. Казалось, всё это был один огромный замкнутый круг. У волшебницы не было сил улыбаться и быть самой собой, как раньше, поэтому она берегла силы в бездвижии... И это же бездвижие погружало ее в еще большее уныние. Стагнация, копящая ее силы для возврата к себе, уводила ее от этой "себя" лишь дальше... Всё это было невыносимо. И если раньше голову гриффиндорки можно было сравнить с ульем, в котором день за днем - пусть суетно, зато планомерно - наводили порядок пчёлы, то сейчас пчёлы сменились мухами. Гермиона чувствовала себя никчемной. Раньше, когда она слыла лучшей ученицей своего времени и решала, казалось, самые невозможные ребусы, скрывалась в лесах, помогала уничтожать крестражи, она чувствовала себя особенной, чувствовала себя нужной. Сейчас же, часами бродя по окрестностям замка и изнывая от одиночества в больничном крыле, девушка только убеждалась в своей покинутости. Ниточки прозрачной уверенности в собственной небесполезности не осталось. Кроме того, скитаясь по лесам Англии весь последний год, девушка впервые в жизни прочувствовала свободу. Свободу выбора, действия, свободу слова. В замке же, где мадам Помфри говорит ей, когда есть и спать, что делать следует, а что нет, куда ходить и куда не стоит, она чувствовала себя марионеткой. Деревянная голова. Тряпичное тельце. Руки на белых ниточках. Её новоприобретённые свобода и воля никак не помещались в эту роль, и потому Гермиона всё чаще подумывала о способах прекратить эту странную игру в салочки, где играет не она, а ею, и ещё о чём-то… Невразумительном.