Из Омута

Чёртов неудачник, он проиграл всё… Да, выиграть эту жалкую жизнь было не чем иным, как "Проиграть всё". Даже уединение в родных холодных Подземельях не избавило от горечи стыда и разочарования. Зато избавило от каштанового гнезда кудряшек, и бесконечно пронизывающих янтарных глаз, и от мадам Помфри, и от дюжины других пострадавших, но, чёрт подери, никчёмнее он чувствовал себя только раз в жизни: семнадцать лет назад, в Годриковой впадине. И после этого поклялся ни за что на свете больше не предавать Лили. Хотя бы её память. Но выходит, что он предал, и этим предал самого себя. Плюнул на свою жизнь с самой высокой ступени лестницы лет. «Чёрт возьми». Первее всего, он не уберег Поттера. Дело всей его жизни проиграно. Десятки лет переживаний и хлопот, годы закрытых на проделки мальчишки глаз - всё это было напрасно. Во-вторых, он остался жить в мире, где все поголовно считают его предателем. Но с этим он, пожалуй, мог свыкнуться, в конце концов Северус Снейп никогда не отличался особенной любовью к людям, и, в данных обстоятельствах, жизнь вдали от общества представлялась довольно заманчивой, но нет! Всё портил факт того, что он вернулся. Вернулся только ради того, чтобы узнать итог битвы и оценить потери. Разумеется, он желал убедиться что Поттер жив, а Тёмный Лорд мёртв, и, похоже, ещё чтобы узнать, что стало с вечной поттеровской свитой: Уизли и Грейнджер. Просто потому что они были последними, кого ему довелось увидеть, перед, он был уверен, неминуемой смертью. А вот, наконец, и третья причина, подтверждающая его крах. Крах как мизантропа, разумеется. Грейнджер. Анализировать следует с самого начала. Первое чувство, которое вызвала у него надменная гриффиндорская первокурсница, было непреодолимое раздражение. А Северус Снейп был человеком первого впечатления. Хотя, стоило признать, он определенно никогда не обладал способностью видеть людей. Человек, обладающий этим качеством, не стал бы в совершенстве постигать искусство Окклюменции. Однако ему было забавно наблюдать за гриффиндорской выскочкой, чьим личным проклятием была неспособность держать язык за зубами. Он видел в ней слабость к самоутверждению через похвалу и сразу придумал, как обернуть эту слабость против неё. А ещё он видел жадность до знаний. И, так как это была и его отличительная черта, делиться зельевар не желал. Они с Грейнджер были одинаково алчны, и качество это одновременно и сближало, и разделяло их. В буднях Северуса Снейпа не было минут приятнее, чем снятие баллов с гриффиндорской заучки и короткой минуты проверки её работ - после долгих часов чтения того бреда, который пуффендуйцы имели дерзость называть домашней работой. И, Мерлин, как можно было не воспользоваться тем, как невластна она была над собственной конечностью, слыша вопрос, обращённый к классу? Итак, тот год, когда Гарри Поттер с компанией охотились на Северуса и философский камень, был тяжелым, но за все свои внеклассные ошибки Гермиона Грейнджер расплачивалась на уроках зельеварения. Почти все нервы, потрёпанные Поттером с дружком Уизли, окупались испытанием самолюбия выскочки всея Хогвартса на прочность и баллами, снятыми с гриффиндора. Второй год обучения спокойнее не стал. В общем-то он принёс Северусу только новую порцию переживаний, гнева и клеветы в его сторону от двух недоумков. И да, граница между "двумя недоумками" и Грейнджер была уже проведена. Её выходка в тот год даже у Северуса вызвала некое подобие уважения: ведь она одна разгадала одну из главных загадок Тайной комнаты. Однако гораздо отчетливее он помнил мысль: "Чертовы гриффиндоры и их идиотское самопожертвование!" Сперва, когда шумиха насчёт окаменения Грейнджер только поднялась, новость эта нисколько не удивила Снейпа. С её нездоровым желанием показаться и вечной жаждой похвалы, к которым так гармонично примешивалось гриффиндорское безрассудство, подобное поведение было предсказуемо. Осматривать окаменевшую гриффиндорку, как специалисту по темным проклятиям, пришлось именно Северусу, и, увидев зеркало в её руке, он тут же понял, что столь тонкая подсказка не могла бы дойти до двух оболтусов, которым предназначалась. И поэтому быстро нашёл прямой ответ на все вопросы в другой её руке. Пергамент содержал главную информацию о Василиске, и выведенное знакомым аккуратным курсивом слово «Трубы». Всё это ясно давало понять, что загадка Тайной комнаты больше не является загадкой. И разгадала её - Грейнджер. И подтвердила свою теорию, рискнув жизнью. Помнится, тогда Северус кинул благоговейно-печальный взгляд на черную ткань рукава своего сюртука, надежно скрывающую испещренное химическими ожогами предплечье, и тут же отправился к Дамблдору рассказать о проделанной Грейнджер работе, предварительно вернув скомканный пергамент в полусжатую ладонь гриффиндорки. Третий год принес осознание некоторых черт характера Грейнджер. То, что раньше Северус воспринимал как жажду самоутверждения через похвалу, оказалось нетерпимостью к окружающей тупости. Именно этим объяснялись все подпрыгивания ее на стульях и отчаянное раздражение, мгновенно овладевавшее ею при малейшей ереси, сказанной однокурсниками на уроке или сделанной ее дружками. И, вкупе с остальными, эта черта оставила зельевара в смятении. Снова ей было присуще качество, которым обладал и гордился он сам. К тому же, в этот год до одной единственной Грейнджер дошел его прозрачный намек о секретике, который скрывал Люпин. Будто со всеми остальными он говорил на другом языке! Их немой диалог продолжался, и зельевар уже не мог не видеть в ней ее блестящего будущего. Чувства совершенно перемешались. Может, деление мира на черное и белое не было столь целесообразно? Четвёртый курс. Северус Снейп стал невольным наблюдателем ее личной жизни, что оказалось зрелищем крайне неприятным, и в той степени отталкивающим, в какой и должны быть любые подробности внеклассной жизни ученицы для преподавателя. Пятый курс. Отряд Дамблдора. Амбридж, схватка с Пожирателями в министерстве - нервов больше, чем за все годы вместе взятые, и теперь нотку адекватности в этот хаотичный бред вносит только Грейнджер. Сколько там ещё? Когда закончится этот беспорядочный поток трудностей? Ему показалось, или она действительно странно пялилась на него во время того собрания на Гриммо? Шестой и седьмой курс - одна сплошная адская вереница событий. Для начала, все трое вовсе не явились в школу, никому (ну, или ему одному) не сообщив о плане дальнейших действий. В общем-то, это было неудивительно, ведь Северус всего какими-то тремя месяцами ранее пустил Аваду во всеобще любимого директора Альбуса Дамблдора (что хуже всего, на глазах у Поттера), поэтому вскоре о подлой и подлинной его персоне шептался весь Хогвартс, но, к счастью Северус стал директором, а в директорском кабинете нашлось укрытие. А также ответ на вопрос, как узнавать планы и маршрут передвижения неразлучной троицы. Портрет Филиуса Найджелуса Блэка. Мог ли у кого-нибудь возникнуть вопрос, кто додумался прихватить с собой в странствия второй его портрет, находившийся некогда на площади Гриммо? Но все же она не учла того факта, что Филиус слышал все. Особенно все, что происходит с его портретами. И поэтому мог держать в курсе и его. Хотя, Северус Снейп не сомневался, что, строя свои гениальные теории и планы, Грейнджер многое упускает. В основном, мелочи. А тот, кто пренебрегает мелочами, - редко достигает огромных вершин. В эти первые учебные дни седьмого курса ощущение было такое, словно Хогвартс странно опустел. Возможно, зельевару казалось так, потому что некоторые семьи побоялись отпускать детей в школу... А, возможно, потому что сюда не явилась единственная выскочка, которая придавала урокам факультетов Гриффиндор-Слизерин смысл. С незапамятных и давно забытых времен Северус закрылся от эмоций, и то, что теперь, в этот год, его начала съедать какая-то всепоглощающая пустота, было абсолютно неприемлемо. Это уже не говоря о том, что он должен был быть занят совсем другими проблемами и делами - тем более сейчас, когда поттеровская троица шлялась с палаткой по Британии. Ни в какие рамки… Поэтому, ловя себя на уходящей в степь своей заслуженной или незаслуженной расположенности и уважения к кому-либо мысли, мужчина безмолвно чертыхался и незамедлительно нагружал себя чем угодно, лишь бы не оставалось места для мечт. Мечт о том, как свободно можно будет жить, когда э-то-всё закончится.