Из Омута

Июнь, 15 Гриффиндорка была уверена, что работать ей больше никто не даст, но, к сожалению или к счастью, продолжалось это недолго. Она уже читала о подобном, кажется, в «Парфюмере» Зюскиенда. Странная ледяная горячка, когда кожа сгнивает заживо и лицо выгорает, точно трава под палящим солнцем, меняя оттенок с румяного на иссиня-серый. Волшебная ли это была лихорадка или лишь маггловская? Гермиона не находила в себе небезразличия спросить. Она пролежала в беспамятстве около недели. Словно что-то окончательно сломалось внутри неё во время того полёта. Кажется, она думала после, что даже умереть не может правильно. А можно ли вообще умереть «правильно»? Зелья мадам Помфри не помогали. С волшебницей пытались говорить – она молчала. За ней пытались наблюдать издалека – её грудь и плечи усы'пали чёрные волдыри. Тогда с ней на откровение пришла Макгонагалл. Она говорила о родителях – обстановка ухудшалась; говорила о будущем – не р наблюдала никакой реакции. Звали Снейпа. Просто чтобы он подтвердил, что это не заклинание и не проклятие. Он отвечал отрицательно, безэмоционально и как-то не по-снейповски многословно. - Поговорите с ней? - Нет. - Что нам делать? - Везите в Мунго, в Лондон, к ведуньям – делайте что-нибудь. Волшебники спрашивали, чего она хочет, – она молчала. - Гермиона, - начала тогда Макгонагалл, вытирая углом платка слезу - а знаешь, чего бы хотелось мне? Девушка моргнула два лишних раза. - Мне хотелось бы, чтобы ты помогла мне поставить Хогвартс на ноги. Хотелось бы, чтобы ты стала у истоков новой истории, чтобы твоё улыбающееся лицо украсило обложку «Ежедневного пророка», чтобы все те, кто, как и мы, прошёл эту войну, увидел, что жизнь сообщества не заканчивается на личных потерях каждого его представителя в отдельности, я хочу, чтобы каждый наш ученик, который уже переступил порог школы, чтобы - вместо - попасть на поле боя поверил, что, ступив обратно, попадёт назад, в мирную жизнь. Гермиона, пожалуйста, помоги нам. Ты нужна Хогвартсу. Ты нужна мне... И тогда гриффиндорка впервые за две недели села на кровати. Это было двадцать девятого июня, но лето для девушки только начиналось. Впереди было много восстановленных комнат и обустроенных кабинетов, много разговоров с учителями и интервью в «Пророке». Впереди была встреча с министром Кингсли Шеклболтом и вручение ордена Мерлина. И совсем никто не замечал нотки безразличия в улыбке девушки, никому не становилось холодно от её голоса. Слово "депрессия" никогда не звучало в её сторону, вероятно, потому что было слишком помпезным, слишком громким, слишком приевшимся. Однако Гермиона жила с ним; она тонула в нём, как в странном невидимом омуте, она свыклась с ощущением недостатка воздуха в легких и привыкла к своему безразличию. Однако в упадке можно жить, пока тебе ново его ощущение. Но первая фальшивая улыбка запускает обратный отсчёт.