Взмахами крыльев

Человеческое тело в горячке вертится-крутится, из горла хрипы слабые доносятся, почти сонные и недовольные слишком для жизнерадостной девчонки шестнадцати лет. Взгляд заспанный, мутный, пустой отчасти. Она болезненно в зеркало смотрит напротив потертого матраса. И ужасаться сил больше нет, и радоваться нечему особо: из-под рваной точечно на лопатках футболки (её любимой, между прочим!) проглядываются золотистые перья острые, оставляющие магическую пыль розовую, почти цвета фуксии да воду красную. Луз устало стонет снова и осторожно встаёт, морщась от каждого движения плеч и спины. Всё болит и сводит, а это лишь начало, а это лишь минует неделя с начала тупых, идиотских и отнюдь не сказочно-книжных метаморфоз. Девочка-с-земли боится лишний раз на улице теперь показываться, заклюют и общиплют, потому что сразу поймут, кому именно цвет этот принадлежит. И многие его себе хотят, и многие до сих пор ночами звёздными и пока что тёплыми надежду в ладонях согреть пытаются. Боша, однако, уже недовольно и грозно несколько раз налетала на неё и грубыми движениями намеревалась накидку-плащ с треском стянуть, обнажить играючи-жестоко разодранную спину, показать хрупкость костяную и человеческую, от которой Луз, честно говоря, уже тошнит. Как и от запаха металлического и сладковато-горьковатого. Так пахнут клятые фуксии и чайные розы, которые уже почти-почти рвотный рефлекс выработали у земной девушки. С ароматом которых всегда врывается между ними Блайт и почти рычит обычно мелодичным голосом: — Проблемы, Боша? — огненная буря в лице оной цыкает и что-то в тон пытается ответить, указывая на Носеду, на её потрёпанные каштановые волосы, на порванные полы накидки и в целом измотанный вид. Эмити лишь снова загораживает собой и руку чужую шлепком убирает, не оглядывается назад, не спрашивая, всё ли в порядке. Просто ярость источает и искрами ярко-розовыми заходится. Боша плечом одергивает и решает уйти. Пока что. Луз еле встаёт, Эмити выдыхает сквозь зубы, не смотрит и уходит, стряхивая с плеча невидимую пыль. Что ж, нелюбовь к Боше могла бы стать их темой соприкосновения, но не в этот раз. Девочка-с-земли лишь волосы свои ерошит короткие, выбивая с них травинки и каменную крошку. И ещё немного золы, потому что Боша учтиво успевает кинуть пару фаерболов. Сердце странно сальто делает и сжимается то ли от адреналина, то ли от позолоченных глаз немного печальных.

***

У Носеды странно всё происходит, нетипично. Оно и понятно: не ведьма, нет в ней желчного мешочка желанного, шипящего магией. У Носеды даже причудливая судьба-нить, что соединяет сердца в этом мире, проявилась неправильно, трещинами в позвонках и сначала зудом диким в области лопаток, а затем и жу-у-утким дискомфортом. Её не окутало сияние яркое (как должно быть), не одолело вспышкой и не вывело из строя на пару секунд над землёй в паре метров, не опустило красиво на потрескавшуюся плитку главной дороги в Хексайд. Не обнажило крылья соколиные, аккуратные, с шоколадно-песчаными разводами. Луз сразу с ужасом именно в этот момент почувствовала зуд в нескольких местах: на спине и где-то в сердце. Младшая Блайт смаргивает магическую дрёму и не сразу понимает, что произошло. А когда поворачивает голову и видит перья дрожащие, неблагородного коричневого оттенка, то лицо её краснеет, и она неуклюже вскакивает, почти равновесие теряя из-за дополнительного веса. Но крылья на автомате будто раскрываются и уверенно не дают ей упасть, сильно машут из стороны в стороны и будто защищают от шёпота, который пронесся от входа школы до подземелий старого здания. Эмити отряхивает полы ученической мантии, подбирает книги и гордо идёт на занятия, полностью игнорируя уже ползущие за ней по пятам слухи и даже умудряется грозно, в своей манере пресекать чересчур смелые выпады в свою сторону. Голову не опуская ни на миллиметр, крылья чинно складывая саваном за спиной, роняя пару перьев маховых. Луз так не может. Она не может даже понять сначала, что с ней не так, пока дикая боль не пронзает её позвоночник посреди урока до истошного крика. Брызгает кровь на стул и парту позади, к ней неуверенно подходит учитель, девушка еле как пытается объяснить ему, что ей очень плохо и пусть они, наконец, позовут Совиную Леди. А всё, о чём девочка-с-земли может судорожно думать, это «хорошо, что у Блайт занятия в другом конце школы». Благо, уговаривать долго не пришлось, и Ида, гонимая ветром и совиными крыльями своего палисмана, примчалась очень быстро. Без слов она забирает ослабевшую гостью из другого мира, и они обе удаляются в сторону дома. Ида не спрашивает ничего, лишь брови странно сводит, когда видит на своей груди разводы красные, а затем и на футболке своей ученицы. — Послушай, малая, — входит со стуком часами позже. Ида выглядит серьёзной, и это настораживает Носеду, но та упрямо садится на матрасе, сводя зубы до скрежета. Больно. — Боюсь, ты в титанской заднице, и я без понятия, как тебе помочь. Ида почти перестала подбирать выражения, как только Луз стала старше. Та, в принципе, и не против. — И… что со мной? Ну, знаешь, может я заболела плесенью, — Луз пытается улыбнуться, но натыкается на хмурый взгляд ведьмы, и это заставляет её нервно сглотнуть и покрыться испариной. — Я даже не уверена, на самом деле, — старшая ведьма машет рукой, затем будто устало трёт переносицу, понижая голос, — но я знаю, что ничем хорошим это не продолжится. Дальнейшие пятнадцать минут с каждым говоренным словом превращались в рапсодию ада, и Луз впервые за долгое время почти пожалела, что попала на Кипящие острова. Ей стало страшно уже за себя и свою жизнь, потому что Ида намекнула ей, что не знает, переживет ли человеческая девчонка эту метаморфозу. Хотелось плакать и рыдать, да так сильно, с чувством знаете ли. И Совиный дом действительно содрогался от её рыданий будущей ночью. Но не горем они были наполнены, а хрустом костей, переломами дикими и пронзающей, острой болью. Кровь сочилась по спине и пачкала матрас, кажется, Луз вырвала пару прядей из шевелюры Иды, пока та позволяла учтиво себя сжимать в объятьях. Но человек смутно помнит всё это. Потому что ночь смешалась в кашу, как и все будущие тоже. Один большой ком, наполненный неясными образами, замыленными глазами и горячими от слёз щеками. Её ребра ходуном ходят при каждом вдохе-выдохе, она пропустила почти неделю занятий, на вторую решила выйти и показаться на экзамене. Только на один экзамен.

***

Треклятые крылья уже не помещаются под свободным худи, приходится одежду резать и аккуратно вынимать перьевые отростки сквозь отверстия, сверху обязательно плащ школьный, за который не придрались бы. Луз губу закусывает каждый раз, когда ветер поднимается чуть сильнее обычного. Он крылья колышет и ощущения болезненные приносит, от которых в глазах карих с медными разводами слезы плещутся. Уперев взгляд в землю и опустив голову, девчонка понуро идёт на занятия, нервно играясь с собственными пальцами. Лучше бы вперёд смотрела, потому что налетает на кого-то резко и немного ударяется носом. Носеда неуклюже взвизгивает и её тянет назад, она готовится упасть и получить очередную порцию болезненных ощущений, но бледные руки с подозрительно знакомым маникюром хватают её за плечи и тянут на себя. Соколиные крылья заключают их в кольцо и прячут от чужих глаз. Чужое дыхание касается её лица, тёплое, отдающее какой-то сладостью. Носеда поднимает голову и натыкается на золотые глаза, взгляд у Блайт недобрый какой-то, брови тёмные сведены. Рот приоткрывается, и Луз зависает на бледно-розовых губах, задним мозгом готовая к ругани. Но зрачок её расширяется, когда она слышит тихое: — Что с тобой, Носеда? Заболела? Луз, наверное, впервые за долгое время (несколько недель?) видит Блайт так близко. И внутри всё как-то странно сворачивается в тонкую-тонкую соломинку, а затем будто взрывается, да так, что подгибаются ноги в коленях. Неловко, неудобно, странно, голова кругом идёт. Магические мелкие нитки, разбросанные по всей её кровеносной системе, вдруг образуют медленно одну целую красную нить, которая натягивается так подозрительно сильно, что в глазах рябить начинает. Хаотично разбрасываются мысли в голове, а перед глазами только это лицо с бледными-бледными, почти незаметными, но будто позолоченными веснушками. — Ага, — ответ срывается мгновенно, на выдохе и с глупой улыбкой кривой. Луз продолжает пялиться на приоткрытые чужие губы, с которых слетает сладковатое дыхание. Эмити будто встрепенулась из-за чего-то, её острые уши приподнялись немного, в глазах мелькнули странные всполохи, которые взбудоражили, подобно игристому пуншу, — из-за тебя. Глупая улыбка перерастает в почти задиристую ухмылку, которая ставит в тупик на миг растерявшуюся Блайт. Носеда не сразу осознаёт сказанное (что было частичной правдой), а когда видит, как один уголок розоватых губ ползёт вверх, то и вовсе прощается с землёй и чувствует, как нелепо краснеет. … «Я сказала что?» — Ты сказала… что? — вторит будто её мыслям Блайт странной интонацией, которую девочка-с-земли конечно же не уловит сейчас, потому что щеки её тут же вспыхивают самыми горячими заклинаниями огненными, а не лёгкими искрами. Она сама сейчас как огненное заклинание. Горячая, непонятная, буйная. А руки бледные всё ещё сжимают ткань плаща и держат, но об этом Луз покричит чуть позже. — Я, э- в смысле, да, я немного простудилась, но ничего серьёзного и мне уже лучше, ха-ха, — Луз наконец-то выпрямляется и отходит. Крылья ведьмы расправляются и перестают скрывать их. — Эм, здоровские… крылья, да, — уже мямлит, нервно отводит взгляд. Не видит, что щёки Блайт трогает приятный румянец. Ляпнув напоследок что-то вроде «спасибочтонедалаупастьнувсёпока», Носеда думает, что хватит на сегодня ей дышать запахами фуксии и роз, слишком сладко, слишком много дурмана вокруг и реагирует она как-то странно. Эмити была бы с ней чертовски согласна, но бабочки-мотыльки, бьющиеся о клетку рёбер, щекочущие изнутри слишком отвлекают и заставляют идти к своему шкафчику с глупой полуулыбкой. Нервно перебирая пальцами шнурок, выбившийся из-под почти чёрной школьной накидки, Луз пытается придумать, нет, она пытается осознать, что с ней. Конечно, она слышала слова и объяснения Иды, но, эм? Так быстро почувствовать хоть что-то рядом с… с лучшей ведьмой Хексайда, с очень умной, талантливой, саркастичной, иногда колкой, с дурацкой, но такой милой улыбкой, с красивой ведьмой- Носеда кашляет глухо в кулак и пытается щёки красные скрыть в руках. Перекус, взятый из дома, не лезет никак и поперёк горла встаёт. Нервно отметившись на уроке и кое-как сдав экзамен на «удовлетворительно, Луз Носеда», она решает пулей пролететь домой. Вот только на полпути её настигает позабытая боль в позвоночнике и очередной приступ, заставляющий на колени падать и давиться воздухом. Она хрипит сквозь зубы, по подбородку слюна стекает и пузыриться на губах до тех пор, пока не сменяется оттенком розового шампанского. Перед глазами на миг темнеет, когда девушка открывает их через силу снова и, казалось бы, через секунду, над её лицом склонился Хути. Его печальная гримаса кого угодно вгонит в депрессию, благо, домашнего демона быстро отпихивают Ида и Кинг, выглядевшие не менее настороженно и суетливо. — Хей-хей, — безумно хрипло и больно, Луз морщится-хмурится, кашляет пару раз, пытаясь голос выровнять, — я жива, всё оки. …Ну, почти. — Горячая влажность меж лопаток отдаётся неприятно и липко. По правде, девчонка только сейчас замечает, что на ней совершенно нет верха, она просто укрыта каким-то одеялом (или что это?). К несчастью, Луз очень сильно заблуждается насчёт своего состояния.

***

Спустя пару дней ей не стало лучше. Девочка безвылазно практически проводит дни и ночи на своём матрасе, а после и вовсе попросила соорудить что-то вроде гамака, потому что не то что лежать, просто малейшие прикосновения к спине были чреваты новыми приступами переломов и жуткого хруста. Её рёбра едва успевают склеиваться благодаря целительной магии и многочисленным настойкам, которые Ида откуда-то таскает каждый день мешками. Но это никак не притупляет или, напротив, не ускоряет сам процесс. Злосчастные крылья с будто тончайшей позолотой на каждом пёрышке растут чертовски медленно, а тело людское, неприспособленное, отторгает их, будто паразита страшного, смертельного. Магия в ней горит-бурлит в унисон островам, пытается в кровь вшиться, стать единым целом, но вместо этого лишь бурление вызывает и лихорадку. Луз чувствует себя отвратительно слабой, а в голове ещё и диалог их с Эмити последний зудит-чешется обидными словами. Мол, идиотка, тупица, такую чушь взболтнуть, невероятно! (Луз руками всплёскивает на автомате, но тут же жалеет об этом). Просто невероятно облажаться, и перед кем? Перед Блайт. Которая непонятным образом вызывает в ней бурю… всего. Дискомфорт, неловкость, смущение, желание задержаться и поговорить ещё хотя бы пару минуток. Конечно, их отношения с Блайт улучшились с прибытием Луз в этот мир. По крайней мере, Эмити здоровается с ней и иногда отвечает улыбкой на улыбку. А ещё изредка они пересекаются в библиотеке, и Носеда буквально подвисает, когда ведьма начинает сбивчиво тараторить и делиться всем потоком эмоций от прочтения очередной (или старой, это неважно) главы их любимой книжки про Азуру. Голос Эмити выправленный, чётко поставленный, в эти минуты становится почти детским, она кидает иногда «петухов», её величавая интонация грохается и скачет, как мячик-попрыгунчик. И так хорошо от этого, и так здорово сидеть вот так, среди пыльных книг, слышать, как страницы грызут библиотечные причудливые крысы и как тихо переговариваются другие посетители. Она выныривает ненадолго из мыслей, обращая внимание на свои ощущения. На снова поднявшийся дискомфорт, на усиливающийся зуд. Вздыхает и аккуратно старается спуститься на первый этаж. Рукой привычным жестом проводит по лохматым волосам, хмурится и вздыхает тяжело-тяжело, потому что, скорее всего, выглядит очень жалко и изнурённо. Не высыпается совсем, и синяки под глазами тому доказательство. Аромат фуксий и роз усиливается будто, её голова снова начинает слабо кружиться. Или это из-за мыслей о ведьме с розовым пламенем на пальцах? Щёки трогает румянец (снова, угх). Липкая футболка с дурацким принтом лосося и не менее дурацкой надписью «women want me fish fear me» с трудом стягивается с тела, остаётся лишь на предплечьях. Сейчас в Совином доме никого, кроме неё и Хути: Ида с Кингом ушли за очередной порцией целебных настоек. Носеда стоит перед зеркалом, немного треснутым по углам, пытается вдохнуть полной грудью, но слишком больно, поэтому она бросает эту затею. Она слышит краем уха, пребывая в своих мыслях, как Хути переговаривается с кем-то вроде, но её это особо не волнует. Порядком исхудалая, с впалым животом и резким рельефом рёбер, с засохшими струйками красными, бегущими вниз от лопаток и до резинки джинсовых потёртых шорт. И эти никчёмные, бесполезные, вымазанные в красном, в позолоте и оставляющие везде и всюду пыль будто от феи — дурацко-розовую, светящуюся и едва звенящую- Её отвлекает резкий стук чего-то о деревянный пол порога.