Раскол

— Махиру! Манджиро громко хлопает дверью. Им по двадцать три, сегодня Манджиро Сано сдал свой последний экзамен в университете, и теперь единственное, что осталось ему в этой треклятой жизни — забрать корочку о высшем образовании, устроиться на работу и вести нормальную жизнь. Это вполне себе приемлемый вариант для бывшего гопника. Манджиро, на самом деле, не против — особенно, если Махиру рядом. — Махиру! — он зовет повторно, когда разувается, и сжимает в руках конверт с красивой печатью и знакомой подписью — от Эмы с Кеном. — Махиру, ты щас охуеешь, — Манджиро — окрыленный жизнью, у него под ребрами теплятся счастье и радость, Манджиро хочется делится этим с Махиру, но она не отвечает. Как назло — либо снова слишком занята в своей мастерской, либо дрыхнет. Манджиро триста раз говорил ей, чтобы ложилась спать пораньше, но Махиру настолько упертая, что хоть вешайся. Не слушает его, а потом ноет несколько часов о том, что не выспалась — обыденный ритуал их совместной жизни. Манджиро уже привык — к тому же, не так уж и сильно это раздражает, если подумать. Махиру действительно делает попытки не гробить себя, недавно она закончила терапию и даже начинает улыбаться, когда выходит на улицу. От улыбки Махиру становится тепло под ребрами. От улыбки Махиру кажется, будто Манджиро пускает по венам весну. — Прикинь, Дракен с Эмой женятся! — он говорит еще громче, чтобы разбудить, и бросает конверт на тумбочку в прихожей. Он открывает дверь в спальню, но кровать застелена идеально — на ней нет даже характерных складок. Значит, Махиру не ложилась сегодня днем. Она до сих пор работает? Трудоголик несчастный. Манджиро рассеянно прикрывает дверь, на ходу расстегивая пуговицы на рубашке. Он проходит дальше, по коридору, открывает дверь в мастерскую — в нос ударяет знакомый запах масляной краски. По центру — незаконченная картина — знакомая Черная Дыра, и на столе разведены цвета с перепачканным мастихином. Грязная вода и палитра не убраны — значит, Махиру закончила недавно. — Я как узнал, сам охуел, — Манджиро продолжает говорить, закрывая дверь — ну, ему кажется, что Махиру должна быть где-то в квартире, потому что ее обувь стоит в прихожей. Она не уходила. — Приглашают летом на свою свадьбу. Махиру, Эма хочет, чтобы ты была подружкой невесты! Надо придумать подарок и всякое такое, а еще позвонить. У тебя есть планы на июль? Надо срочно все отменить, пока есть время. Манджиро заходит на кухню. Только сейчас он замечает, что чайник разрывается свистом. Здесь душно: Сано поспешно выключает газ и открывает окно, чтобы проветрить. В чайнике совсем не осталось воды, но, по крайней мере, металл не успел расплавиться. — Махиру, ты забыла выключить газ. Манджиро хмурится, когда произносит эту фразу. О таких вещах трудно забыть, если ты специально не хочешь подорвать дом. Он выходит из кухни, совершенно обыденно подходя к ванной. Дергает за ручку двери — не поддается. — Махиру, ты там? Сано стучится в дверь. — Только не говори, что ты обиделась на то, что я не позвонил, как вышел из универа. Манджиро знает: звучит, как полная хуета. Тревога вдруг накатывает с головой, сжимает в тиски, цепляется за сердце и ударяет в голову. Манджиро стучит в дверь напористей, потому что Махиру не отвечает слишком, слишком долго, и дергает за ручку сильнее, будто надеясь, что дверь просто захлопнулась. С той стороны скрипит щеколда. Махиру закрылась изнутри. — Махиру, это не смешно. Открой уже дверь. Что-то хлюпает под ногами, противно, склизко, мерзко. Манджиро опускает взгляд: из еле заметной щели между дверью и отполированным паркетом сочится кровь. Кровь протекает медленно, она заливает пол, ступни Сано, скользит по поверхности так, будто собираясь очертить все вокруг причудливым узором. Манджиро давит в глотке приступ тошноты. Под ребрами просыпается что-то, что прямо сейчас способно его сожрать. Все плохо. Все очень, очень плохо. Майки отходит назад и со всей силы ударяет ногой по двери — та содрогается, слышится глухой скрипящий звук постепенно ломающей щеколды, и Манджиро кажется, что вместе с дверью содрогается все его существо. Кажется, будто он ударяет лежащее раненое животное — потому что с каждым ударом кровь начинает вытекать сильнее, обильнее, с каждым ударом сама дверь окрашивается в красный. Теперь кровь оставляет разводы на белоснежном, стекает с потолка и капает на макушку. С каждым ударом поток сильнее и сильнее: как водопад, как что-то иррациональное, как что-то, что никогда не должно было существовать. Ему все это мерещится? Манджиро не понимает и понимать не хочет: в глотке бурлит, разрывается неестественно страх, ему чудится, что еще секунда, и лопнет его черепная коробка. Костяшки в крови. Дверь не поддается. Манджиро тяжело дышит, и не понимает, что прямо за его спиной разрывается реальность. Майки кажется, что в крови абсолютно вся квартира. Под ногами — мокро, и сам он весь в крови, он вытирает ее с лица, но получается размазывать только сильнее. Тревожность — удавка на шее: Манджиро сдирает ее, но никак не может выпутаться. Ему кажется, что она душит, душит, душит так, что не растянуть ее пальцами и не разорвать ногтями. У Манджиро перед глазами все пестрит, когда он задыхается в собственном агностическом припадке, асфиксией царапает горло, хотя хочется разодрать чем-нибудь поострее. Под сердцем — сталагмиты панической атаки: ему кажется, что от сквозных пуль в теле остается только решето. Майки выламывает дверь — и видит раскол. Майки выламывает дверь, задыхаясь от собственной беспомощности. Кровь, смешиваясь с проточной водой, застывает над потолком, готовая рухнуть на голову и смыть собой все человеческое, что в нем осталось. Адекватность условна, когда существует Черный Импульс. Зеркало заляпано кровью, раковина заляпана кровью, на полу, в мутной воде, путаются ее светлые волосы. Упс. Он, кажется, не успел. У Майки перехватывает дыхание. Нет, нет, этого не может быть. Да, да, о да, Манджиро Сано, это должно было случиться, это предначертано судьбой, это простая истина, как дважды два. Неужели думал, что этого можно избежать? Упс. Ошибочка вышла. Меня ведь еще не должно быть здесь, да? Еще не время. Но не волнуйся: я приду вовремя, я приду тогда, когда расколется надвое твое сознание, я приду тогда, когда прыжки во времени Такемичи станут не более, чем очередной ошибкой в системе мира, я приду тогда, когда кнопка сохранения Махиру перестанет существовать, я приду тогда, когда поймешь, что эпицентром всего был ты, Манджиро Сано, а не бедняжка Хината. Но еще не время. Помни, что Бог любит тебя, и да светится имя твое над храмом собственного сознания — потому что больше у тебя ничего не останется. Майки падает на колени. Светлые, выбеленные волосы неприятно лезут в глаза. На шее зудит только что набитая татуировка Брахмы. — Махиру, Махиру, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь, Махиру, Ма… . . . —…йки. Эй, Майки! Ты меня слушаешь? Майки смаргивает наваждение, поднимая голову. Хината нервно кутается в шарф, пытаясь спрятаться от холодного октябрьского ветра. Она косо поглядывает на Кисаки, но тот равнодушно, даже почти отстраненно шаркает ботинком по рыхлой земле. — Такемичи не знает, что я здесь. Майки отталкивается ногами, покачиваясь на скрипучих качелях. Будто в замедленной съемке перед ним, гонимая тем же ветром, крутится детская карусель. По земле волочится, убегая, пожухлая, мертвая листва, неприятно отдаленно шумят двигатели автомобилей: Майки кажется, что прямо сейчас его может раздражать что угодно, даже быстрая, отчетливая речь Хинаты. Ее голос кажется оглушающим среди унылого ветра. Хочется тишины. — У меня ночевала Махиру. Голос — как раскат грома, не иначе — Майки, не отошедший после своей дремы, резко поднимает голову, уставившись на Хинату как-то бесцветно, пусто. Она мнется в ответ: Майки чувствует, что ей некомфортно, потому что и Кисаки здесь, и он ведет себя как-то странно, и Сано думает, что нужно снова натянуть улыбку. Не получается. Перед глазами — алые разводы, карминовая боль. Майки почему-то чувствует, что Хината не расскажет ничего хорошего. — Ты знал, что за ней следят? — она начинает говорит уже уверенней, стараясь абстрагироваться от косого взгляда Кисаки. — Это не просто слежка. Я видела нож у человека в капюшоне, а теперь она не отвечает на звонки со вчерашнего дня. Ты знаешь об этом что-нибудь? — Нет. Мы поссорились, — Майки говорит пусто, он хочет облегченно выдохнуть, зная, что Махиру удалось избежать смерти — но понимает, что, возможно, случилось что-то еще, раз она не отвечает на звонки. — Майки, я понимаю, с ней сложно… «Нет, Хината, не понимаешь». — … но сейчас совершенно другая ситуация. Это не шутки, кто-то на полном серьезе хочет ее прирезать. Я очень волнуюсь за ее жизнь. У тебя есть какие-нибудь мысли по этому поводу? — Да, — Кисаки поправляет очки, и Майки, одновременно с Тачибаной, поворачивает голову в его сторону. — У меня есть мысли на этот счет. Майки хмурится. Майки думает, что Кисаки — не тот человек, который будет просто так оказывать им помощь. Хината и сама скептически скрещивает руки на груди: Тетта не понимает такого отношения к нему ни со стороны Манджиро, ни со стороны Тачибаны, и подсознательно чувствует, что ему не верят, и ему не рады в Тосве. Но Майки ему относительно благодарен — за то, что не пытается навязаться в уже сформированный коллектив. Кисаки просто существует в группировке — и все. — Я не совсем уверен, честно говоря. Мне трудно удается читать людские эмоции, — Майки криво улыбается. Да уж, хорошо сказано. Кисаки, каким бы подонком ни был, отчасти гений, он хороший стратег и очень, очень умный — и рациональное в нем заглушает все человеческое. Каждый психопат не чувствует совести, когда под подошвой его обуви лопается крохотная черепушка котенка, — но в последнее время Ханма буквально слетел с катушек. В особенности это начало проявляться после битвы первого августа. И до Майки вдруг начинает доходить. Паззл складывается сам собой. Кисаки не предлагал ему помощь в освобождении Пачина. Кисаки самому нужна помощь после того, как Ханма потерял рассудок. Кисаки — ум, Ханма — сила. Когда сила выходит из-под контроля, не остаётся ничего, кроме как укрыться в месте более безопасном. Переждать шторм. Может быть, его не заденет в пещере вместе со львом. Кисаки просил защиту у Тосвы в обмен на то, что закроет отца Махиру в психушке. Вероятно, он просил защитить его от Ханмы. — Ты знаешь, что ему нужно от Махиру? — Хината, видимо, расхрабрилась: тепличной девочке захотелось связаться с бандой гопников, чтобы спасти подругу. Отчасти в ней он узнает черты, присущие Такемичи: Майки думает, что Хинате не стоит вмешиваться — непонятно как отреагирует Кисаки, но тот абсолютно спокоен. — Я же сказал: я плохо читаю людские эмоции. Майки тошнит, и голова кружится, Майки отчего-то так сильно кроет, что хоть вешайся: и мир как будто набекрень переворачивается, практически с ног на голову, и все ходят по потолку, и только он — по земле. Лицо Хинаты висит вверх тормашками, а потом все перед глазами начинает вращаться. Майки как будто с силой запихнули в кубик Рубика, теперь вращают квадратики, не заботясь о том, что вместе с ними вращают части его тела. Голова — там, ноги — отдельно, руки оторваны. Как будто Майки расчленяют медленно, с особой любовью разрезают плоть и говорят: «Ты потерпи только, скоро все закончится». Нихрена это не закончится. Его расчленяют с самого детства и уничтожают то, что осталось от его личности. Майки узнал о том, что мама с папой не вернутся, когда ему было пять. Майки взял на себя ответственность за Эму, когда ему было восемь. В двенадцать Майки клал букет белых лилий на могилу старшего брата и наблюдал за тем, как судят одного из его лучших друзей. Майки поднимается. Встает на ноги, снова и снова, склеивает всего переломанного себя и зализывает кровоточащие полосы в своей душе — подобно самому настоящему животному. Впрочем, в Майки уже нет ничего человеческого. Ну, по крайней мере, он не чувствует ничего конкретно сейчас: он сверяет взглядом Хинату и Кисаки и отчего-то иронично хмыкает. Губы сами расползаются в жестокой ухмылке. — Спасибо, что сказала, Хината, — он говорит сдержанно, старается подобрать правильные слова — хотя и говорить, вообще-то, не хочется. — Я подумаю, что с этим можно сделать. Хината хмурится. Майки догадывается: она, вероятно, думала, что после ее рассказа Майки ринется по всему Токио искать Махиру, заедет в ее школу, к ней домой, в храм, на их водохранилище, залезет в каждый куст, чтобы ее найти. Майки не будет этого делать по одной простой причине: если Махиру не отвечает на звонки, но телефон у нее включен — значит, она сама не хочет ни с кем говорить. Майки знает Махиру, знает хотя бы потому, что они через это уже проходили. Это Хинате не понятно, Хината не привыкла к такому общению, но Махиру, по сути своей, почти никогда не отвечает на сообщения. Махиру социофоб, Махиру погружена в себя и не вылезает из своего крохотного мирка, в котором нет ничего, кроме боли. — Я провожу тебя до школы, — Майки думает, что, несмотря на помощь Кисаки, не стоит их с Тачибаной оставлять наедине. — Я займусь тем, о чем мы с тобой говорили. Кисаки имеет в виду психушку. Майки коротко кивает — без лишних слов. *** — Рыбка-рыбка, — Майки играет с тайяки, вытягивает руку так, чтобы печенье оказалась на фоне кристально-чистой воды. — Буль-буль, — он меняет интонацию — глупо, наверное, вести себя так по-детски, но Майки совершенно плевать. — Ты тоже от меня сбежишь? «Да», — отвечает голос Махиру в его голове — и Майки опускает руку. Майки смотрит на свое отражение, сидя в бетонном выступе. Начинка тайяки — вишневая, из-за этого в пузе рыбы виднеется красное. Если сломать ее — польется кровь, вязкая, на пол шлепнутся органы, которые лопнут под подошвой обуви. Майки вспоминает, как вода зависла над потолком в его сне, и как путаются на кафеле чужие светлые волосы. Вишневая начинка — как кровь. Это какой-то пиздец. — А что было потом? Тело сводит судорогой, когда Майки слышит незнакомый голос. Он поворачивает голову. Рядом с ним — молодой человек, кажется, лет восемнадцати. Мулат с белесыми волосами; Майки замечает, как на ветру раскачиваются его серьги-карты. Майки узнает в нем Курокаву Изану. Он хмурится, смотрит на него пристально, прокручивает в голове то, что могла рассказывать ему Махиру — она же обязательно рассказала бы, нет того, что Фурудэ могла от него скрыть. Изана кажется вполне себе дружелюбным, может, немного ветренным, когда он беспечно болтает ногами над Сумидой. — Так что было потом? — снова спрашивает он, но на Майки даже не смотрит — он вглядывается в свое отражение, и Майки рефлекторно переводит взгляд на поверхность реки. — Не знаю. Я не помню. — Врешь. Изана говорит так легко и непринужденно, а Майки вдруг осознает, что не видит отражения Курокавы. Он поднимает голову — и понимает, что небо, прямо над головой Изаны, трещит по швам. Как будто распарывают зашитую рану, не иначе: она гноится, кровит, воспаляется, голубое в считанные секунды становится красным, распарываются швы, которые дрожащий рукой наложил неумелый хирург, но в самом разрезе — пустота. Буквально нет ничего, что может быть в этом мире, только сочится красное, как в животе рыбы-тайяки, а перед глазами ветер треплет чужие белесые волосы. — Там же есть продолжение. Дай-ка вспомнить, — Изана задумчиво подносит палец к подбородку, смотрит вдаль так, будто пытается увидеть ответ в массивных высотках Токио. — Рыбка-рыбка, буль-буль-буль, ты тоже от меня сбежишь? Да. От тебя, Майки, сбегают все. Знаешь, если ломать рыбку, я бы посоветовал начать с головы: у Махиру такие красивые глаза, ты знаешь? А потом хвост, плавники и оставить туловище. Закопать все-все и спрятать ото всех, а голову оставить себе. Как напоминание. Так ведь она больше не сбежит от тебя. — Что? — Майки смотрит на него в недоумении — а Изана улыбается. Обыденно так, легко-непринужденно, очаровательно и при этом как-то устрашающе, и во взгляде его — пустота. В глазах Изаны абсолютно пусто и нет ничего человеческого, а потом, когда Майки моргает, Курокава растекается перед ним черной массой. Вязкой, густой, как сама тьма, субстанция сочится из его кожи и покрывает все тело, Изана буквально становится бесформенным сгустком и медленно стекает с бетонного выступа вниз. Растворяется в чистой Сумиде, заразой распространяется по Токио, по сердцу Майки, сумасшедшей болезнью, самым настоящим па-ра-зи-том — Майки вдруг отшатывается и падает с выступа, отползает, наблюдая за тем, как пульсирует рана во вселенной, как она тянется, становится больше, шире, норовя поглотить весь город, и… …Майки слышит гул машины, оглушающий сигнал, и появившаяся перед глазами тачка сворачивает в сторону, объезжая его. Майки рассеянно смотрит на дорогу, на которой оказался, сигналами заливаются автомобили, скрипят тормоза буквально в миллиметре от него. Некоторые останавливаются: люди бранятся, немногие — выходят из машин. Кто-то присаживается перед ним на корточки и щелкает пальцами перед глазами — эй, пацан, с тобой все хорошо? Нихрена, блять, не хорошо. Может, скорую вызвать? Ты что, обдолбался? Ну, теперь Майки примерно представляет, какие трипы ловила Махиру в свое время. Майки сглатывает приступ тошноты, когда поднимает голову и видит абсолютно чистое небо — даже без облаков этим октябрьским днем. Нет ни кровоточащей раны, ни Изаны рядом; совсем-совсем рядом припаркован его байк. Майки опускает взгляд ниже. У рыбки оторвана голова. Начинка растекается по асфальту, Майки видит, как вместе с ней вытекает вишня — прямо как чужое сердце. Майки поспешно поднимается на ноги, бросает скупое «извините» прежде, чем подойти к тротуару и опереться на выступ. Сумида тоже чистая, без намека на всепоглощающего паразита. Майки смотрит на свое отражение долго, за это время несчастные автомобилисты растекаются по машинам и продолжают путь. Токио все также шумит и живет своей жизнью, спрятав поглубже чужие раны. Майки снова бросает взгляд на рыбу — и его, наконец, выворачивает. *** А вы помните, что значит «эффект бабочки»? Небольшое изменение, влекущее за собой значительные последствия. Махиру и сама как эффект бабочки: вроде бы очередная незначительная человеческая жизнь, однако в истории влекущая за собой значительные последствия. Когда-то у Махиру была теория о том, что любое изменение в будущем влияет на Черный Импульс Майки. Махиру думала, что Черный Импульс подобен болезни: симптомы становятся острее по мере изменения прошлого, Такемичи напрямую влияет на Манджиро своими выходками, но Фурудэ отбросила эту теорию, когда сама узнала, что из себя представляет диссоциативное расстройство идентичности. Но если бы у Майки спросили, что это такое, он бы, не раздумывая, ответил — Шиничиро Сано. Вода — холодная, Майки надеется, что это поможет ему прийти в себя, когда он умывается, несколько раз трет лицо, жмурится так, будто хочет очнуться ото сна. Не получается: в отражении он видит даже не свое лицо, в отражении он видит собственный кошмар. И даже не в призраке дело, а в том, что сзади него виднеются силуэты всех близких людей — и у каждого оторвана голова. Изана говорит ему: «Это все твоя вина». Шиничиро вторит: «Ты никого не сможешь спасти». — Не правда, — шепчет Майки почти исступленно и, не помня себя, хватает ножницы из стаканчика с расческами Эмы. Майки не помнит себя и не отдает себе отчет в том, что делает: образы за спиной, сколько бы ты ни моргал, не испаряются, собственное отражение улыбается нахально, и у Майки, кажется, какой-то припадок. Майки в трансе? В истерике? Он с силой тянет волосы и отстригает их, криво, косо, чтобы ничего не напоминало о том, что когда-то он не смог кого-то спасти. Сила — это бремя, Майки наделен силой, Майки чуть ли не Бог этого города, но на него повесили слишком много ответственности. Махиру говорила из раза в раз: «От тебя ничего не зависит». Врешь, Махиру, от Майки в общем и целом зависит твоя жизнь. Майки замирает. Он тяжело дышит, опирается о бортик раковины, вглядываясь в чужие тусклые глаза напротив — он сжимает в руке ножницы, как оружие убийства. Лезвие опасно поблескивает в свете тусклых лампочек. Шиничиро в зеркале улыбается ему мягко, но вкупе с абсолютно пустым взглядом становится мерзко. Так смотрят на нашкодивших несмышленых котят, при этом готовя плотный мешок для их утопления. — Рано или поздно я должен был проснуться. Майки кривит губы — потому что нихуя Шиничиро не был добрым и любящим братом, как его описывали буквально все знающие его люди. Вот только, как оказалось, никто не знал его по-настоящему: адекватный человек не стал бы рассказывать детям об идеальном убийстве, адекватный взрослый не стал бы подготавливать преступную группировку специально для своего младшего брата. Дежурная улыбка Шиничиро — лишь способ расположить к себе. Он не силен физически, зато отлично умеет манипулировать окружающими. Гениальный стратег и превосходный лидер подох так глупо — от рук малолеток, боготворящих его. Майки никогда этого не говорил, но отчаяние, с которым он смотрел на Казутору в тот момент, отчасти было благодарностью. Не надо было на него так смотреть. Кто же знал, что Шиничиро поселится в нем паразитом, разъедая органы. Свернулся под ребрами предвкушающее, ожидая лучшего момента чтобы выползти наружу. Дождался, скотина. Майки понимает рационально — все это ему просто кажется. Но человеческий мозг — штука непостоянная. Мозг уверен в том, что внутри его тела живет паразит, вот он, смотрит на тебя из зеркала так любовно-нежно, практически так, как и должны смотреть старшие братья. Мозг преображает образ Шиничиро в источник всех проблем. Шиничиро Сано и Черный Импульс — одно и то же, на самом деле. — Тебя не существует, — шепчет Майки почти исступленно, пытаясь себе же внушить общую истину. — Ты мертв. Давно-давно. — Правда? — Шиничиро хохочет, заливисто так, абсолютно по-человечески. — А может быть, тебя не существует? И Шиничиро протягивает руку. Совершенно по-настоящему он хватает Майки за ворот футболки и с силой прикладывает головой о зеркало. На стекле идут трещины, остается заметная вмятина, на раковину льется что-то красное. В реальности Майки, конечно же, ударяется головой самостоятельно — да только реальность условна, симуляция постоянна, и ты здесь — всего лишь симулякр собственного сумасшествия. Майки отшатывается: на ладони капает что-то горячее и вязкое, практически такое же, чем стал Изана сегодня на водохранилище. Майки кажется, что эта субстанция поглощает его всего, Майки снова кажется, что мир вертится, что он находится в маленьком-маленьком кубике без света и кислорода, которого постоянно трясут-трясут-трясут, будто надеясь вытрясти содержимое. И Майки абсолютно дезориентирован: он падает на кафель и, будто через подушку, слышит, как зовет его Эма: — Майки, с тобой там все хорошо? Ты в ванной уже триста лет сидишь! Что ты там делаешь? Майки? Ма… . . . — …хиру! Махиру, не смей, слышишь меня?! Не смей, несмейнесмейнесмейнесмейнесмейнесмейнесмейнесмейнесмейнесмейнесмей оставлять меня одного. Двадцатишестилетний Майки падает на колени — его не держат ноги. Ощущение, будто пол под ним исчез вместе с кровавой лужей — осталось только тело. Майки неверяще смотрит на Махиру, бездыханно лежащую на полу со вскрытыми венами. У нее закрыты глаза. Создается ощущение, что она спит. Майки пачкает руки в крови, Майки дрожащими руками тянется к ее телу и обнимает — так исступленно-нежно, как не обнимал никогда. Майки зарывается носом в ее светлые спутанные волосы, пальцами сжимает испачканную в красном белоснежную блузку. Майки трясет, как при лихорадке, Майки все думает, думает, думает, как это произошло, но никак не может понять. «Серьезно не понимаешь? Ну и идиот: вспомни, ты вообще смог ей хоть что-нибудь дать за эти несчастные шесть лет?» Махиру тянула его, с упорством спасателя, со своим конченным синдромом и нахуй поломанной психикой, Махиру думала, что справится, но спасением утопающих занимаются сами утопающие. За шесть лет Махиру отдала всю себя, истратила, изрезала — все, запас человеческого кончился, колеса не помогают. Майки не умел отдавать в ответ и не умеет до сих пор. На протяжении шести лет Майки предлагал ей только виселицу — так, чтобы наверняка. Махиру воспользовалась ей. Рыбка-рыбка, и ты меня бросишь? Да, Манджиро, все от тебя бегут. Махиру тоже сбежала, хотя клялась в том, что всегда будет рядом. Клялась в полуразрушенной обители Сано, что никогда его не бросит. — Не смей оставлять меня одного, — исступленно, в чужую шею, носом повести по щеке в последний раз от отчаяния. Майки отстраняется и проводит рукой по лицу, пытаясь унять истерику — получается размазать чужую кровь. Майки вдруг вспоминает сказку, которую ему когда-то давно рассказывал Шиничиро. В этой сказке описано, как скрыть след любой смерти. Главные улики — труп и оружие. Махиру сама себе оружие. «Я же сказал, что я приду, рано или поздно. Рано или поздно я проснусь и выберусь наружу прямо из твоего живота, я проснусь и тогда конец этому миру. Конец тебе, Манджиро, ты знал? Это — точка невозврата. Теперь моя очередь вершить правосудие. Я — Бог, Майки, вокруг меня вертится весь Токио, но ты помни: Бог любит тебя и защитит. Даже после смерти. Тело — всего лишь оболочка, ты знал? Похоронная процессия не упокоит мою душу. Спасибо за белые лилии: Махиру они, кажется, тоже нравились когда-то». И Майки клинит. Майки клинит так сильно, что он не помнит себя, Майки бережно опускает ее тело, Майки даже не перешагивает лужу крови. Он возвращается на кухню. Из подставки берет нож для рубки мяса. Рыбка-рыбка, и ты меня бросишь? Хотя клялась в том, что всегда будешь рядом. Так оставайся, даже после смерти. — Помнишь, Махиру, — Майки прикрывает дверь в ванную так, будто кто-то мог зайти в самый неподходящий момент, — ты говорила, что ничего не стоишь. Ты говорила, что все так, как и должно быть. Что ты ужасный человек, отвратительный друг и конченная наркоманка. Что ты обязана страдать. Катарсис — очищение посредством страданий. Махиру слишком долго замаливала свои грехи. Майки снова опускается перед ней на колени. Майки сжимает нож. — Неправда, Махиру. Майки подносит лезвие к ее горлу. — Подожди немного, ладно? Он с силой надавливает. Удар. Еще один. Из рыбки вытекает красное. Сейчас Я Тебя Освобожу. — Видишь, Махиру? — Майки, перепачканный в чужой крови до головы, обнимает ее голову, гладит по волосам с искренней любовью — и улыбается. Улыбается ей, Махиру, так тепло и нежно, как улыбался ей двенадцать лет назад. — Ты больше не будешь страдать. *** Эта история о том, как больной человек убил больного человека. Шиничиро Сано — всего лишь образ, который сам для себя выдумал Майки. Шиничиро Сано и источник всех проблем, и Черный Импульс в одном лице. Майки открывает глаза. В ванной тихо. Тишину разбавляет неприятно журчащая вода из-под крана. Первые секунды Майки ничего не слышит — а потом раздается стук. — Майки, что ты там так долго делаешь? Он поднимается с холодного кафеля. Трещины на зеркале — вполне реальны, из разбитого лба капает кровь. — Майки, там у тебя телефон разрывается, просто жесть. Ты хоть посмотри, кто звонит. «Вот бы она заткнулась, а?» Майки поднимается на ноги. Открывает дверь. Абсолютно равнодушно, ничего не говоря, проходит мимо Эмы, пока она шокировано смотрит на кровь на полу и отрезанные пряди волос. От Майки тоже идут кровавые разводы. Майки идет на звук телефона. Со смертью Махиру все потеряло ценность. Рыбке оторвали голову, хвост и плавники, их выкинули в глубокую шахту в пределах Токио, а голову съели. Майки поднимает телефон с кухонного стола. Кровь остается и на экране. Махиру звонит.