Раскол

Когда им было по двадцать три, Махиру однажды вытащила Майки прогуляться по городу. Абсолютно безобидная прогулка: она посчитала, что относительно свежий для Токио воздух благоприятно скажется на самочувствии Майки. Он выглядел бледнее обычного, круги под глазами становились больше, и капилляры в самих глазах начинали лопаться. Дурной знак, который может повлиять на ускоренный рецидив. Это было лето, такое же жаркое, как и в их детстве, но вечером — немного прохладнее. Махиру вытащила Майки именно тогда: ей нравилось смотреть за тем, как зажигаются неоновые вывески и, хотя в это время суток в Токио было намного больше людей, она могла вытерпеть толпу, чтобы полюбоваться ночным городом. Один раз они зашли в галерею. Ну, туда, где впервые провела свою выставку Махиру, и хотя Майки сам видел процесс работы над картинами, ему было интересно посмотреть, что они будут из себя представлять в общей композиции. Он прошелся по залу: все картины были вывешены в ряд, каждая из них будто была продолжением другой. Нормальность заключается в правильной позиции: цвета где-то становились темнее, где-то их подшлифовывал неон. Майки никогда не понимал красоту, не понимал, что она из себя представляет, хотя всегда пытался казаться нормальным в своем непонимании. Ключевое слово — пытался. «Ну, я, вообще-то, гопник, такие высокие чувства чужды для таких, как я». Это было всего лишь для отвода глаз, потому что Майки мало того, что не понимал, что такое красота — он не понимал красоты в человеке. Он тогда почувствовал, что его начинает тошнить. Началось головокружение, сердце будто пыталось выпрыгнуть из груди. Ему почудилось, что его снова душит рецидив, ему чудилось, что Черный Импульс свернулся где-то под ребрами, что он шевелится, разбуженный яркими красками на полотне, и шепчет: сорви их. Уничтожь их. Уничтожь свое единственное понимание о священном. — Твои картины что-то со мной делают. — Это просто синдром Стендаля*, — ответила тогда Махиру и увела его в коридор. Там Майки стало легче — как будто кислорода стало в разы больше, как будто шепот импульса становился тише. — Такое бывает. — Что это? — Это когда искусство тронуло тебя на физическом уровне. Восхищение, которое организм воспринимает как что-то враждебное, — Махиру взяла его за руку. Они спускались по лестнице, из-за бардового махрового ковра не слышно было их шагов. — В основном люди испытывают подобное, когда смотрят на скульптуры Микеланджело и картину «Рождение Венеры» Боттичелли. Даже не знаю, хорошо ли это в твоем случае. — Значит, твои картины можно сравнить с работами Микеланджело и Боттичелли. — Не говори глупостей. Махиру посмеялась тогда, Майки подумал, что у нее очень красивая улыбка. Наверное. Ну, так бы сказали обычные люди, понимающие человеческую глубину. Майки подумал, что на ее лицо приятно смотреть, и даже шрам на щеке, оставленный им же, не так сильно выделяется. Когда смотришь на Махиру, сразу обращаешь внимание на ее глаза. Говорят, глаза — зеркало души человека. Наверное, рядом с Махиру, Майки мог бы назвать себя счастливым. Потому что, объективно — не каждый смог бы выдержать столько времени рядом с ним. Майки знал, что с ним сложно, понимал на каком-то другом уровне, почти нечеловеческом, а еще он понимал, что Махиру либо мазохистка, либо у нее синдром спасателя. Одно психологическое заболевание заменяет другое. Она только-только прекратила принимать таблетки. Майки нравилась Махиру. Майки вообще в принципе нравятся сильные люди, и Махиру — самый сильный человек на его памяти. Пускай не физически, но эта сила на каком-то другом уровне — может, она даже сравнима с силой Шиничиро. Для того, чтобы так долго находится с ним, необходимо обладать колоссальным терпением. — Кстати, Майки, — Махиру толкнула дверь из галереи, вдохнула ночной прохладный воздух. — У меня для тебя есть небольшой тест. Не волнуйся, он очень легкий. Больше развлекательный. По синдрому Стендаля, когда красота поражает на физическом уровне, хотя ты и сам если бы понимаешь человеческое, Майки осознает: она такая красивая, с распущенными волосами, в молочно-белой блузке с открытыми плечами; у нее тонкие запястья с длинными пальцами, и на ее коже больше нет следов побоев от психически нестабильного отца. Майки кивнул, но как-то отстраненно; неоновые блики мозаикой опустились на ее кожу. — Назови любимый цвет, а потом опиши его тремя прилагательными. Майки пришлось проснуться. Махиру сжала его руку, переплела пальцы, и это оказалось невероятно интимно. Майки попытался подумать, но у него не получилось. В своем коротком состоянии нормальности он хотел запомнить Махиру именно такой — красивой. Счастливой. — Желтый, — он произносит первое, что ему приходит на ум: наверное, Махиру у него ассоциируется с желтым, как цвет ее волос. — Мягкий. Светлый. Теплый. Махиру тогда улыбнулась ему. Улыбка эта была не такая, как несколько минут раньше: она была печальной. — Теперь животное. Назови любое и опиши его. — У нас что, викторина здесь? — поинтересовался Майки. — Ладно. Пусть будет собака. Преданная, глупая и сильная. — Как разнообразно, — Махиру фыркнула. — Теперь назови образ, который в твоем сознании принимает вода. Майки рассеянно оглядел улицу. Черный Импульс начал внутри него просыпаться, разбуженный эстетической культурой, он зашипел по-змеиному, обвил кости, ребра, потянулся к сердцу: впусти меня, отдайся мне, я сделаю лучше. Я все разложу по своим местам, все расставлю по полочкам, и никогда не будет того, что тебе непонятно, потому что это мы уничтожим вместе. — Водохранилище, — Майки сказал это отстраненно, но пальцы его дрожали в руках Махиру. — Оно… чистое, спокойное и… родное. Махиру наклонила голову в бок, чтобы лучше разглядеть его лицо, и Майки зацепился за цвет ее глаз и образ, чтобы не утонуть в своей непроглядной тьме. Майки, такой сильный, глава преступной группировки, тоже нуждался в ком-то сильном. — А теперь, представь: ты находишься в абсолютно белой комнате, без окон и дверей. В этой комнате нет никого и ничего: ты абсолютно один. Вокруг тебя стерильно-чистые стены, совершенно обычные, и… — Это ты сейчас психушку пытаешься описать? — Майки попытался пошутить: безобидный тестик на тип личности оказался чем-то иррациональным, настолько, что Импульс начал противно сжирать внутренности. Болезненно, с чавканьем, он не умеет кричать, поэтому действиями вопит: ВЫПУСТИ МЕНЯ. — Нет. В смысле… Какая разница, где это? — Махиру попыталась сгладить углы: она по лицу Майки могла понять, что что-то не так. — Опиши эту комнату. Где бы она ни находилась. Просто, также, тремя прилагательными. Майки задумался тогда. Майки задумался, потому что комната, в которой нет ничего, ни окон, ни дверей, очень похожа на его сознание. Когда проваливаешься в темноту и ждешь непонятно чего, когда отдаешь контроль чему-то потустороннему, когда тебя тянет на дно собственное сознание, когда ты на алтарь кладешь не просто сердце, а душу. В комнате нет ничего, как и в душе Сано Манджиро; может, есть единственный лучик света — Махиру, который тоже рано или поздно его покинет. — Одинокая, пустая и… болезненная. «ВЫПУСТИ, ВЫПУСТИ МЕНЯ, САНО МАНДЖИРО, ты же помнишь, что бог любит тебя? Помнишь, как добрый старший братец рассказывал тебе на ночь сказки, самые ужасные сказки о жизни, в которых нет ничего святого? Ты же помнишь давнее обещание, в котором старший братец завещал тебе буквально все: и группировку, и мотоцикл, и даже свою личность с букетом психических расстройств. Он — это ты, Майки. Сано Манджиро никогда не существовало». — А теперь, слушай. Они дошли до парка, и Майки сел на лавочку, и все показалось ему искусственным, будто сделанное из папье-маше — и он не посмотрел даже на лицо Махиру, он сцепил руки в замок, прерывая физический контакт и сглатывая тугой ком в горле. Зажмурился, пытаясь распутать клубок натянутых нервов. — Это тест Карла Юнга. Каждый вопрос — способ проникнуть сознанием в бессознательное. Цвет. Животное. Вода. И комната. Это все — человеческие архетипы. Каждый образ символизирует аспект человеческой жизни. Голос Махиру звучал приглушенно, будто она находилась не здесь. Перед глазами у Майки все поплыло. — Цвет — это то, как ты видишь себя. Майки назвал желтый. Майки сказал: мягкий. Светлый. Теплый. Майки криво усмехнулся, потому что понимал — он имел в виду не себя. — Животное — то, как ты видишь общество или людей, которые тебя окружают. Общество — псы. Собаки. Дикие шавки, не способные сделать и шага без своего хозяина. Майки сказал: преданные, глупые и сильные. Прямо как тогда, в 2005 году, когда у них была группировка. Сборище мальчишек, сильных, глупых мальчишек с буквально собачьей преданностью только ему, Майки, потому что Майки — сила. А сила — это бремя. — Вода — половая жизнь. Майки сказал: водохранилище, их с Махиру личное место силы, чистое, спокойное, родное. По Карлу Юнгу, конечно. — И комната — твоя смерть. Майки сказал: одинокая, пустая и болезненная. Такой будет его смерть. *** Говорят, мировые шедевры не рождаются без страданий. Никто не скажет об этом в художественных колледжах и других высших учебных заведениях, никто не скажет вам об этом на курсах живописи и в школах, пока вы, малолетние и наивные, будете с упоением раскрашивать собственные каракули. Когда вы молоды, у вас полно амбиций — открыть собственную картинную галерею, брать заказы на картины, например, чтобы их повесили в Филлипинском баре, а потом бессовестно заляпали кровью; выливать собственные эмоции на полотно, потому что не в состоянии с ними справится, а таблетки не помогают, организм прикипел к искусственно-выработанному серотонину настолько, что ему становится недостаточно. Интересный факт заключается в том, что, так или иначе, все великие деятели искусства проходили через определенные страдания, чтобы докричаться до людей — только толку от этого ноль. Когда тебя замечает общество, ты становишься всего лишь картинкой из книжки, а не человеком, который нуждается в помощи. Ни один великий деятель не был здоров, как физически, так и ментально. Моцарт страдал от почечной недостаточности. Микеланджело не мог двинуться с места из-за невыносимой боли в суставах, вызванных запущенной формой остеоартрита. Михаил Врубель пытался покончить с собой прежде, чем ему поставили диагноз «неизлечимый прогрессивный паралич». Психическое расстройство, его лечили ртутью, да только галлюцинация мертвого сына преследовала его даже после лечения. Атрофия зрительного нерва. Он работал над картинами до тех пор, пока не ослеп, и что уж тут говорить, самоубийство — единственное верное решение в его закупоренной жизни. Он специально заработал воспаление легких, чтобы больше не мучиться. Бетховен писал музыку, будучи полностью глухим. Франсиско Гойя на протяжении долгого времени травил себя, чтобы создать шедевры. В изумрудно-зеленую краску добавляют мышьяк. Белила чаще всего делают из свинца. В некоторые краски добавляют концентрат ртути. Художники часто заостряют концы кистей губами. Получается, Гойя самолично истязал себя, и при этом выставлял на обозрение свою боль. «Посмотрите, обратите на меня внимание, я умираю». Никому не было дела до чужого состояния. Закон обмена. Причинно-следственная связь. В обмен на талант Бог отберет у тебя жизнь. Махиру кажется, что она достаточно настрадалась. Махиру думает об этом, когда стоит возле своего шкафчика в школе, который полностью разукрашен красно-алеющими надписями о смерти. Они распрощались с Юзухой недавно, потому что им в разные школы, и, вообще-то, Махиру думала уже вернуться домой после учебы, посмотреть, как там отец, но сейчас четко понимает — она здесь не останется. Надписи, которые так красноречиво говорят ей убираться к черту, желательно, на тот свет, навряд ли сотрутся просто так, а еще вокруг ее шкафчика уже собрались зеваки. Кто-то фотографирует на телефон, кто-то шепчет, кто-то предполагает. Кто-то говорит: «Так ей и надо», кто-то вторит: «Свяжешься с гопниками — и не такое произойдет», кто-то выкрикивает: «Тебе крышка, Махиру!». Она задыхается. Если Бог отсылает на землю ее душу раз за разом только ради шедевров, то клала Махиру на все заповеди божие. Она так больше не может. Махиру опускает взгляд туда, куда стекает красная краска, больше похожая на кровь, и видит перепачканный клочок бумаги. Она нагибается, чтобы поднять его, разворачивает и читает записку: «Там, где все началось». Указано время. Махиру почти знает, кто это, хотя и почерк незнакомый, и ей обидно от того, что об их с Майки личном месте силы прознал посторонний человек. Ей хочется накричать на всех, разогнать зевак и, пожалуй, ударить кого-нибудь сумкой, чтобы неповадно было и чтобы снизить градус злости. Так сказать, выпустить пар. Вот только Махиру давно уже не трудный подросток, чтобы расцарапывать кому-нибудь лица. Ну да, теперь она трудный взрослый. Недалеко, в общем-то, продвинулась. Раздается звонок, школьники начинают растекаться по кабинетам, проходящие мимо учителя осматривают ее шкафчик и чинно-чопорно удаляются на свои уроки. Никто не собирается помогать, и Махиру примерно понимает, почему. Потому что Махиру давно зарекомендовала себя как трудного подростка, который навряд ли даже школу-то нормально закончит: у Махиру сложная жизнь и сложная семья, и помощь она не принимает ни в каком виде. Стоит смириться с ее существованием. А дальше — будь что будет. Бездействие, которые взрослые скрывают за наблюдением. «Как только что-то пойдет не так, мы сразу же вмешаемся» — очевидная ложь, потому что никто не вмешивался даже в ее самой первой жизни, когда она буквально кричала о помощи и показывала синяки и гематомы. Теперь Махиру не нужна помощь этих глупых взрослых. Она и сама взрослая, глупая-глупая взрослая, которая так и не отпустила прошлое, которая даже не простила болезнь отца, которая все еще цепляется за крохотный шанс выжить, хотя его, считай, уже и нет. Махиру не знает, почему, но ей так кажется — или это снова ее пессимистичные мысли. Махиру на этот раз не собирается выдраивать шкафчики, она вообще ничего не собирается делать, но она выходит из школы с каким-то давящим чувством в груди. Махиру не знает, что ей делать: если она и вправду собирается сходить на водохранилище к человеку, который, очевидно, опасен для нее, стоит ли об этом предупреждать Майки? Хоть кого-нибудь? Это было бы логично, это было бы безопасно, и Махиру действительно задумывается о том, чтобы позвонить ему. Она, в конце концов, действительно виновата. Строила из себя невесть кого, спасительницу или главную героиню культового романа, устроила истерику и теперь не знает, что делать. Смешно. Махиру просто снова пошла на поводу у своей глупости и эмоций, не смогла справиться со срывом и теперь сама же от себя страдает — будто вернулась в прошлое. Вернее, сейчас она действительно в прошлом, но пока суть не в этом. Она вытаскивает из сумки мобильник. Долго смотрит на экран: Юзуха одолжила ей зарядку, так что в ближайшее время он не выключится точно, и Махиру лихорадочно находит контакт Майки и кликает на него, открывая окошко. Она замирает: представляет, как слышит гудки в трубке, как что-то едкое ей отвечает Майки, или вовсе не отвечает, не желая с ней разговаривать, и становится как-то тошно. Скользкая, мерзкая, невыносимо болезненная тревога закрадывается под ребра, цепляется за кости и обвивает внутренние органы. Вонзается зубами в легкие, перекрывая кислород, и Махиру решает не звонить, страшась последствий. Нет, голос Майки она слышать пока не готова — и она не находит другого выхода, кроме как написать сообщение. «Кто-то зовет меня на водохранилище». Она отправляет. Невзначай пролистывает переписку, подмечая, что снова в последнее время не отвечала на его сообщения. Майки обычно пишет что-то обыденное, редко преподносит важную информацию через SMS, не считая того дня, когда Махиру вообще хотела порвать с ним все связи, но все-таки в большинстве случаев переписку начинает именно он, и его сообщений намного больше, чем сообщений Махиру. Она чувствует болезненный укол вины — тревога разрывает внутренности, и эту боль Махиру умело игнорирует, пряча телефон в карман. Будь, что будет. Махиру надеется, что он не слишком сильно злится, и сможет хотя бы ответить на ее сообщение… как раньше. А потом она извинится. Да, точно. Обязательно извинится. Мысли - сгустки крови - стекает по стенкам сознания, навязчивые и больные. Путь до водохранилища длинный, Махиру приходится ехать на метро, а потом несколько километров идти пешком, чтобы сэкономить деньги на автобусе. В конце концов, она оказывается в центре Токио, еще не проснувшимся после продолжительной ночи. Отсюда недалеко до водохранилища, куда попадает Сумида. Когда Махиру доходит, то первым делом замечает силуэт, сидящий на лавочке лицом к воде. Солнце серебрит спокойную водную гладь, сохранившую их с Юзухой вчерашнюю боль; фигура в капюшоне курит, иногда смахивая пепел в стоящее рядом мусорное ведро. Махиру приглядывается к его рукам: «преступление» и «наказание» на его коже выжжены чернильным смогом. Она не здоровается с Ханмой, и ничего не говорит, но удивительно спокойно подходит к нему ближе и садится на лавку ближе к краю — на значительном расстоянии от него. Решение все равно глупое — кто знает, где у него припрятан нож, и кто знает, насколько Ханма поехавший — но Махиру показалось, будто он только этого и ждет. Они сидят некоторое время в полном молчании: Шуджи курит, любуясь водой, и из-за капюшона и длинной челки кажется, будто у него вообще нет глаз. Махиру подмечает это изменение: раньше он всегда ходил с открытым лбом. Теперь он будто бы пытается не видеть этот мир. — Будешь? — Ханма вытаскивает из кармана джинс пачку сигарет и абсолютно обыденно протягивает ее Махиру. Как будто он не пытался прикончить ее первого августа. Махиру не отвечает. Октябрь пестрит золотом и надрывно воет холодным ветром. Затянувшееся небо тучами укрывается от предвкушения скорой расправы, предвидя вспоротые вены и вывернутые души. Ханма не дожидается ее ответа, и через пару минут прячет сигареты в карман, наблюдая, как танцуют в маленьком вихре желтые опавшие листья. — Зря, — сообщает он, делая очередную затяжку. — Так было бы проще. Махиру хочется спросить: «Проще что?», но вместо этого она спрашивает другое: — Это ты написал угрозы на шкафчике? Ханма не отвечает. Все понятно без слов, и Махиру зло стискивает зубы. Она выпила свои таблетки сегодня утром, и бушующий внутри нее гнев растворяется в аптечной кислоте. Желание свернуть Шуджи шею отходит на второй план. — Что тебе нужно? — она не дожидается его ответа, но говорит, на удивление, спокойно. — Зачем меня убил тогда? Зачем пишешь угрозы и подкидываешь дохлых птиц? Ты же помнишь, что было в прошлой реальности, так? Ханма морщится от количества вопросов, он снова делает затяжку, и так получается, что рукой закрывает половину своего лица. Махиру все надеется, что через карман школьной юбки она почувствует вибрацию телефона — Майки ответил — но этого все еще нет. Находиться рядом с Ханмой — это как добровольно нацепить на себя динамит с циферблатом. До взрыва остается несколько минут, но кто знает, какой провод ты перережешь, пытаясь спастись. Хотя, живьем сгорать для Махиру не в новинку: она помнит, как тлело ее тело. Ханма ведет себя странно. Он удивительно спокоен этим промозглым октябрьским утром: окурок в его пальцах тлеет, он тушит его о металл мусорного бака и выкидывает остатки сигареты туда же. Поднимается, пряча руки в карманы толстовки, и, не глядя на Махиру, бросает короткое: — Пошли. — Свихнулся? — вопрос риторический, Махиру и без этого знает, что он из ума выжил. — Никуда я с тобой не пойду. — Тогда не узнаешь, почему я тебя убил. — Тогда, где вероятность, что ты не повторишь это снова? — А нет никакой вероятности, — Ханма хмыкает, наконец, поворачиваясь к ней лицом, и изгибает губы в знакомом оскале. Высветленные, немного пожелтевшие от времени волосы спадают ему на лицо, но даже сквозь эти непослушные пряди Махиру замечает, что у него слишком широкие зрачки — его и без того темные глаза становятся почти черными. — Иногда приходится рисковать, Фурудэ-сан. Иначе не получишь ни наслаждений, ни знаний. Информация в наше непростое время — ценный ресурс. Позволь дать совет: не растрачивай попросту представленные возможности. Дурной знак. Ханма и так не в себе, а под наркотой — тем более. Решение отказаться от предложенных сигарет было правильным. Кто знает, что там помимо никотина. А правильное ли это решение? В горле начинает противно болеть. Махиру сглатывает, чувствует боль в носоглотке и сравнивает это с затяжной ангиной, когда на гландах образуются язвы. Лопнувшие нарывы кровоточат, во рту привкус крови и чего-то горького, а еще язвы по всему рту, так, что ни сказать ни слова, ни сглотнуть собственную ломку. Горло дерет, дерет так сильно, как никогда раньше. В прошлом некоторые художники закидывались психотропными веществами, чтобы изобразить шедевр. Было ли это страданием, или последней каплей психоза? Говорят, Сальвадор Дали покуривал опиум. Яркий лозунг: «Мне не нужны наркотики, я сам – наркотик» превратился в пустые слова. Набор букв с правильной интонацией, однако в этом нет ничего светлого и гениального. Психотропные вещества - всего лишь инструмент для человеческого сознания. Когда тебе плохо - выкури сигаретку. Можешь запить бокалом вина. Можешь сделать самокрутку и выкурить марихуану, но рано или поздно хорошее заканчивается, эйфория растворяется в ступенчато-потускневшей реальности. Останешься только ты и твоя вина. Махиру не хочет жить с виной. Но она виновата. Бесконечно виновата перед Майки, и рисуется перед Ханмой сильной девочкой, которая знает, чего хочет от жизни. Блять, нихрена она не знает. Махиру не хочет совершать очередную ошибку, но вина разъедает, противно скребется по стенкам сознания, душит, лапищами обхватывает и без того кровоточащее горло. Майки не отвечает. Махиру думает: он, наверное, злится, и винить в этой ситуации некого, кроме... ну, ее самой. Вину, кстати, можно запить алкоголем, растворить в сигаретном дыме и выпить вместе с растворимым порошком. Маленький секрет, о котором никто не узнает. Путь в никуда. Махиру колеблется. Майки все еще не отвечает на сообщение, и, если бы он написал хоть что-нибудь, Махиру повела бы себя смелее. С Майки она чувствует себя в безопасности, несмотря на то, что в их реальности именно он выступает оружием. Взрывчатым веществом, похлеще динамита, потому что у него нет шкалы отсчета времени. Махиру пытается взвесить все «за» и «против». Ханма кажется расслабленным — наверное, эффект наркоты; но Махиру слишком хорошо знает это состояние. Считай, на себе испробовала, так что бог знает, что привидится самому отпетому гопнику в дурном трипе. А что может привидится ей? — Я расскажу, что знаю, — сообщает ей Ханма, будто бы пытаясь завлечь. — Всю эту канитель со временем придумал не я, но я такая же жертва ошибки природы, как и ты. И, на самом деле, я пережил куда больше реальностей. Он вдруг щурится, подходит ближе, наклоняется близко-близко, так, что Махиру слышит резкий запах сигарет. — Ты же тоже видела раскол, да? — Ханма шепчет почти самозабвенно, смотрит на нее немигающими, широко открытыми глазами, и Махиру думает, что он точно сумасшедший. — Тогда, первого августа. И потом. Совсем недавно, да? Когда это произошло? Пару дней назад? Махиру поджимает губы. То, что она видела, не поддается никакому объяснению — ровно так же, как и способность Ханагаки возвращаться в прошлое, ровно также, как и ее способность умирать в двадцать шесть и возвращаться обратно в свое четырнадцатое лето. Bad trip тоже, как правило, объяснению не поддается. Все самое ужасное создает человек. Ханма выпрямляется, отходит от нее на пару шагов назад. Махиру тоже встает. Она все еще надеется, что Майки ей напишет, но надежда - штука скользкая. Рационально Махиру осознает: не напишет он ей.И в этом виновата только она. — Куда ты предлагаешь идти? — хмуро спрашивает она, не веря в то, что действительно собирается с Шуджи куда-то идти. Ханма пожимает плечами. — Познакомлю тебя с тем, с кем ты до этого момента не имела дел. *** Махиру чувствует себя Сюзи Салмон**. Отчасти — четырнадцатилетней наивной девочкой, которая бездумно следует за человеком, который в последствии ее убьет. Но Сюзи в действительности была ребенком, а она — уже взрослая женщина, которая просто страдает от собственной глупости. Никто в здравом уме не поверит собственному убийце. Ханма проводит ее мимо центра, выводит на небольшую улочку, где нет ни одного человека, и Махиру все больше и больше жалеет, что не подумала взять с собой хотя бы перцовку. Она пытается прислушаться хотя бы к собственной интуиции, понять, в какой момент нужно бежать, но Ханма выглядит очень, очень спокойным, и при этом сам он — как натянутая струна. Махиру не знает, что ожидать от такого психа. Они доходят до заброшенного игрового центра: его стены исписаны граффити, ярче всех выделяется рисунок безглавого ангела. Махиру вспоминает эмблемы на куртках Вальхаллы, о который ей однажды рассказал Такемичи. Вероятно, это — их база. Махиру приободряется. Она думает, что, раз уж Ханма привел ее в Вальхаллу, здесь обязательно будут Ханагаки, Чифую и Баджи. И пусть с Баджи они никогда нормально не говорили, с Чифую у них были хорошие отношения, а Такемичи… Ну, это Такемичи. В любом случае, Махиру не одна. Ее здесь не убьют на глазах у представителей Свастонов, так что она в относительной безопасности. Ей хочется нервно рассмеяться. Махиру, совсем свихнулась? О какой безопасности может идти речь, если Ханма тебя уже убивал? Вместе с тобой он подорвал добрую половину больницы, что ему мешает подорвать какую-нибудь богом забытую заброшку? Он сумасшедший. Неконтролируемый хаос. Сила, которую Кисаки потерял, ураган и шторм, который снесет все на своем пути. У сумасшествия нет цели. Ей хочется что-нибудь съязвить, когда Ханма открывает дверь и сгибается перед ней в шутовском поклоне. Что-нибудь из разряда: «А все лидеры гопников приглашают врагов в свое логово?», но в конечном счете Махиру проглатывает фразу. Из ее уст она бы звучала не так резко, как хотелось бы — и ей ничего не остается, кроме как войти внутрь. Все, пути назад нет. сама эту кашу заварила, потом не ной, что тебе все это расхлебывать. Не забывай, кто ты на самом деле Майки рассказывал ей когда-то давно, что Вальхалла — это остатки Мебиуса, поэтому их предводителем все еще считается Ханма, а еще Вальхалла специально была создана, чтобы его, Майки, убить. Точнее, чтобы убили Казутора вместе с Баджи, но у Баджи были свои мысли на этот счет. Махиру оглядывается, чтобы найти среди курящих и выпивающих гопников знакомые лица, или услышать знакомый ор Кейске, ей бы тогда было гораздо спокойнее — но она слышит только приглушенную музыку. Здесь нет даже драки, в которой пострадал Чифую. Такемичи тоже нет. — Не пытайся их найти, — Ханма будто читает ее мысли, поравнявшись с ней и окидывая взглядом свою обитель хаоса. — В этом мире Вальхалла не примет Баджи Кейске. Уж я-то постараюсь. Махиру молчит, сверлит его взглядом и кусает внутреннюю сторону щеки. Сердце ухает куда-то в пятки — она чувствует себя загнанной в ловушку, и ей это не нравится. Ханма проходит вглубь помещения, перешагивает через пустые бутылки. Гопники расходятся перед ним, освобождая дорогу, как перед королем, и кто-то кланяется ему, как Богу. Они сверлят Махиру нечитаемым взглядом. Фурудэ пытается пройти следом за Шуджи и отмахивается от густого дыма над потолком. Здесь очень прокурено и навряд ли проветривают; Вальхалла выглядит, как сборище сломленных отбросов общества, у них злые глаза, и внутри клокочет жажда мести. Махиру никогда не причисляла себя ни к одной из группировок, но она понимает: каждый из Вальхаллы знает, что она водится с непобедимым Майки. И сейчас она одна. В обители Ханмы Шуджи, человека, который ее убил. И никто не знает, что она здесь. Гениально, Махиру, твоему решению нужно поаплодировать стоя. Не злись, если снова окажешься в своем четырнадцатилетнем теле в другой реальности. Ее пока что не трогают — вероятно, потому что не последовало соответствующего приказа от Ханмы. Он чуть приподнимает занавеску, отделяющую общий зал от другого, и Махиру видит небольшой столик, за которым рубятся в карты гопники. Среди них — юноша с мелированными волосами. Когда он наклоняют шею, из-за ворота рубашки выглядывают очертания татуировки тигра. Махиру догадывается, что это Казутора. С приходом Ханмы все начинают суетиться; пока остальные убирают карты, Ханемия поднимается, обыденно пожимая руку Шуджи. Казутора мажет взглядом по Махиру, пока она наблюдает, как стремительно ретируются игроки. Она замечает барную стойку, находящуюся недалеко от стола, в неработающих холодильных шкафчиках все равно видны недавно купленные баночки с колой, пивом и энергетиками. — Так ты Фурудэ Махиру? — Ханемия заинтересованно наклоняется, чтобы разглядеть ее лицо, и только тогда Махиру переводит на него взгляд. — Вот так встреча, я уже давно хочу с тобой познакомиться! В голосе Казуторы — льстивое дружелюбие. Махиру понимает, что Ханемия хочет познакомиться с ней только потому, что она очень близка к Майки. Вероятно, он уже нарыл на нее достаточно информации и теперь пытается понять, как лучше всего ее использовать. Особенно теперь, когда Ханма не собирается принимать Баджи в Вальхаллу. Точно. Теперь паззл складывается. Почему Махиру об этом не догадалась раньше? — Ты привел меня вместо Баджи? — Махиру с Казуторы переводит взгляд на Шуджи, когда он шагает в развалку к столику и деловито плюхается на старенький диванчик. — Решил на этом сыграть в Кровавом Хэллоуине. — Ты слишком много думаешь, — Ханма кривит губы в улыбке и снова тянется в карман, за своими сигаретами. — От этого выдумываешь всякие небылицы. Ответы кроются на поверхности, Махиру, а тебе все еще не хватает сил раскрыть глаза и посмотреть себе под ноги. Хотя, этим вы с Кисаки немного похожи. Тот тоже не ищет легких путей, вон, целый план придумал на ближайшие двенадцать лет. Все у него, знаешь ли, расписано наперед. Махиру улавливает толику иронии в его словах. Ханма иронизирует над Кисаки, но говорит о нем достаточно тепло. Видимо, в нем все еще осталась привязанность к своему партнеру по преступлениям. Казутора убирает руки за спину, улыбается мягко. Он ловко перелезает через барную стойку, открыв один из неработающих холодильников, а потом оборачивается к Махиру: — Будешь что-нибудь? Махиру ошалело смотрит на него. Она в логове Вальхаллы, по совместительству — врага Свастонов, и Казутора надеется, что она будет что-то от них принимать? Ханемия, видимо, читает по ее лицу, потому что в следующий миг посмеивается — также мягко, но в его смехе Махиру способна различить тревожные нотки. — Не волнуйся, Махиру — я ведь могу звать тебя по имени, да? Вальхалла не собирается тебя убивать. Отсюда ты выйдешь в целости и невредимости. Махиру все еще молчит. Ей все еще хочется сказать какую-нибудь колкость, но мозг не генерирует нужные мысли — и она все также пристально смотрит на Казутору. Тот пожимает плечами. — Значит, будешь колу. И он отворачивается, вытаскивая две банки газировки. Тогда Махиру выдыхает — медленно, пытаясь собраться с мыслями. Она переводит взгляд на Ханму, который выпускает кружочки дыма, закинув ноги на стол, и почему-то приток новой злости вновь ударяет Махиру в голову. Возможно, это из-за того, что она снова вспомнила, кто ее убил. Кто является причиной ее очередного сумасшествия. Махиру подходит к столику и с гулким хлопком кладет ладони на поверхность. Она хмурится, сама не замечая, как взгляд становится более тяжелым, как гнев бурлит где-то под ребрами и отдает дрожью в запястьях. Ханма лениво поворачивает к ней голову. — Почему ты меня убил? Казутора как будто не слышит, о чем они говорят. Он воркует какую-то песню, выливает газировку в стаканы и что-то там химичит со льдом. Пытается красиво вставить смешные зонтики в стаканы, но те почему-то упорно вываливаются. — За что ты меня убил? Махиру не помнит, чтобы как-то переходила дорогу Шуджи — не считая битвы на первое августа, конечно. Но тогда он заслуживал быть избитым, Махиру считает, что поступила правильно — и она не может поверить, что этот тип разозлился просто из-за того, что его побила девчонка. Нет, Ханма был не из этих сопляков, у которых распирало нутро от псевдогордости, которых задеть, на самом деле, можно было проще простого. Ханма почти как Майки — любит сильных людей, и больше всего он любит драться с сильными людьми. Сколько бы он ни проигрывал Майки — вся их битва будет организована по новой. Это — личный сорт наркотиков для Ханмы. Собственное преступление с последующим наказанием. Так Достоевский брался за карты после очередного проигрыша. Это — болото не хуже карточной игры. Ханма снова кривит губы в ухмылке, и выдыхает дым от сигарет ей в лицо — Махиру щурится, от едкого дыма ее глаза начинает щипать, но она чувствует что-то знакомое в этом жесте. Как будто она недавно через это проходила. — А зачем ты воскресла? — Ханма задает ей встречный вопрос. — Зачем и я каждый раз переношусь обратно в прошлое по повелению самого Ханагаки? — слово «самого» он выделяет специально, делая голос карикатурно-смешным. — Каждый раз, когда я пытаюсь повернуть время в нужное русло, когда пытаюсь восстановить нужные декорации и судьбы, обязательно приходит какой-нибудь Ханагаки Такемичи и все ломает своим детско-непосредственным: «Хочу всех спасти». Вот придурок: когда спасаешь одного, обязательно пострадает другой. Это закон причинно-следственной связи. Или закон обмена. Чтобы получить что-то, надо обязательно лишиться чего-то другого. Ханма снова затягивается. Гнев Махиру чуть притупляется: она слышит в его словах нужную ей мысль, цепляется за нее, как за спасательный круг. — Восстановить судьбы? Вопрос кажется глупым, но Махиру специально пытается сделать так, чтобы Ханма сам ей все рассказал. Махиру про себя генерирует нужные вопросы из того, что она слышит, а еще пытается представить себе нужную картинку. Ханма протягивает руку к колоде карт. Начинает их тасовать. — В самой-самой первой реальности Тачибана Хината вместе со своим братом погибли под колесами грузовика, — рассказывает он и, словно виртуозный фокусник, вытягивает из колоды червонных даму и валета. — К их смерти причастна группировка Свастонов под командованием Сано Манджиро, — поверх красных карт — пиковый король. — Это их судьба: быть мертвыми, а судьба Майки — быть главой одной из самых опасных группировок в мире. Может, позже ему суждено сойти с ума. Тем не менее, все было предопределено. Но каким-то неведомым образом вмешался Ханагаки Такемичи, — он выступает у него бубновым тузом, — и все пошло по пизде. Изначальный сценарий разрушен. Я пытаюсь его восстановить. Он говорит очень спокойно. Тушит сигарету прямо о стол, оставляя яркий прожжённый след. К ним приходит Казутора, ставит два бокала с колой на столик и мягко похлопывает Махиру по плечу — мол, крепись. Махиру не понимает, воспринимает ли Ханемия услышанное всерьез, или просто подыгрывает. — Я тут причем? — сухо осведомляется она, разглядывая, как плавают кубики льда на поверхности пузырящейся газировки. — Не делай вид, будто не знаешь. — Я правда не знаю. — Лучше присядь, — мягко вмешивается Казутора и кивает на диванчик напротив Ханмы. — Присядь-присядь, мы тебя не съедим, а разговор у вас намечается длинный и долгий, я так смотрю. Махиру хмуро косится на него в ответ. С этой мягкой улыбкой Ханемия не кажется опасным преступником: он располагает к себе, как и положено потенциальному психопату, и Фурудэ думает, что почему-то каждый второй враг Свастонов — тот еще псих. Отчасти она понимает, почему Майки простил ему смерть Шиничиро и Баджи — друг, как-никак. Но убийца всегда останется убийцей. Можно простить Казутору, можно любить его, можно ненавидеть, но никогда не стоит забывать о том, что он сотворил. Махиру садится напротив Ханмы. Казутора услужливо пододвигает ей стакан с колой, из которого торчат трубочка и зеленый зонтик со смайликом лягушки, а потом удаляется, перемахнув обратно за стойку. Махиру обнаруживает, что Ханма наконец стягивает с головы капюшон и деловито тянется к своему стакану. Откуда тут взялся лед, если холодильники не работают? Хотя, это же игровой центр, в котором раньше подавались закуски. Наверняка в районе кухни есть работающая морозильная камера. Махиру догадывается, что Ханма не ответит на ее вопрос нормальными словами. Ханма не один раз говорил ей, что ответ на поверхности, а она просто надумывает лишнего. Это подсказка. Махиру лихорадочно соображает: Шуджи говорил про первую реальность и о том, что именно первая реальность — самая правильная из существующих. Она помешивает лед в коле, а потом решает сделать глоток. В первой реальности у нее была передозировка. Так значит, Ханма стремится воссоздать первую реальность? В чем смысл такого риска? Нет, это неправильные вопросы, Ханма не ответит на них прямо. Нужно задавать то, что непосредственно связано с ним, но при этом обтекаемо. Такие, как Ханма, никогда не дают однозначного ответа. — Почему ты помнишь? Послевкусие странное. Слишком приторное. Ханагаки Такемичи умеет переходить в любое время путем пожатия наотовской руки. Махиру возвращается каждый раз в свое четырнадцатое лето, когда умирает в двадцать шесть. Что насчет Ханмы? Какова его история? Шуджи неопределенно пожимает плечами. Ей кажется, или в его взгляде скользит неуверенность? — Я помню обрывочно. Точно помню первые реальности, в том числе и основную, потом что-то поменялось в башке. Или переключилось, не знаю, но тогда я слепо шел за Кисаки и отсекал любое проявление временной дыры. А теперь снова все вспомнил. Когда увидел раскол. Другими словами — когда Махиру его побила. — Хочу выбраться из этой дыры, — продолжает Ханма, потягивая колу через трубочку. — Вечно восемнадцать, когда тебе давно уже восьмой десяток стукнуло. Звучит как плохая сказка о бессмертии. Понимаешь, Махиру? Каждый раз возвращается в свои восемнадцать после очередного провала. Как бы это странно ни звучало — Махиру понимает. — Каждый раз ты стремишься к уже устоявшемуся порядку, и это выходит, но какой-то очередной пиздабол с синдромом спасателя все портит. Когда сдох Кисаки, я думал, что окончательно застряну в этой временной петле. Все складывалось относительно хорошо. Как в основной реальности, Майки стремился ко тьме. Похуй уже было на остальных, самое главное, что Майки идет ко дну, только это могло меня спасти. Но снова мне мешают. Мешала ты. И сейчас мешаешь. Я, кстати, думал, что мне помешает и Санзу, он же своего лидера буквально боготворит, но у него, оказывается, очень специфическое восприятие счастья. Счастье посредством боли. Боль — это жизнь. Прикинь, Харучие внатуре хочет как можно больнее сделать Майки, аргументируя это тем, что через боль мы становимся святыми? Конченный психопат, как по мне. Но хорошо помогает. — Причем тут Майки? — Майки, Майки, Майки, все упирается в Майки, — Ханма шипит, и эта странная перемена настроения нервирует Махиру: она наблюдает, как Шуджи зло, до белых костяшек, сжимает стакан в руке, и ей кажется, что стакан вот-вот лопнет. — Сам не понимаю, почему все упирается в него, но так выходит, что он — константа. Ключ к моему освобождению. Я не перенесусь обратно в свои восемнадцать после тридцати только тогда, когда Майки примет в себе Черный Импульс. Махиру хочется спросить: «Откуда ты знаешь?», но догадывается, что Ханма не знает. Это все доводы, сплошное «что, если бы», потому что, честно признаться, никто полностью не уверен, как выбраться из временной петли. Махиру подозревает, что все дело в Такемичи. Именно Такемичи не позволяет Ханме отсюда выйти. Ханма, вероятно, тоже это знает, и всеми силами пытается помешать ему исправить прошлое. Махиру вздрагивает: она жадно пьет колу из трубочки. Поспешно отодвигает от себя стакан в сторону от греха подальше. Она думает. Она все еще думает, что значит раскол, почему эти видения приходят Шуджи в том числе и как вообще так вышло, что он — третий человек, который путешествует во времени. Это же не может быть очередным сбоем системы, была причина. Если только… — Я — тот человек, который мешает достичь Майки Черного Импульса? — Да. — И тот, кто держит тебя взаперти вплоть до тридцати, так? Потому что не позволяет Майки окончательно сойти с ума. Принять в себе тьму и Черный Импульс. Ханма выкидывает из колоды две карты. Джокер бьет пикового туза. Он улыбается. Улыбка его не предвещает ничего хорошего. Махиру становится дурно. Ну, буквально: у нее перед глазами двоится стакан, расплывается чужое осунувшееся лицо, свет бьет слишком сильно и почему-то все становится острее, чем должно быть. Все превращается в боль. Махиру хватается за рубашку, в том месте, где должно быть чертово сердце, оно заходится в бешеной пульсации и отдается набатом в ее мозгу. Тук-тук. Тук-тук. И Махиру, боже, узнает это чувство. Ханма наклоняется близко-близко, буквально через весь стол. Его улыбка становится победной, она режет не хуже скальпеля, оставляет тонкие стежки на изрезанном теле. Махиру действительно кажется, что ее режут. — Я стремлюсь к своему порядку. К своей свободе, — шепчет он ей на ухо. — Тебе так не покажется, но я хочу восстановить эту реальность. Сделать так, как суждено. И ты, Махиру — всего лишь конченная наркоманка без гроша за душой. Так оставайся ей и дальше. В конце концов, это — твое предназначение. Кола. Казутора подсыпал ей что-то в колу. Конечно, Ханемия же хочет убить Майки. Уничтожить. Майки — его дьявол, его подноготная, его грехопадение. И Махиру — всего лишь инструмент. — Ты ошибаешься, Ханма, — она облизывает губы, практически видит, как ее слова приобретают форму, срываются с языка и обличаются чем-то мерзким, — судьба не предопределена. Каждый сам выбирает, как ей распорядиться. — Правда? Тогда почему Майки, прекрасно зная, что его ждет, не пытается ничего изменить? — Шуджи наклоняет голову по-птичьи и выпрямляется, отстраняясь. — Он назначил командиром третьего отряда Кисаки, а не кого-то другого. Как в той реальности. И не делай такое лицо, Махиру, мы с Кисаки все еще партнеры, забыла? Естественно, я знаю о том, что он собирается делать. Кисаки не отпустит Тачибану. Такой уж он человек. Махиру тяжело дышит — она понимает, что ей нельзя здесь оставаться и дальше. Ханма не ответил нормально на ее вопросы, от его рассказа мало, что проясняется, а цену за этот разговор Фурудэ заплатила колоссальную. Она опирается о столик — ноги подкашиваются; бросает взгляд на Казутору, натирающего бокалы. Он следит за ней удивительно внимательно. Естественно, это Ханма надоумил его так поступить. А Казутора и рад. Все, что угодно, лишь бы убить своего врага и стать героем. Героем ужасной сказки. Оказывается, не все центральные персонажи способны на доброту. — Какая же ты мразь, — тихо, одними губами шепчет Махиру, а в конце — кривит губы в усмешке. «Как же низко ты пал». Махиру не чувствует к нему ничего, кроме отвращения. — Да брось, Махиру, — Ханма говорит беспечно, снова перетасовывает карты, собрав их со стола. — Сыграем партию? Может быть, тогда я расскажу тебе, что планирую делать дальше. Ты ведь не думаешь, что система придет в норму, когда я силой восстановлю нужный порядок? Это как болезнь. Мир нужно лечить долго и скрупулезно. Эх, а так хотелось подольше понаблюдать за развернувшимся представлением!.. Махиру хочет выплюнуть: «Пошел ты», но язык заплетается. Она прилагает титанические усилия, чтобы встать ровно. Чтобы поднять голову. Чтобы посмотреть так красноречиво, чтобы Ханма понял, как она его презирает; чтобы развернуться и приподнять полог ткани, разделяющей два зала. — Впрочем, есть и другой исход. Рассказать? *** В одном Ханма точно прав. Махиру — конченная наркоманка, она так долго терпела, она так долго находилась в ремиссии, и одна капля запрещенного для зависимого человека — путь в никуда. Махиру это понимает. Махиру петляет по улицам, и вообще не знает, что ей делать. Лица у редких людей искажены в уродливой гримасе. У них глаза на затылке, лопнувшая черепная коробка, словно воздушный шарик, с тканевой консистенцией кровь; они идут кривой походкой, корпусом наклоняясь в бок, и больше смахивают на чудовищ, чем на род человеческий. Махиру облизывает пересохшие губы. Ей кажется, будто солнце печет, как летом. Она не помнит, как ушла от Ханмы, не помнит, что он говорил до этого, и не помнит, говорил ли что-нибудь Казутора. Интересно, стыдно ли ему? Навряд ли. Такие, как он, обычно не испытывают стыда, пока не окажутся буквально на месте жертвы. Возможно, его не стоит винить, потому что Махиру не знает тонкостей, но… …в том, что она снова подсядет на иглу, будет виноват он. Нет, надо сосредоточиться. Надо понять, что делать. Махиру накрывает дурной трип, ее бросает то в жар, то в холод, все перекрывается горечью, потому что уж она-то знает, что на больную голову не следует курить травку — привидится всякое. Вот, оно уже привиделось, и это точно не раскол. Махиру ведет из стороны в сторону, она лихорадочно пытается в кучу собрать мозги, понять, что происходит, но не получается. Ей нужна помощь. К кому ей идти? Юзуха. Точно. Махиру кажется, будто у нее изнутри гноятся легкие. Пухнут, кровят, сворачиваются в трубочку, легкие протыкают ребра, из костяной клетки вот-вот вырвется ее чернильная тьма. Махиру не помнит себя, она цепляется лишь за одну мысль — Юзуха может помочь, она же всегда помогала, поможет и в третьей реальности, да? Обязательно поможет. Они же подруги. Махиру не помнит, как она оказывается у дома Шибы. Она переваливается через забор, шаткой походкой доползает до знакомого окна. Дергает раз — не поддается. Дергает второй. В конце концов, она решает разбить окно. Она стучит кулаком. Стучит с силой. А потом несколько раз ударяет. Слышится треск. Стекло царапает ладони. Красная кровь сгущается, она превращается в чернила, густой смесью капает на землю, растекается, бурлит и пенится. В какой-то момент Махиру видит, как на этой жиже раскрывается глаз, но она быстро об этом забывает. Махиру залезает на подоконник, царапая коленки в кровь. — Юзуха? — она не слышит свой голос, она слышит что-то утробное. Чудовищное и мерзкое. — Ты здесь? Мне нужна помощь. Пожалуйста. Она толкает дверь из ее комнаты и ЮЗУХА ГОВОРИЛА НЕ ВЫХОДИТЬ ИЗ КОМНАТЫ, она плетется по дорогому паркету, опирается ладонями о стены. Оставляет на них кровавые следы. Где-то недалеко шумит телек. Кто-то находится в доме. Махиру не обращает внимания. Она доходит до кухни. На глаза попадается чайник. Хочется пить. Махиру пытается взять его руками, но ладони склизкие от крови, мокрые, она роняет его на пол и тот катится с гулким звуком, расплескав всю жидкость. Теперь все кажется Махиру слишком приглушенным, будто через подушку. Что у нее с ушами? Комната вращается. Перевернутый кубик Рубика. Шар со снегом, который потряс маленький ребенок, только снега здесь нет; Махиру с трудом удерживается на ногах и приваливается обратно к стене, на которой остаются отпечатки ее ладоней. Махиру почему-то с интересом их рассматривает, прежде, чем оборачивается. Махиру встречается с чужим тяжелым взглядом. Морщинка на лбу, искаженный в злости рот, дикий, просто бешеный взгляд. Юзуха говорила ей ни в коем случае не натыкаться на Тайджу, потому что он может убить. Тайджу. Он перед ней. Стоит, выпрямив спину, он больше нее в два раза, и в руке он сжимает биту. Вероятно, услышал шум из комнаты Юзухи, а потом из кухни. Махиру сама виновата — пробралась в чужой дом. — Как ты смеешь грабить мой дом? Он подумал, что она воровка? Ха, как смешно. Махиру кривится в идиотской улыбке, отлипает от стены, чтобы все объяснить, но в следующий момент чувствует, как начинает гореть щека. Ее с силой передергивает, она снова чуть не падает на пол, но все-таки опирается о столешницу на кухне. Тайджу ей врезал. Очевидно, в принципе. Махиру наблюдает, как падают капли крови из разбитого носа, пока на голову не обрушивается очередной удар. — Наверняка кто-то из группировок подослал, да? Второй удар. Махиру падает на пол, глаза заливает что-то горячее. Она еле различает сквозь слипшиеся ресницы биту Тайджу — такую же окровавленную. Это ее кровь. — Подумали, что я не трону девушку? Во дебилы. Но ты, видимо, не умнее, раз думала, что сможешь проскочить незамеченной. Тайджу наступает ей на горло, давит, давит, давит, Махиру не хватает воздуха, и вместо его лица видит черные дыры. Вздернутый на виселице Млечный Путь. Ее бездна, которую расхерачил собственный отец. Воздуха нет. Махиру видит, как он замахивается битой, готовый нанести последний удар, и Махиру знает — от такого она точно не выживет. Ну, Ханме будет проще. Он же так хотел, чтобы она сдохла от передоза. Махиру отсчитывает секунды — и в следующий момент Тайджу замирает. За его спиной — шевеление. Махиру замечает, что Юзуха непрерывно замахивается ножом. Что она делает? Лезвие мягко входит в чужое тело, но она резко выдергивает его. Раз за разом. Один, два, три. Кровь теперь капает не ее. Это чужая кровь. Кровь Тайджу. — Тебе меня мало, ты и на мою подругу решил накинуться?! — Юзуха кричит, буквально орет, и это единственное, что смогла различить Махиру. Нога Тайджу начинает давить слабее, и Махиру хватает сил, чтобы откинуть ее в сторону и отползти подальше, почти под столик. Тайджу оборачивается. Он закрывает рану рукой, но она не одна, их слишком много, а вот Юзуха не прекращает нападать. Нож попадает прямо в глаз. Лезвие входит мягко, как в масло. Тайджу воет, он складывается пополам и хочет врезать и Юзухе, но промахивается — она уклоняется достаточно ловко. Тайджу спотыкается о ноги Махиру и падает на пол. И тогда Юзуха срывается. Раз, два, три. Нож вонзается в плоть раз за разом, Махиру концентрируется лишь на том с какой очередностью Юзуха наносит колотые удары своему брату. Раз, два, три. Она склоняется над ним, она что-то вопит, что-то о том, что скоро все закончится, что скоро и она освободится, что с нее хватит этого ада, но голос ее срывается. Карамельные волосы закрывают лицо, кончики уже окрасились в красный. Раз. Два. Три. И только тогда Махиру начинает понимать, что вообще, блять, происходит. Юзуха убивает Тайджу. Как в одной из реальностей. Убивает из-за нее. Что. Что происходит? Это все — всего лишь недопонимание, и при этом вина Махиру, потому что не стоило врываться в чужой дом. Махиру смотрит за тем, как Юзуха убивает собственного брата, и думает, что она окончательно все похерила. Пропустила сквозь пальцы. Возомнила себя невесть кем, спасительницей, как Такемичи, но никого не спасла в конечном итоге. Даже себя. *** Когда Юзуха успокаивается, не остается ничего, кроме сгущающейся тишины. Махиру тошнит, но ее никак не может вырвать, она сидит под столом и глотает собственные слезы бессилия. В глазах проясняется. Паззлы складываются в голове сами. Юзуха тяжело дышит. Она смотрит на тело своего брата нечитаемым взглядом, а потом, будто осознав, что натворила, вскакивает, но практически сразу поскальзывается в луже крови. Она пытается отползти — со звоном падает нож на пол. Юзуха, растрепанная, вся в крови, закрывает ладонями рот, чтобы не закричать. На ее глаза наворачиваются слезы. Этого не может быть. Махиру думает: это не должно было произойти, так не должно было быть, этого не было в других реальностях. Или она ошибается? В какой-то определенно было. В той самой, где Майки в очередной раз сожрал Черный Импульс, в которой Тайджу якобы убил Хаккай. Вот только факт остается фактом: Юзуха, такая сломленная, но такая боевая, отчаянно державшаяся за жизнь, не должна была убивать ни в одной из известных реальностей. Махиру сглатывает ком. Махиру понимает, что причина убийства — она. Тайджу подумал наверняка, что она шпион какой-то группировки, а Юзуха подумала, что он просто измывался над ней также, как и над сестрой. Недопонимание, которое привело к фатальной ошибке. Махиру проебалась. В очередной блядский раз. В горле пересохло. Махиру тошнит, а еще у нее раскалывается голова, она чувствует, как по венам ядом, вирусом, инородным паразитом протекает ее зависимость — но она упорно подползает ближе к Юзухе, у которой от истерики дрожат плечи. — Я не хотела, — шепчет Шиба почти самозабвенно — и не сводит взгляда с трупа. — Я не хотела. Я так испугалась, что он что-то сделает с тобой, я думала, что он тебя убьет, и уж лучше это буду я, чем… я, я правда не… Последнее предложение тонет в рыданиях. У Махиру дрожат руки, они не то в собственной крови, не то в чужой, но она осторожно притягивает к себе подругу, кладет ее голову себе на плечо и гладит по волосам. Немного механически, она опускает другую руку Шибе на лопатки и еле сдерживается, чтобы не зареветь самой. /Махиру не узнает, но именно так в последний раз обнимала Юзуху Шибу ее мать/ Юзуха ревет ей куда-то в плечо, обнимает крепко-крепко, держится за нее, пытаясь спастись, и в ее слезах — не только пережитая катастрофа: в ее слезах вся ее блядская жизнь. От тирании брата и до ответственности, которая взвалилась на нее со смертью матери, от недостатка родительской любви до жалости к себе, и Махиру не тот человек, который может ее осуждать. Юзуха содрогается в рыданиях, не понимая, почему так сильно хочет доверять девочке, с которой знакома всего лишь день, а Махиру думает: что ей, блять, делать дальше. Константа. Возвращающийся ход истории, к которому так стремится Ханма. Глава «Черных Драконов» мертв. И у Махиру на уме только один человек, с которым можно посоветоваться, что делать дальше. Когда Юзуха приходит в себя, они останавливают кровотечение на всех ранах Махиру. Юзуха перебинтовывает ей разбитую голову на скорую руку, и Фурудэ уверяет ее, что с ней все в порядке. Она отправляет Шибу в ванную. Им очень повезло с тем, что Хаккай сегодня тусит с Мицуей. Махиру выходит из кухни, чтобы лишний раз не видеть труп, и вытаскивает из кармана телефон. Она замечает, как сильно трясутся ее руки, как на клавиатуру капают крупные капли ее слез. Махиру так плохо сейчас, как никогда не было раньше — и это не из-за убитого человека. Ханма был прав. Махиру — наркоманка, и место ей под колесами поезда. Сама расплачивайся за свою наивность, Фурудэ. Твоя ошибка стала фатальной, вместо того, чтобы сохранить чужую адекватность, ты все похерила. Махиру рассорилась с Майки — единственным человеком, который способен ее спасти — и при этом прямо сейчас ожидает его помощи. Дура. Махиру шмыгает носом, ее трясет, и она очень рада, что сейчас ее не видит Юзуха. Махиру набирает нужный номер и подносит мобильник к уху. Пожалуйста, ответь. Пожалуйста, ответь, я не могу, я так больше не могу. Гудок. Второй. Третий. Махиру собирается сбросить трубку, когда он отвечает. — Где ты. Это не вопрос и не утверждение. Голос Майки ровный, спокойный, но абсолютно бесцветный, и Махиру, черт возьми, узнает этот голос, эту интонацию, это тотальное равнодушие, этот язык, каждое движение губ — и ее прорывает. Махиру не может сказать в трубку ни слова, хотя прекрасно представляет, какой сейчас Майки, прекрасно понимает, что и ему сейчас нужна ее помощь — а Махиру, как обычно, все проебала. У Махиру нет ресурса. Она закрывает рот рукой, практически также, как и Юзуха, и от слез раненую ладонь начинает жечь. Майки не сбрасывает трубку, он терпеливо молчит некоторое время прежде, чем таким же ровным голосом повторяет: — Где ты. Махиру выдавливает из себя адрес — и не узнает собственный голос. Пауза от Майки чувствуется как удар. — Никуда не уходи. Я сейчас приеду. Махиру не отвечает — и сбрасывает трубку. Махиру прячет лицо в коленях, обхватывает их руками, пытается казаться намного меньше, спрятаться от всего, что произошло за этот день. Махиру пытается справиться с собственным бессилием и своей зависимостью, потому что даже в этой ситуации ей очень, очень хочется что-то себе вколоть. Махиру — наркоманка. Казутора сам влил ей смерть в глотку. Юзуха, которая выйдет через несколько минут из ванной, не подойдет к ней, чтобы обнять. Она тихо закроет дверь с другой стороны, потому что отчего-то знает — Махиру всегда хочет казаться сильной. Юзуха никогда не узнает, откуда возьмется это знание. Эта реальность больше никогда не станет нормальной. Ни Юзуха, ни Махиру не увидят, как раскалывается небо у них над головами.