Раскол

Махиру склоняется над унитазом — и ей чудится, будто она выблёвывает собственные органы. Из горла — мерзкое, вязкое, крупными комьями, как будто куски легких или длинные полоски гланд — Махиру не понимает, что это, пока заходится в приступе. Иронично, что сзади нее — Майки, не иронично держит ее волосы, чтобы не мешались. Иронично, но Махиру потянуло блевать, когда она увидела его. Махиру вдыхает, когда отлипает от толчка, и смотрит в потолок, на вроде бы как белесые блики от искусственного света — перед глазами они неестественно мелькают радугой, красно-желтыми пятнами, когда зажмуриваешь веки. — Пей, — голос Майки совсем-совсем рядом, сам он поддерживает под спину и подносит к губам стакан воды. — Просто делай то, что я скажу. Махиру бездумно обхватывает стакан, послушно осушает глоток за глотком. Вода странная на вкус, соленая, и от этого тянет блевать еще сильнее. — Чем тебя накачали? — Майки спрашивает, Махиру хочет сказать, что она сама приняла. В принципе, не соврет: но рот она открывает только для того, чтобы вновь спустить в унитаз содержимое желудка. Махиру пытается прийти в себя и хлопает ресницами, но ей чудится, будто она плывет по комнате. Майки смачивает полотенце в воде и стирает кровь Тайджу с ее лица. Махиру на него наконец переводит взгляд. Это не Майки. Не он. Этот Майки какой-то не такой, похожий на прошлого, но все-таки не совсем; у него короткие волосы, подстриженные криво, настолько, что торчат пряди, и взгляд полупустой, темный, как будто хранящий в себе вселенскую суть; темный космос, Черная Дыра в ее стене, которую так безбожно сорвал отец. У Майки серьезное лицо — предельно, настолько, что сводит скулы и немеют мышцы, и сам он какой-то до невозможности напряженный, Махиру чувствует это подушечками пальцев. Махиру смотрит на него искоса, пока он смешивает соль с водой. — Что произошло? — Махиру фибрами души чувствует: что-то не то, что-то совсем не то, хоть стой, хоть падай, и это «не то» — не игры со спичками, тут самый настоящий пожар. — Что произошло? — Майки повторяет ее слова эхом, но лицо его непроницаемое, и движения уверенные, как будто он знает, что делает. — В кухне валяется труп Тайджу, а тебя, вероятно, чем-то накачали. Это я должен спрашивать, что произошло. Махиру опускает взгляд. Картинками перед глазами — Юзуха с точностью вонзает нож прямо в грудную клетку своего брата. И еще. И еще. И еще. Разделочный нож — самый острый; Юзуха не в себе, а по всему коридору — отпечатки изодранных ладоней. Махиру смутно припоминает, что она выбила окно в ее комнате. Тайджу — мясо. Главное блюдо на праздничном застолье. — Это… длинная история. — Я все равно не собираюсь разбираться с этим сейчас. Сказал, как отрезал — от голоса Майки она вздрагивает. И снова давится приступом. Ноги начинают ныть от того, что она так долго сидит на коленях, тошнота проходит, но перед глазами все еще вертится забавной детской каруселью причинно-следственная связь. Махиру с трудом поднимается — ей помогает Майки — чтобы промыть рот. Махиру сплевывает воду, и ей чудится, будто вода красная. Трипануло знатно. Махиру снова зажмуривается, считает секунды возникшей тишины, пытается успокоить бешено колотящееся сердце простейшей истиной о том, что это всего лишь приход, оставшийся в черепной коробке, но набатом повторяется другая истина. О том, что это все может закончится, если она просто примет еще одну дозу. Одна доза. Таблетка, укол. Втереть в десны, засунуть под язык, словно лезвие, или вдохнуть белый порошок. Что угодно — все помогает. — Тебе нужно полежать, — Майки выводит ее из ванной, держит за плечи — такая он, конечно, копия Шиничиро на минималках. — Ни о чем не беспокойся. Я все сделаю сам. Махиру резко тормозит. Бездумно качает головой, как маленькая девочка: — Нет-нет-нет. Это моя вина, это я все устроила, и я позвонила тебе. Я должна быть рядом с Юзухой. Я сама должна нести за это ответственность, а не она. — Я не говорил ни о какой ответственности, — в голосе Майки слышатся нотки раздражения. — Просто дай мне все сделать самому. Я знаю, что нужно делать. — Зато я не знаю. — Тебе и не нужно знать. — Я не знаю, ничего не знаю! Не страшно, когда ломается слабый человек. Страшно, когда ломаются сильные: Махиру может поклясться, что слышала особый треск, когда Майки разбивался прямо у нее на глазах, могла поклясться, что самолично склеивала разбитые части, полировала, чистила и красила, создавая новое, но не учла она единственное — то, что она сама может сломаться. Махиру думала, что справится, что ошибка Ханагаки — только его ошибка, думала, что они с Майки достаточно близки, чтобы работать вместе, но вместо того, чтобы все обсудить, она пошла на поводу у своих чувств и у своей истерики, прислушалась к прошлой «себе»; совершила фатальную ошибку, и десяток лет ремиссии — коту под хвост. Махиру сорвалась, теперь дни придется отсчитывать по новой. Но и посравнению с миром, эта проблема — локальная, не требующая особых затрат. Махиру не знает, что ей делать с этой новой реальностью, с разбитой вселенной, с Ханмой; не знает, что делать с собой. Все становится сложным и бессмысленным, как и ее существование. Ханма говорил, что хочет вернуть первую реальность, и у него это вполне получается: Махиру чувствует себя выпотрошенной, как когда-то давно. Все, это конец, плохой финал. У нее больше нет права делать что-то с этим миром, Махиру кончилась, как человек. Она думает, что противна и отвратительна Майки, но тот стоит спокойно, и смотрит на нее внимательно, вкрадчиво. Он ничего не говорит, и Махиру рада, что он молчит; молчит и просто смотрит, как она глотает слезы, потому что слова утешения были бы не к месту. Махиру не нужно жалеть, да и Майки ее не жалел никогда. — Махиру, — спустя долгие минуты его голос рикошетит от кафельной плитки до натяжного потолка, скрывается где-то за занавесками, в безночном городе. — Тебе не нужно знать решение каждой проблемы, не нужно взваливать на себя слишком много. Людям свойственно ошибаться, — он тянет к ней руку, заправляет за ухо пряди волос в совершенно невинном жесте. — Я знаю, что ты хочешь спасти меня больше, чем что-либо еще. Спасибо тебе. Но теперь тебе пора отдохнуть: дай мне спасти тебя. Махиру будто не слышит его слов. Все буквы, звуки, составленные предложения проходят сквозь ее сознание, оставаясь всего лишь набором, зашифрованным посланием, но ничего больше. Она неопределённо машет головой, но не может вымолвить ни слова. — Хорошо, ты можешь смотреть за тем, что я буду делать, — тут должен быть снисходительный, усталый вздох, но Майки даже не думает об этом. — Но при одном условии: ты будешь делать то, что скажу я. Идет? Махиру молчит. — Идет? — Майки повторяет напористей, и, уловив еле заметный кивок, кивает сам. — Хорошо. Когда он отворачивается, Махиру давит кривую улыбочку. Интересно, как он на этот раз будет справляться, если в прошлом сам же буквально все похерил. Ох, точно. Похоже, они действительно поменялись местами. Теперь очередь Махиру страдать. Что ж. В кухне Юзуха сидит на табуретке и сверлит взглядом тело — она как будто ожидает, что Тайджу просто притворяется, вот-вот он встанет, и ее кошмар вновь пойдет своим чередом. Юзуха отвлекается только тогда, когда Майки проходит мимо нее: Шиба наблюдает, как он взглядом критика осматривает тело, как он носком обуви поворачивает его голову, открыв колотую рану на шее. Махиру понятия не имеет, что он собирается делать. Майки о чем-то думает и вытаскивает из кармана мобильник. — Что ты делаешь? — Собираюсь звонить Санзу. — Санзу-то зачем? — ладно, справедливости ради, Махиру удивлена. Санзу-то тут причем? Конченный шизофреник, от него пользы не больше, чем с кота молока — но Майки так не думает. — Ты просто его не знаешь. Он псих и конч, но нет собаки вернее, чем он. Такие, как Санзу, прекрасно знают, как совершить идеальное преступление, избавившись от улик. Он поможет уничтожить тело, — он вдруг переводит взгляд на Юзуху. — Если она, конечно, хочет этого. — Я думала прийти в полицию с повинной, — шепчет Юзуха. — Но как же будет Хаккай?.. Точно, Хаккай. Юзуха души в нем не чает: в общем-то, жизнь свою она посвятила своему младшему брату, и держалась только благодаря мысли о нем. Хаккай — единственное, что есть у Юзухи после смерти матери, и Махиру догадывается, что она не захочет с ним расставаться. Каким бы правильным и логичным ни было решение явки с повинной — никто не хочет страдать в этом мире. Юзуха тоже. Натерпелась уже. — В сейфе брата есть деньги, — говорит Шиба, и голос ее становится уверенней. — Ты можешь забрать все, что хочешь: только помоги спрятать тело. И… не говори брату. — Мне не нужны деньги, — Майки говорит холодно и четко, Махиру даже не узнает его голос. — Но я не скажу Хаккаю. Он ничего не узнает от меня, но при одном условии. Откуда в Майки такая жажда контроля? Почему Майки собирается прислушаться к Санзу, а не к здравому смыслу? Что-то не то. Так не должно быть. — Слушай, что тебе нужно сделать, — Майки ненадолго задумывается. — Были ли у Тайджу приближенные в группировке? — Да. — Подозреваю, что после его исчезновения бразды правления они возьмут на себя, — Майки деловито присаживается прямо на стол, напротив Юзухи. — Ты не должна уходить из Черных Драконов. Делай то, чем занималась раньше: собирай деньги с проигравших в потасовках, распределяй бюджет, веди свои обычные дела. Но докладывать все в том числе будешь и мне. Станешь шпионом, так, чтобы я мог держать Драконов при себе, чтобы новому руководству только казалось, что вся власть находится в их руках. Мне нужно, чтобы ты докладывала даже самые незначительные решения нового главы, и в случае чего — смогла бы перетянуть весы в пользу Свастонов. Вне зависимости от того, как ты это сделаешь — люди должны поверить в то, что Тайджу не умер, а просто исчез. Испарился. Бросил их — как угодно, можешь сочинить любую легенду. Юзуха кивает. Махиру проглатывает слова, застрявшие в глотке. — Учитывай, что никто не должен знать, что ты теперь — часть Тосвы. Даже твой брат и Мицуя. Надеюсь, не стоит рассказывать, почему стоит сохранить секрет об убийстве? Юзуха мотает головой. — Что будет, если они догадаются? — Это будет твоя проблема. Значит, ты хуево выполнила мои указания. Если все сделаешь хорошо — никто ничего не узнает, и… — Что за бред, Майки! — Махиру хочет закричать, но из глотки вырывается хрип. — Что это такое? Использовать Юзуху и сделать из нее предателя? Скрыть преступление? Ты хоть понимаешь, что говоришь? — А ты, Махиру? — Майки переводит на нее взгляд — в нем клубится тьма, под ребрами просыпается свернувшийся в клубок Черный Импульс. — Понимаешь, что будет, если ее посадят в колонию? Что будет, когда Хаккай узнает об убийстве? Для нее это единственный выход. Я же сказал: я знаю, что делаю. И сделаю это правильно. — Махиру, — Юзуха оборачивается к ней, и смотрит твердо. — Я знаю, на что соглашаюсь. Я убила Тайджу и это только моя проблема. Пожалуйста, дай мне решить это все самой. Махиру в шоке. Бред. Это какой-то бред. Плохо написанный сценарий, разыгранный спектакль, о котором ее не предупредили, ТАК НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. Это неправильно. Махиру молчит, не понимая, что вообще говорить; Майки набирает нужный номер и ждет, когда пройдут длинные гудки. *** Говоря честно: Махиру не просто в шоке. Махиру в ауте. Сейчас, за дверью, ограждающей коридор и ванную комнату, происходит нечто низменное, мерзкое и неправильное. Санзу Харучиё, псих проклятый, не видел другого выхода, кроме расчленения тела, и Юзуха благополучно, даже не поведя глазом, нашла в гараже бензопилу. Естественно, наблюдать за этим действием Махиру никто не пустил. Четырнадцатилетние подростки расчленяют тело взрослого человека в ванной, пока они с Шибой оттирают коридор и кухню от следов крови. Ну, как они: в основном всем занимается Юзуха, потому что Махиру снова ловит приступ и дереализацию. Махиру держит в руках тряпку и чувствует, как пропитываются бинты на ладонях кровью. Махиру слишком сильно концентрируется на дыхании — вдох-выдох — и ей чудится, что если она не будет считать каждый вдох, то непременно задохнется от недостатка кислорода. Бред. Это все — бред. Почему степень неправильности понимает только она? Санзу сказал быть внимательнее с плинтусами, потому что между ними и плиткой может скапливаться кровь, и если каким-то образом следователи придут в дом Шибы, они обязательно это заметят. Кровь не оттереть до конца, под ультрафиолетом все равно будут видны пятна, и тогда у Юзухи не останется и шанса. Махиру уже полчаса оттирает одно место на стене. Она думает, почему все так обернулось. Неужели из-за нее? Точно. Вообразила невесть что, как Такемичи, как будто она способна в одиночку спасти Майки, как будто она одна из всего своего окружения — самая умная. «Я знаю, что делать» превращается в унизительное: «Я не знаю, что натворила». Глупая-глупая Махиру похерила все, что можно. Там, за стенкой, под рев бензоилы четырнадцатилетние подростки расчленяют тело своего врага. Этим же занимался Майки в брахмовской версии. Точно. От осознания Махиру будто током ударяет: брахмовская версия — Черный Импульс во всей своей красе: от расчлененного на глазах тела ему не будет лучше, и маниакальная мысль заседает в башке, жужжит роем пчел, пчелы жалят кожу, кусают и едят, пока не поселяются под ребрами смутной тревогой. Тело способно только смердеть, потому что в Махиру не осталось ничего святого. У Махиру снова приступ — не то снова трипануло, не то на фоне травмирующих событий, и она не помнит, как подходит к двери в ванную. Она опускает взгляд. Через щель в коридор стекает вязкая кровь. — Майки? Махиру зовет сначала тихо, стучится не очень громко, и на фоне рева бензопилы ее голос совсем незаметен. — Майки. Махиру стучится сильнее, напористей. Рев бензопилы — как крики агонии; Тайджу, наблюдающий за ними с небес, наверное, вне себя от ярости, взревел бы также, как задыхается приступом электрическое оружие. От бульканья мотора становится тревожно до дрожи в коленках, и Махиру повторяет снова и снова: Это моя вина. Это все сделала я. Брахмовская версия Майки — Черный Импульс во всей красе — ее рук дело; Махиру должна была понять, что что-то не так, когда впервые увидела Майки с таким жестоким и злым взглядом, проклинающим весь этот мир, но державшим необузданное сумасшествие в себе. Махиру теперь — триггер; рождение Черного Импульса, смерть Манджиро Сано.

Благими намерениями выстлана дорога в ад. Жаль, что ты только сейчас это поняла.

Махиру обнаруживает себя без устали стучащей в дверь ванной, у нее уже разбиты костяшки и ноют руки, она ударяет ногами и как будто бы пытается выбить дверь. Рев бензопилы становится тише, но от необдуманного поступка ее спасает Юзуха: она дергает Махиру за плечи на себя и тянет за руку, и от неожиданности и потери ориентации Махиру падает на пол. Юзуха опускается рядом на колени и обнимает за плечи, заглядывает в глаза: — Махиру, все хорошо, слышишь? Все будет хорошо. Скоро все закончится, ты только потерпи немного, ладно? У Махиру глаза синие-синие, как небо над головой, как темное полотно, усеянное звездами: Млечный Путь, вздёрнутый на виселице, больной и умирающий, зараженный чумой, самый настоящий вирус в организме — сожрет защитные клетки, чтобы вылезти на коже язвами, чтобы лопнуть от одного прикосновения, чтобы заразить собой всю систему и проделать в теле решето. Лопнувшие язвы, сочащиеся гноем, как лопнувшие капилляры в синих глазах: все это — нездорово, и никакое лекарство тут не поможет. Привязанная к кометам планета хочет, чтобы ее четвертовали. Раскол — и есть болезнь, люди — разносчики инфекции. Махиру думает об этом, когда Юзуха усаживает ее за стол, и под ладонями уже нет кровавых разводов. Махиру бесцельно бросает взгляд на поверхность, пытаясь контролировать дыхание, и безучастно спрашивает, заметив исписанные листы: — Что это? — Я придумала, что сказать Драконам, — отвечает Юзуха, копаясь в аптечке, она крошит ударную дозу успокоительного в чай, но Махиру этого не заметит. — Тайджу был очень набожный, он был буквально помешан на католической церкви и раз в год посещал такую в Токио. Я подделала его почерк и от его лица написала, что он якобы осознал все свои грехи и ушел в уединении молиться о спасении грешников. Я читала, что так часто делали в христианстве. — Ты подделывала его почерк?.. — Приходилось подделывать подпись, чтобы расписываться за счета и в других ценных бумагах. В основном, когда собирала деньги с клиентов. Махиру не знает, что сказать. *** Чтобы побег Тайджу в уединение выглядел как можно более реальным, расчлененное туловище поместили в его чемодан. Сверху Юзуха накинула пару вещей: рубашки, брюки, галстуки. Руки, ноги и голову распределили по двум сумкам, предварительно тоже завернув их в одежду. Паспорт и другие документы Майки взял с собой. Махиру наблюдает, сидя на улице, как сгружает в тачку Санзу все эти сумки, и голова у нее удивительно пустая. Она выдыхает облачко пара. Вообще-то, Харучиё не горит желанием брать ее с собой («Майки, очнись, посмотри на нее, она явно не в себе. Она все испортит»), но Манджиро решает, что лучше не оставлять Фурудэ без присмотра. Когда он захлопывает багажник, к Махиру осторожно подходит Юзуха, помогая подняться. Они садятся на заднее сиденье. Майки хлопает дверью на переднем, Санзу поворачивает ключ зажигания. — Откуда в твоем возрасте тачка? — решает спросить Юзуха, когда Харучиё выруливает со двора. — Это не моя, — сквозь маску голос Санзу звучит гулко. — Это старшего брата. Я просто ее одолжил. Махиру не слушает его — а зря. Информация все-таки интересная. Махиру наблюдает, как пестрит ночной Токио за окном машины, и поверить не может в то, что прямо сейчас они едут избавляться от тела. Они едут по той же дороге, по которой когда-то на мотоцикле рассекал Майки, едут по той же дороге, по которой проезжают другие люди на других машинах, и никто из миллиона местных жителей не знает, какой грязный секретик они держат в багажнике. У Махиру ломка и лихорадка — Юзуха осведомляет Майки об этом, когда замечает, как ее трясет. Шиба печально качает головой, касаясь тыльной стороной ладони ее лба. Они молчат ровно до того момента, пока не выезжают из города. Тогда Махиру как будто бы просыпается. Шумный ночной город сменяется тихой лесопосадкой и пустынной трассой — хорошо, что хоть путь освещен. Махиру моргает, пытаясь прийти в себя, и какая-то оставшаяся ее адекватная часть решает спросить: — Куда мы едем? — В шахты, — вместо Санзу отвечает Майки — также глухо, не поворачивая головы. — Это единственный способ тихо избавиться от тела. — То есть? — Мой брат в детстве рассказывал о способе идеального преступления, — Майки отвечает не сразу — он отворачивает голову, задумчиво глядя в сгущающий темный лес. — Просто байка, чтобы напугать меня и Баджи. Идеальное преступление — отсутствие оружия убийства и тела. Рядом с Токио есть закрытые шахты, куда уже никто не приходит: они глубокие и узкие, и даже если специалисты будут там искать, навряд ли смогут обойтись без жертв. Никому в голову не придет лезть в шахты, которые вот-вот могут стать могилой для человека. Поэтому, мы скинем туда тело и оружие. Махиру решает не спрашивать, откуда Шиничиро знает об идеальном преступлении. *** Шахты Токио находятся в горах, и Санзу, вероятно, выбрал самую ближайшую — Кумотари, высотой в две тысячи семнадцать метров. Раньше здесь добывали минералы, в том числе и драгоценные, но приток туристов мешал работе, и еще в девяностые предприятие закрыли. Оставили только специальные вывески: редкие приезжие фоткаются напротив узких дыр, обрамленных желтой лентой, и подписывают фотографии своими именами для потомков. Махиру снова накрывает, когда обнаруживается, что шахты действительно слишком узкие, и чемодан туда не пролезет. Санзу приходится раскрывать сумки и по частям сбрасывать расчлененное тело вместе с окровавленными рубашками. Махиру все еще считает, что это клиника — спектакль, который подсунула ей расколотая вселенная, и все это не по-настоящему, не так, как должно быть — и она заливается смехом. Истерическим, неудержимым; Санзу, снова перепачканный в крови, сверяет ее долгим взглядом, пока Юзуха снова хватает ее за плечи и встряхивает, чтобы пришла в себя. Не получается. Махиру не может удержаться от осознания того, что это не Такемичи разъебал мир и пространство, не Такемичи изувечил чужие судьбы — а она. Когда падает тело Тайджу: его руки, ноги и голова — как будто мяч, характерно отталкиваясь от стенок — не слышно гулкого звука падения — настолько глубокая эта шахта. Майки, наблюдающий, как исчезает в густой тьме останки Шибы-старшего, о чем-то задумывается, и Махиру прекращает смеяться, вглядываясь в его лицо. Махиру знает Майки достаточно хорошо, чтобы понять: он что-то вспомнил. — От вещей все равно нужно избавиться, — Харучиё демонстративно пинает чемодан. За все это время, начиная от приезда и заканчивая сокрытием тела, он ни разу не спросил о том, что произошло — делал так, как велит Майки, и если бы Махиру была хотя бы немного в своем уме — обязательно напряглась бы. В Брахмовской реальности Харучиё слыл правой рукой Майки и выполнял всю грязную работу. Избавление от тела Тайджу — только цветочки; с этого начинается существование Тосвы как преступной организации. И началом этому послужила Махиру. — Сожжем вместе с документами, — Майки пожимает плечами так, будто не видит в этом никакой проблемы. Махиру похерила Майки и Тосву своими руками. Закопала любовно, не удосужившись нормально закрыть гроб с изувеченными душами, притоптала ногами рыхлую землю и вместо молитвы об упокоении посмеялась над происходящем. Истеричный припадок, обусловленный травмирующими событиями — всего лишь способ защитить психику. А надо было защищать Майки. Занимается рассвет, когда Санзу и Майки притаптывают кострище. Махиру наблюдает, как лучи солнца рассекают небосвод, как рыжее светило поднимается над головами, обнажая потаенные секреты. Октябрь пестрит пожелтевший листвой, пахнет кровью и сожженными тряпками, чужим сумасшествием и непоправимым сюром. Неверием. Махиру испытывает вину за то, что не уследила, но навряд ли об этом кто-то узнает. Махиру кажется, что больше она ничего в жизни не сможет рассказать. Они приезжают обратно в дом Шибы утром, и всю дорогу Юзуха нервничает — боится, как бы не явился Хаккай и не узрел окровавленную ванную. Майки успокаивает ее, мол, волноваться не стоит: Хаккай сейчас с Мицуей, они учатся в одной школе, и прийти он сможет только разве что днем, когда все занятия закончатся. Махиру с трудом вылезает из машины: голова свинцовая, в глаза будто насыпали песка. Все тело ломит, и выглядит она бледнее обычного. — Нам нужно еще кое-что решить, — она слышит голос Майки будто через подушку. Сетует про себя на то, что ее никак не могут оставить в покое. — Ты сможешь поехать на мотоцикле? Я постараюсь не гнать слишком быстро. Махиру сверяет взглядом стоящий рядом «Бабу», а потом переводит взгляд на машину. Санзу деловито закуривает, облокотившись о капот; Махиру чувствует, что не выдержит, если хоть еще одну минуту пробудет с ним — и безучастно кивает. Приходится приложить титанические усилия, чтобы вцепиться в спину Майки. Когда он газует, Махиру упирается лбом ему куда-то в лопатки и закрывает глаза — она не хочет смотреть на мир. Сейчас она чувствует себя выжатой, разбитой, маленькой четырнадцатилетней девочкой, до которой всему миру нет никакого дела — и она упивается жалостью к себе, ненавистью и несправедливостью вселенной. Майки действительно едет медленно — изо всех сил старается, чтобы Махиру не свалилась. Махиру не помнит, сколько они проехали, и даже с трудом может вспомнить путь, и она удивленно поднимает голову, когда байк останавливается. Она поворачивается — и видит психиатрическую больницу. Что. Что происходит? Почему они здесь? Майки абсолютно спокойно слезает с байка. Махиру смотрит на него шокировано, глазами-блюдцами, и мысли — сгустки крови, не иначе — протекают в мозгу, замученные и больные. — Пойдем. Не волнуйся, все будет в порядке. Махиру давит порыв тошноты и послушно слезает с байка — у нее просто нет ни физических, ни моральных сил препираться. Майки придерживает ее за плечо, поднимаясь по ступенькам, приоткрывает дверь, пропуская вперед Фурудэ — в нос ударяет запах медикаментов и спирта. В холле, в котором оказываешься сразу, как заходишь в здание — несколько мест, на которых сидят посетители, несколько раз перед глазами маячат медсестры. Из общей картины выбивается человек в свастонской форме, стоящий напротив стойки регистрации. Когда он оборачивается, Махиру узнает в нем Кисаки. Тетта сверяет их нечитаемым взглядом и подходит почти вплотную. Он не смотрит на Махиру — только на Майки, и шепот его — очень, очень злой. — Ты серьезно, Майки? Посмотри на нее. Я не знаю, что стряслось, но она явно не в себе. — Она просто напугана, — Майки сильнее сжимает пальцы на ее плече; в его взгляде, обрамленном Импульсом, мелькает что-то недоброе. — Работа нерадивого папаши. Она просто боится последствий, вот и все. Ты понял меня? Кисаки закусывает щеку, но не перечит. Уходит к стойке регистрации, о чем-то переговариваясь с администратором. Майки поворачивается к Махиру и молча поправляет шарф на ее шее. Махиру смотрит на него обескураженно. Как только Кисаки поворачивается к ним, они с Майки обмениваются кивками — и Манджиро ведет ее по узким коридорам больницы. Махиру пытается сконцентрироваться на шагах. Раз, два, три. Ее начинает мутить от едкого запаха спирта. В конце концов, они доходят до кабинета главного врача. Кисаки открывает им дверь, впуская первыми: зайдя в светлое, удивительно просторное помещение Махиру видит мужчину, склонившегося за письменным столом. Мужчина читает бумаги, изредка поправляя очки на переносице. Он поднимает взгляд, когда Махиру останавливается перед ним: — Здравствуй, Махиру. Титаническими усилиями Махиру заставляет свой мозг заработать, и она мажет взглядом по бейджику на его груди. Главный врач Кисаки Сатоши. Майки усаживает ее на диванчик. Заботливо тянется к пластиковому стаканчику и наливает в него воды из куллера. Когда Махиру берет его, то с удивлением обнаруживает, как сильно дрожат ее руки. — Плохо выглядишь, Махиру, — Кисаки-старший спокоен и очень обходителен, он встает из-за своего стола и подходит к ней, присаживаясь на корточки. — Давай я быстро тебя осмотрю, ладно? Не волнуйся, это будет не больно. Он светит фонариком ей в зрачок, проверяет реакцию на щелчки пальцев и на физический рефлекс. Щупает лоб. — Что случилось? — Она просто напугана, — Тетта повторяет в точности слова Майки, прислонившись к косяку двери. — Боится отца и последствий, вот и все. Сатоши кивает, видимо, удовлетворенный ответом. Махиру сглатывает ком. ПРИЧЕМ ТУТ МОЙ ОТЕЦ, Я ТОЛЬКО ЧТО СТАЛА СОУЧАСТНИКОМ ПРЕСТУПУЛЕНИЯ, Я НЕ ПОНИМАЮ, ЧТО ПРОИСХОДИТ И ЗАЧЕМ Я ЗДЕСЬ. — Махиру, тебе рассказали, зачем ты здесь? Она качает головой. — Ребята очень обеспокоены происходящем в твоем доме и испугались за твою жизнь. Тетта рассказал мне, через что ты проходишь, и спросил, можно ли это как-то решить. Сегодня мы госпитализировали твоего отца, и первая диагностика показала неутешительные результаты. Скажи, пожалуйста, он когда-нибудь делал тебе больно? — Да, — вместо Махиру отвечает Майки. — Это его работа, — он кивает на разбитые руки. — Она защищалась. Я думаю, есть еще синяки. НЕТ, ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА ТАЙДЖУ, ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА МЕНЯ, Я САМА ПОРЕЗАЛАСЬ, КОГДА ПЕРЕЛЕЗАЛА ЧЕРЕЗ ОКНО И КОГДА ПЫТАЛАСЬ ВЫБИТЬ ДВЕРЬ В ВАННУЮ, МОЙ ОТЕЦ ЗДЕСЬ НЕ ПРИ ЧЕМ, ПОЧЕМУ ТЫ ВРЕШЬ, МАЙКИ?????????? Махиру чувствует, что она не может вымолвить ни слова. — Как долго это продолжалось? На этот раз Майки решает не отвечать. Кисаки-младший тоже молчит; Махиру ошалело смотрит на чужое лицо, смотрит на оправу очков, но никак не может сформулировать мысль. Махиру чувствует, что начинает нервничать от незнания: трясти ее начинает сильнее, и Майки забирает из ее рук стакан с водой. — Ничего, ничего, — Кисаки-старший ласково, практически как родную дочку, гладит ее по голове; Махиру замечает, что по щекам у нее течет что-то горячее. — Главное, что все закончилось. НИХУЯ НЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ. Врач поднимается на ноги и вытаскивает из стопки бумаг нужный документ. Кладет его перед Махиру. — Это согласие на принудительное лечение. Кисаки рассказал, что в Токио у вас нет родных, но мы не можем ждать, пока из-за границы вернется твоя мама. Тебе нужно его подписать. Твоему отцу требуется помощь, пока его болезнь не перешла границы. Махиру дрожащими руками берет документ. Из брахмовской реальности она знает, что все документы нужно внимательно читать, особенно, если связываешься с таким типом, как Кисаки. Но мозг отказывается работать, буквы перед глазами плывут, строчки накладываются друг на друга. Махиру чувствует себя беспомощной, пока к горлу подкрадывается очередная истерика. — Я не понимаю, что тут написано… Тогда документ из ее рук забирает Майки. Окидывает взглядом содержимое, некоторое время читает нужные пункты. Потом кладет его на стол. — .йавысипдоП Махиру уже не понимает реальность. Реальность зыбкая, просачивается сквозь пальцы песком, она теряет нить происходящего, и даже не замечает, как в ее руке оказывается ручка. Майки показывает ей, где нужно поставить подпись, но Махиру не видит тонкой линии, и перед глазами все смешивается в какофонию красок и звуков. Когда она ставит точку, Тетта выхватывает из ее рук документ, и протягивает отцу. — Махиру, ты всегда можешь обратиться ко мне, если почувствуешь себя плохо, — голос Сатоши все еще ласковый, но Махиру ничего не хочет слышать. — То, через что ты прошла, не поддается никакому объяснению. Ты очень сильная. Пожалуйста, береги себя дальше. Я ПРОСТО ХОЧУ СДОХНУТЬ. Майки кланяется Сатоши Кисаки вместо Махиру и уводит ее из кабинета. Прежде, чем Кисаки закрывает дверь, Махиру слышит слова его отца: — Вы молодцы, ребята. Я рад, что вырастил чуткого сына. ТВОЙ СЫН — ПРЕСТУПНИК! Тетта закрывает дверь. *** Майки довозит ее до дома. Ну, прямо действительно до дома, со знакомыми крышами и стенами, с зубчатым, словно открытая пасть существа, забором. Он припарковывает байк, и Махиру, честно говоря, надеется, что он не зайдет к ней домой. Дело не в том, что он там увидит — в прошлый раз увидел достаточно, когда забирал таблетки — дело в том, что Махиру хочет, чтобы ее оставили в покое. Наедине с собой переживать боль намного эффективнее, это практически закалка: челлендж «пережить этот день», когда вколоть в вену что-нибудь хочется сильно-сильно, а рядом нет никого, кто мог бы тебя остановить. Но он проходит через калитку следом за ней. И в дом заходит тоже; разувается так обыденно, как будто нет в этом ничего такого, культурно игнорируя стоящие в ряд бутылки. Махиру замечает, что на обоях — приглушенно-красные пятна, но ей не хватает сил, чтобы собрать мозги в кучу и понять, что это такое. Вместо этого на нее снова накатывает истерика. Ну, или приступ, тут уж как посмотреть. — Ты это специально подстроил, — Махиру не узнает свой голос, он не то хрипит, не то сипит, и отдается в глотке противным скрипом засушенных гланд. — Специально повез меня туда, потому что знал, что я не в себе, и не смогу понять, что написано в бумагах. — Ну да, это было мне на руку, — Майки пожимает плечами равнодушно. Нет страшнее человека, чем равнодушный Майки, чем Майки, который не видит грань между добром и злом. Махиру будто током ударяют. Или просто ударяют, как он обычно это делает со своими врагами Манджиро, со всей силы, прямо с ноги: под ребра, в шею, а потом ебашит по макушке булыжником, чтобы вообще не встала. Махиру кажется, что Майки ее убивает. — Зачем? — голос не выдерживает — срывается; сердце бьется бешено, накатывает реальная истерика, паническая атака, от которой в легкие не попадает воздух, и Махиру пытается вдохнуть. — ЗачемЗАЧЕМЗАЧЕМЗАЧЕМ? ДЛЯ ЧЕГО? ЧТОБЫ ДОБИТЬ МЕНЯ? ЧТОБЫ Я БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ СМОГЛА СДЕЛАТЬ? ПОТОМУ ЧТО ТОГДА Я ТЕБЯ СИЛЬНО РАЗОЗЛИЛА, И ТЫ ТЕПЕРЬ МЕНЯ НЕНАВИДИШЬ? ЗА ЧТО ТЫ МЕНЯ НЕНАВИДИШЬ? Махиру не понимает, что говорит, не понимает, что делает. Майки оборачивается к ней и слушает, слушает, слушает: он смотрит на нее вкрадчивым, тяжелым взглядом, в его глазах, темных, как черные дыры, не видно ее отражения. В них вообще пусто, как пусто во вселенском бытие, как пусто бывает людское бесчестие, как у ребенка, который только-только познает мир. И лучше бы он ее осуждал. Лучше бы он ее ненавидел, орал и кричал, да пусть он бы снова набросился на нее в приступе Импульса, Махиру бы тогда поняла — в нем осталось хоть что-то человеческое. — Почему ты молчишь? — она глотает собственные слезы, и в голове рождается навязчивая мысль отвесить ему затрещину, чтобы хоть как-то вывести на эмоции. — Я тебе противна? Тебе противны слабые люди? Тебе противны слабые, примитивные люди, которые плачут и молят о пощаде? — Ты не молишь о пощаде, — Майки отвечает спокойно, но это Махиру только раззадоривает. — Ожидаешь, что я буду такой же? От собственной тупости трясет. Махиру, ты и так спустила в унитаз все, что могла, и теперь пытаешься повторно смыть остатки? Ее снова начинает трясти, нервический смех подкатывает к горлу, и Махиру действительно становится смешно. Снова — от себя. Навязчивые мысли сменяются одна за другой. Если раньше хотелось вывести Майки из себя, то теперь — уйти от него как можно дальше. Юзуха в прошлый раз прыгнула в Сумиду. Сумида сохранит ее секрет. Но Махиру не может двинуться с места, потому что у нее совершенно не осталось сил. Всплеск неконтролируемых эмоций сжирает все, что только могло остаться, Махиру опирается о стену, прощупывает пальцами пожухлые обои и сползает вниз. Она закрывает рот рукой, чувствуя, как на ладонях намокают бинты. Раны начинает щипать. Слезы — натуральная соль на рану; если не получается самоубиться, можно просто сделать больнее. Боль — спасение, с болью ты живешь, да и жизнь в принципе — чистейшей концентрат боли. К боли нужно привыкнуть, чтобы познать ее истину — так бы сказал Харучиё, ублюдок поехавший, но Махиру, вообще-то, адекватный человек, не считая сегодняшнего дня. Махиру не нравится боль, но сейчас она воспринимает ее как наказание — за то, что не смогла спасти. — Ты просто устала, — Майки говорит, когда ее смех затихает. — И просто в шоке от происходящего, — Майки подходит к ней и присаживается на корточки. Он тянет к ней свои руки. Огрубевшими пальцами — почти с чистейшей нежностью — по тонким запястьям, почти не сжимая; как можно мягче он старается отнять ладони от ее лица. — Пойдем, тебе нужно поспать. Майки подается к ней, обхватывает за спину и под ноги, так, чтобы поднять на руки, и у Махиру перед глазами все кружится-вертится в пресловуто-шутовском вальсе. Под иллюзорный счет, искусственную музыку, так, будто перед глазами Махиру — эпоха Возрождения. Возрождение тьмы, коронация зла. От Майки пахнет табаком и чем-то металлическим, а раньше пахло его любимыми тайяки. Рождается в муках, шевелится в утробе собирательный образ Брахмы, Свастонов-Канто, самой влиятельной мафиозной группировки во всем Токио, шевелится и рождается, принося смерть как освобождение, культивируя боль и нездоровое, мерзкое, но такое родное наслаждение безнаказанностью. Если бы смерть и рождение имели лицо, это было бы лицо Махиру. Не лицо, а содранная кожа, но не с трупа даже, а с еще дышащего тела.

Ты сама этот культ породила, в нем ты умрешь.

Майки поднимается по лестнице, локтем дергает за ручку и открывает дверь в ее комнату. Ссаживает на кровать и тянет на себя одеяло, чтобы укрыть, и Махиру почему-то послушно ложится. Махиру смотрит в потолок, и ей кажется, что и он раскалывается, а потом обвалится на нее кусками бетона, придавливая к земле, кроша кости и протыкая органы. Землетрясения, характерные для Японии, прямо сейчас судорогой проходятся у нее под пальцами. Махиру боится того, что будет дальше, и боится закрывать глаза, потому что неизвестность теперь — шаткая и болезненная, Махиру больше не сможет ничего предотвратить, потому что это — эффект бабочки; смерть Тайджу не такая уж и незначительная, сумасшествие Майки — всего лишь вопрос времени. — Махиру, посмотри на меня. Махиру сглатывает ком и послушно переводит взгляд. Образ Майки — находка для иконописи: священный сосуд, обрамленный нимбом, сам он как священное писание. Евангелие не нужно, пока рядом с тобой есть Бог во плоти, и Бог этот сжирает душу и вонзает в сердце когти, и святость превращается в вожделение дьявола. Махиру никогда не видела Шиничиро — только на фотках в комнате Майки — но второй раз ловит себя на мысли, что они очень, очень похожи. Самое настоящее отражение друг друга. Если существует реинкарнация, то это она — во всей ее красе. — Помнишь, что мы обещали друг другу? Майки говорит мягко, но во взгляде его пусто, и пустота не убаюкивает, не успокаивает, она п у г а е т. Бог тянет руки, но не для того, чтобы дать благословение, а для того, чтобы сдавить шею. Махиру никогда не видела в Майки Бога, она видела в нем больного несчастного человека, но теперь больным и несчастным человеком оказывается она. Махиру кивает, поджимая губы. На лице Майки появляется блеклая улыбка: — Тебе не нужно контролировать всех и все в этом времени. Достаточно лишь контролировать меня. — Тебя используют, — Махиру шепчет бездумно, пока шестеренки в голове медленно — одна за одной — ломаются и ржавеют. — Зачем ты принял Кисаки? Он тобой манипулирует. — Значит, им манипулировать буду и я. Махиру моргает. Образ Майки двоится, накладывается сам на себя. — Когда Такемучи все рассказал мне, ты пообещала, что спасешь меня, — Майки убаюкивающе гладит ее поверх одеяла, как маленькую девочку, но есть в этом жесте что-то другое, мутное, почти незаметное, но отчасти — светлое. — Это все, что от тебя требуется. В одиночку невозможно контролировать все на свете, помнишь, ты сама говорила? Значит, я буду контролировать это вместо тебя. А ты — меня. — И чем это отличается от прошлого будущего? — Тем, что Баджи не умрет в Кровавый Хэллоуин, — Майки говорит это так четко и спокойно, как простую истину. — Эма не умрет, не умрет даже Изана. Никто из них не умрет: я постараюсь сделать так, чтобы спасти всех в этом будущем, — он делает паузу, и его взгляд, направленный на Махиру, можно было бы назвать доверчивым. — А ты спасешь меня. И тут в голове Махиру что-то щелкает. Трескается. Р а с к а л ы в а е т с я. — Так вот, зачем тебе шпион в Драконах. Так вот, зачем он держит Кисаки ближе к себе. Да возлюби врага своего, как самого себя. Всех самых отпетых преступников, манипуляторов, убийц в прошлых мирах Майки собирается держать при себе. Дрессировщик в цирке. Способ кнута и пряника: отдать самого себя, как залог за предстоящее сотрудничество, а потом сожрать каждого по кусочку. Он улыбается. Улыбается пусто: — Если меня собираются использовать, значит, я использую их первым, Махиру. — Даже если Тосва станет мафиозной группировкой? — Я без труда откажусь от мечты, если от этого будет зависеть благополучие других. Махиру ухмыляется горько. Повторение Брахмы. В этом мире Брахму создала она. Теперь становится понятно, почему нужен был ее отец — точнее, нужно было его отсутствие. В его отсутствии смысла больше, чем во всем, что она делала раньше: это было частью плана Майки — использовать связи Кисаки, чтобы убрать потенциальную угрозу для нее. Убрать красиво, а не полоснуть топором по брюху: так, чтобы никто не узнал истины. Идеально преступление — по меркам Шиничиро, конечно. Майки улыбается и ложится рядом с ней, подкладывает руку под голову, и эта близость — что-то почти искреннее, фейерверком на кончиках пальцев, что-то волнительное, как первый подарок, но такое родное и доверительное, как для лезвия открытая шея. Махиру слушает его дыхание пытается найти в глазах Майки отблеск надежды, но находит лишь черный сгусток. Майки тянет к ней руки: — Спасешь меня на этот раз? И в объятьях его — длинные иглы: Махиру физически больно, когда он ее обнимает, Махиру физически больно, потому что этими пальцами он дотягивается до того, что находится внутри, под ребрами, касается склизкого и мерзкого сердца, загноившегося, от его касаний лопаются пузыри гнойников и хлюпает желчь. Когда Майки сжимает пальцы, от ее сердца остаются только ошметки.