Раскол

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Евангелие от Иоанна 1:5

Один человек плакал с утра до ночи. Он понял, что родился. Родился в мире страданий, скорби и печали, в мире, где главной целью ставится выживание, а не существование. Для того, чтобы нормально жить, тебе еще нужно доказать, что ты имеешь на это право. Какой-нибудь умник наверняка посчитает тебя биомусором, когда придет в школу, напичканный бомбами, с заряженным автоматом. Те, кто говорят, что смысл жизни в том, чтобы просто жить, не вкусили яблоко раздора, не узнали, что значит грехопадение, не поняли, что значит отчаянье. Пока один человек расстреливает другого человека, мы должны просто жить. Игнорировать войну, выходя за покупками, думать о хороших оценках, пока за окном архангелу отрубают крылья. Смысл не в существовании, а в игнорировании действительности — и тогда ты будешь по-настоящему счастливым. Игла проходит сквозь кожу и хрящ, кровь капает на ладони. Махиру вынимает иглу из уха, смаргивая с ресниц влагу, и тянется за сережкой. Закручивает колесико на украшении, убирает руки и смотрится в зеркало. За столько лет ей осточертело собственное отражение. Махиру решает считать теперь не годы, а реальности. Махиру все еще находится в третьей, и после таинства четверых прошло два года. Майки сдержал обещание. Майки сдержал обещание, и Кровавый Хеллоуин перестал быть таковым, потому что Баджи жив, Баджи жив и это, казалось бы, то, чего можно только желать, — да вот от судьбы это не спасло. Баджи жив, но он отказался мириться с наличием Кисаки в Тосве, и группировку все-таки покинул. Покинул дом, и расстроенная мать не находила себе места; не находил места и Майки, сильно дороживший другом. И тем не менее, это — прогресс, которого не добился Такемичи раньше. Это прогресс, и Майки достаточно знать, что Баджи существует где-то за пределами Токио, главное — что он дышит, главное, что он все еще числится среди шести миллиардов людей на этой планете, главное, что Баджи просто е с т ь. Для кого-то этого может быть недостаточно — Чифую с ума сошел от этой новости, он порывался уйти следом за ним или и вовсе его найти, привести в чувства, образумить, и Махиру бы не сказала, что не понимает его, но она не тот человек, который будет лезть в чужую голову. Махиру хватает своей. И, может быть, головы Майки, потому что с Майки все очень, очень плохо. Майки слишком много думает и слишком много всего делает. Тосва не должна была превратиться в преступную группировку к их семнадцати, но складывается ощущение, что все к этому идет. Раскол, произошедший в Тосве, поделил ее на две части: на «прежнюю» Тосву, все еще пытающуюся идти по верному пути (читай: на остатки прежних командиров и создателей) и на Черных Драконов. И пусть об их сотрудничестве мало кто догадывается — Махиру знает, чем занимается Майки, когда встречается с Коко. Хаджимэ Коконои стал новым лидером Драконов. Сейшу Инуи — его правая рука. И не то, чтобы Коко не догадывался о том, куда делся Тайджу, не то, чтобы он поверил в записку Юзухи, не то, чтобы он стремился занять кресло босса — просто Коко нужна сила, Коко следует за силой. И сила эта — Майки; впрочем, факт того, что тело старшего Шибы так и не нашли, гораздо красноречивее любых слов в этой ситуации. Убийство тоже искусство, оно же — разменная валюта в преступном мире. Махиру смотрит на свое отражение. Говорят, люди считают себя некрасивыми не из-за устоев общества и не из-за того, что действительно находят непривлекательными свои черты лица — они считают себя некрасивыми, потому что привыкли. Каждый день, на протяжении всей своей жизни они встают с кровати и идут к зеркалу. Люди каждый день видят одно и тоже в нем, видят не отражение, а свою суть, и привыкают к рутине. Рутина надоедает. Надоедают они сами. И внешность, знаете ли, начинает казаться минимумом, который они могли бы изменить. Люди смотрят в зеркало на протяжении всей жизни. Для Махиру эта жизнь — третья. Третья жизнь в одном и том же теле, больном, изувеченном, меняющемся настолько медленно, что почти незаметно — Махиру не замечает, что становится старше от слова вообще. Все это настолько привычно и заученно, что аж тошно становится. От себя, естественно. Вот, например, сегодня двадцать пятое июня. Сегодня Махиру исполняется семнадцать. Улыбочка — кривенькая, ползет вправо, когда Махиру отходит от зеркала. Ну и где вероятность, что ее снова не подорвут в больнице? Ладно, может, не в лечебке, так на улицах города. В галерее, куда она сейчас собирается. Всю ночь Махиру перевязывала картины, чтобы их удобнее было переносить. Не то, чтобы она готовилась к своей выставке — это, можно сказать, мероприятие для всех начинающих токийских художников: арендуется помещение, в котором каждый занимает определенное место, посетители же могут купить любую работу художника, естественно, не за баснословные деньги. Оплата считается только за расходники, но даже так — это очень помогает в будущем. Во второй реальности, во времена Брахмы, Махиру так нашла парочку постоянных клиентов, которые согласились даже на полноценную оплату ее работ. После совместной коллаборации с Мицуей Махиру, как художник, «выстрелила» в творческой индустрии громко и помпезно. Правда, потом шум вокруг них поутих, но это не отменяет наличия той аудитории, которую они с Такаши успели набрать за это время. Махиру планирует поступить примерно так же и в этой реальности. Баснословных денег от этой выставки ожидать не стоит, но за дом платить нужно — тем более, если учесть, что Махиру следит буквально за всем, начиная с отопления и заканчивая районными общедомовыми делами. Кисаки красиво наврал своему папаше, что о Махиру есть, кому позаботится — якобы из-за границы прилетает ее мама — и Фурудэ поддерживает эту легенду всеми силами. Правда, некоторыми вещами приходится жертвовать. Так Махиру забила на школу. Не то, чтобы во всех трех ее жизнях пригодились теоремы и алгебраические уравнения, но теперь в классе она из категории «трудных подростков-изгоев» перекочевала в «ту девочку, которая появляется на уроке раз в два месяца». О ней никто не говорит и не вспоминает — разве что в первое время администрация постоянно присылала письма, которые Махиру бессовестно рвала и выбрасывала, а потом одна из учительниц соизволила лично прийти и поинтересоваться, в чем проблема. Дома тогда никого, кроме Махиру, не было. Учительницу определенно напрягло отсутствие в доме обуви и вещей взрослых, но к самому жилищу придраться было невозможно. Махиру не голодала. Все было чисто и она даже начала переклеивать обои в коридоре, и это создало вид постоянной деятельности — все-таки дом не пустует. Фурудэ наплела ей что-то про то, что родители очень много работают и не могут приехать, но Махиру обязательно исправится и начнет ходить в школу. Ага, конечно. Впрочем, ложь сработала. Махиру думает, что пару раз в месяц ходить в школу достаточно для того, чтобы администрация поняла, что она жива-здорова, но в основном не особо парится насчет оценок. Ее одноклассники думают, куда бы поступить, как бы хорошо сдать экзамены, а Махиру надеется, что хотя бы перейдет порог. Высшее образование как и не светило ей раньше, в прошлых реальностях, так и не светит до сих пор. Не то, чтобы Махиру не хотела учиться, и не то, чтобы она не хотела получить это высшее образование, но если рассуждать объективно — сейчас она не потянет такую цену. Даже с помощью Майки. Что-то остается неизменным, а конкретно — к их семнадцати годам Тосва начинает становиться преступной группировкой. У Майки появляются деньги: ставки на бои, заказы на неугодных, все в таком духе. Такемичи плюется и бесится, рвется опять все исправить, чтобы в мире царила дружба-жвачка, а Махиру кажется, что это не самое худшее, что может быть. Хотя бы потому, что Майки, на самом деле, поступает не бездумно. За два года «внешняя» Тосва понятия не имеет, что творится во «внутренней» — все это благодаря Майки, который умело разграничил друзей и свой темный путь. Майки продумывает наперед, как поступить, просчитывает шаги и вероятность своего разоблачения. Махиру периодически удивляется его вдумчивости. Однажды она пошутила: «С каких это пор ты стал таким умным?», но Майки шутку не оценил. Ну, если серьезно, вот если отбросить эти предрассудки о плохом парне, о том, что все в этом мире должны быть счастливы, о том, что люди должны быть добрыми и Майки несчастен в этой своей тьме — все не так плохо. Махиру и вправду считает, что все не так плохо, потому что Майки не выглядит так, будто чем-то недоволен. Махиру знает: Черный Импульс прогрессирует, периодически на него накатывают приступы необоснованной агрессии, но все это так знакомо, что почти не страшно. Махиру может с этим справиться — и Майки доверяет ей и свою жизнь, и свое психическое состояние. Такемичи, вот если сесть с ним и спокойно поговорить. Спросить: «Хочешь ли ты что-то поменять?» — как думаешь, что Майки бы ответил? Единственное, чего боится Майки — потерять своих близких. А сейчас с ними, знаете ли, все нормально. Дракен и Эма признались друг другу. Они встречаются уже как полгода, и Махиру кажется, что ни у кого нет таких же крепких отношений, как у них двоих. Мицуя готовится к поступлению в школу дизайна, через пару месяцев из колонии выходит Па, постепенно улучшается здоровье дедушки Сано, да и с Махиру, как бы, все хорошо. Майки не хочет что-то менять. Хорошо бы, конечно, отправиться в прошлое, прям совсем-совсем в прошлое, сделать так, чтобы выжили родители и Шиничиро, чтобы расстройство было замечено раньше, намного раньше, чтобы и лечение ему прописали до того, как все станет совсем плохо, но для Такемичи это слишком невыполнимо. Значит, и не нужно в этой реальности перемен. Иногда, когда Махиру все-таки приходит в школу, она видит Казутору. Он в другом классе, и несмотря на битву в Кровавый Хеллоуин (поправка: теперь это не Кровавый Хеллоуин), несмотря на свой проигрыш он даже не лезет к Махиру. Казутора делает вид, будто ее не существует. Махиру, отчасти, не против: все нормально, пока Майки не знает, что Ханемия тусуется с ней в одном заведении, а он не узнает, потому что пока что приходить ему туда не за чем. Все нормально, пока Ханма залег куда-то на дно и напоминает о себе редкими сообщениями в виде расколотой реальности. Махиру знает, что он что-то планирует — и терпеливо ждет. Чтобы нанести удар первой. Махиру проверяет узлы на картинах, приподнимает стопки холстов и покачивает влево и вправо — смотрит, как они будут держаться во время поездки. Вроде бы она все завязала достаточно крепко и ничего не должно упасть при транспортировке. Она собирается уйти переодеваться, но ее отвлекает звонок в дверь. Вообще-то, у Майки есть ключи, но сам он открывает только калитку, чтобы войти во двор. Он всегда звонит в дверь, если приходит, таким образом предупреждая о своем присутствии. Он пользуется ключами только в том случае, если самой Махиру дома нет. Или если с ней что-то произошло. Махиру ему благодарна. За то, что он всегда спрашивает, можно ли ему вообще приехать, за то, что не лезет дальше дозволенного. Майки, несмотря на свою очевидно разъебанную менталку, эмпатичнее кого угодно, и Махиру до сих пор не понимает, как у него получается быть таким… таким. Когда Махиру открывает дверь, то обнаруживает, что Майки приехал не один. С ним Дракен, и мысленно она благодарит саму себя за свою дальновидность. Из-за раскола Тосвы они не так хорошо общаются между собой, как и раньше, да и Майки сам признавал, что ему теперь немного неловко находиться в обществе официального хахаля своей сестры. И Эма, и Дракен раньше могли поделиться своими секретами с Майки, и теперь ему постоянно чудится, что он может стать не только связующим звеном между ними, но и причиной их расставания. Махиру сама попросила Дракена помочь, но специально не сказала об этом Майки. — Йоу, Махиру, — Дракен заходит в дом, ради приличия разуваясь, а потом торжественно вручает ей глупый розовый праздничный пакет. — Это от меня. Желаю, чтобы график работы не походил на трэш, а начальник платил зарплату деньгами, а не чаем с печеньками. — До слез, — комментирует Махиру, принимая подарок. — Спасибо, — добавляет она и переводит взгляд на Майки. Он смотрит на нее красноречиво. Догадался, вероятно, что она все спланировала, и, пока Дракен не видит, она легко пожимает плечами — мол, я здесь не при чем и это чистая случайность. Майки молчит. — Чего стоишь? — Дракен даже нескольких секунд молчания не выдерживает. — Ты подарок дарить будешь, или мне за тебя слова говорить надо? — Да иди ты, умник, — бубнит Майки, но все-таки из-за спины вытаскивает такой же глупо-несуразный праздничный пакет. — С днем рождения. В общем, это от нас с Эмой. Махиру хлопает ресницами. Подарки в размере двух штук — уже достаточно большое количество для нее, и она чувствует себя немного неловко из-за того, что ей уделено так много внимания. Хотя, ожидать подарки от друзей — это само собой разумеющееся, но Махиру все равно неловко протягивает руку, чтобы его забрать. — Вот. Творческих успехов, и все такое, — добавляет Майки и неловко прячет руки в карманы шорт. — Ты посмотри на подарки-то, откроешь — ахуеешь, — советует Дракен, пока Сано демонстративно уходит на кухню. Махиру озадаченно открывает первый пакет, и под Майковское: «У тебя похавать что-нибудь есть?» она достает фотоальбом. Основа явно покупная, но обложку Тосва, видимо, делала сама: на ней много-много различных отпечатков ладоней и пальцев, выкрашенных в разные цвета, и надпись прямо по центру: «С днем твоего вылупления». — Ладно. — Надпись не я придумывал, если что, — отвечает Дракен. — Я так и подумала. На самом деле, Махиру не думала и не думает. Она открывает фотоальбом — и, очевидно, что Дракен все делал своими руками. В фотоальбоме их общие с Тосвой фотки, сделанные за эти два года. Их немного, из-за того, что Майки стал меньше общаться с друзьями, и фотоальбом не полностью закончен, но отчего-то Махиру им даже прониклась. Рядом с фотками — короткие надписи-пожелания: Махиру узнает почерк Мицуи, Хины, Эмы, тут есть поздравление даже от Пачина, вклеенное между страницами; фотки с некоторых фестивалей, где они все вместе, их общие фотки с девчонками, и даже Юзуха тут есть. На страницах оживают карикатурные рисунки, кто-то вообще нарисовал нелицеприятное (Дракен сказал, что это не было в их планах, но Махиру не обижается, уверив, что все в порядке). Махиру закрывает альбом, завершенный где-то на середине, и обнаруживает, что улыбается. — Ну, будешь пополнять по мере возможности. На это и был расчет, — отвечает Дракен, прочитав ее эмоции. Он выглядит довольным: понял, что Махиру подарок понравился. Махиру кивает, осторожно пряча альбом обратно в пакет. Майки подозрительно долго роется в холодильнике и старательно не смотрит в ее сторону, когда Махиру открывает его пакет — и, в изумлении, закрывает обратно. — Майки! — Ну что? — Что я говорила тебе про дорогие подарки? Махиру, вообще-то, в растерянности, окончательно и бесповоротно. Она даже не знает, как на это реагировать. Майки, возможно, и может себе позволить нечто подобное по ценнику, но ему бы ни за что не пришло в голову подарить именно это. Теперь понятно, почему он сказал, что подарок именно от них с Эмой. — Он не дорогой, — Майки вытаскивает из холодильника банку газировки. — Мы с Эмой скинулись, сумма получилась нормальная. Не преувеличивай. — Не преувеличивай? Я приуменьшаю. — Просто не умничай, — настоятельно советует Майки. — Давай, пиздуй собираться, а то мы на это твое мероприятие позже всех придем. Махиру не находится с ответом, потому что и дальше отрицать очевидное было бы глупо. Ну, не возвращать же им обратно подарок, да? Махиру просто обескуражена и ошарашена, немного расчувствовалась, и все. Улыбку она все еще не может сдержать, и, когда поднимается к себе, впервые за свою долгую-долгую жизнь чувствует себя счастливым человеком. В начале июня они с Эмой прогуливались по торговому центру, чтобы присмотреть для Эмы каких-нибудь вещей. Махиру и сама не понимала, почему позвали именно ее: для походов по магазинам больше всех подходит Хина, да и сама Фурудэ не особенно-то и любит людные места. И тем не менее, Эма упрямо потащила ее с собой; в одном из магазинов они увидели платье, которое Махиру очень понравилось, но так складывалось, что она его просто не могла себе позволить. Самостоятельная жизнь накладывала некоторые ограничения, особенно — с неполной зарплатой. Махиру всегда нравились красивые вещи, но из-за финансового положения позволить себе их она смогла только годам к двадцати в тех реальностях — собственно, когда ее картины начали хоть как-то окупаться. Эма и Майки подарили ей именно это платье. Ладно, все это было неожиданно, настолько, что Махиру, кажется, вообще выпадает из реальности. Она вытаскивает аккуратно сложенное платье из пакета, расправляет его на кровати. Ткань приятная, не слишком плотная — в самый раз для лета; она до сих пор не понимает, как именно Эма угадала с ее желанием. Она же ничего не говорила тогда. Не говорила же? Махиру заглядывает в пакет и обнаруживает там немного косметики. Эма положила еще карандаш для губ, гель для бровей и однушку теней. Махиру вздыхает, раздумывая, стоит ли ей сегодня надевать это платье. А, впрочем, почему бы и нет? Махиру приятно, что о ней заботятся, но, привыкшая к самостоятельной жизни, привыкшая к своему одиночеству, она не очень понимает, как правильно принимать эту заботу. Она кое-как застегивает молнию на спине. По всем законам жанра — на Махиру оно смотрится, как влитое. Махиру смотрится в зеркало и все еще видит себя, пусть и в новом амплуа, и даже одежда не может скрасить приевшийся образ. От подарка приятно, но от себя воротит. Не потому, что у нее низкая самооценка — просто все достало. Махиру подкрашивает губы и ресницы — ну, не просто же так ей подарили что-то из косметики. Она расчесывает волосы и кидает в сумку телефон, ключи, кошелек и пропуск в галерею — карточку с ее инициалами и фотографией, своего рода удостоверение, что она участник мероприятия. Потом спускается. Майки смотрит на нее нечитаемо, так, будто бы впервые видит, и Махиру немного неловко. Но еще больше неловко от молчания, повисшего между ними — и рядом нет Дракена, который мог бы как-то эту неловкую ситуацию сгладить. Махиру мажет взглядом по стопкам картин, а потом проходит в коридор, чтобы обуться. Кеды, на самом деле, не очень подходят под платье, но они белые, а значит — универсальная вещь. — Ну что, все уже? — Дракен выходит из кухни, и почти сразу, не спрашивая, захватывает сразу две стопки перевязанных картин. — Погнали тогда. Майки все еще ничего не отвечает. *** В галерее Майки критично рассматривает картины, которые Махиру вешает на стену. У нее свой уголок — места не так много, и стену она выделила специально для своих крупных, особенно значимых работ. Дракен помогает ей все устроить — действительно хороший друг: он и столик прикатывает, и помогает до гвоздей дотянуться, пока Манджиро занимается праведным бездельем. — Хоть убей, не понимаю, что здесь нарисовано. Майки как был далек от искусства, и так и остался. Махиру, в принципе, не особо это трогает. В смысле, она относится к этому философски, потому что для того, чтобы понять человеческое искусство, надо в первую очередь понять самих людей и себя. С последним у Майки проблемы — куда уж тут до понимания собственной личности, если она постоянно катает на эмоциональных качелях. Майки не один, Майки несколько, и каждый Майки разный, и Махиру по себе знает — себя по кусочкам трудно собрать. — Конечно, ты же ее вверх ногами держишь, — заявляет Дракен. — Переверни ее, гений. — И в чем будет смысл? — Ни в чем, это же экспрессионизм, дубина. Характеризуется выражением эмоционального состояния художника. Тут не думать надо, а чувствовать. Махиру бросает на Рюгуджи короткий многозначительный взгляд. Она и не знала, что Дракен интересуется искусством. Майки подозрительно щурится, переворачивает картину. Отдаляет ее от себя на вытянутых руках, чтобы рассмотреть ее еще лучше, и выдает глубокомысленное: — Нихуя лучше не стало. — Ты просто безбожно тупой, — резюмирует Дракен и получает короткий удар под дых. Махиру делает вид, что она не видит и не слышит абсолютно ничего. Со стороны может показаться, что еще секунда — и они затеют драку. Мальчишки так и остаются мальчишками даже спустя несколько лет, но, на самом деле, это лучше, чем тотальное молчание со стороны каждого. И Махиру улыбается самой себе — если Кен и Манджиро способны друг друга стебать, значит, между ними по-прежнему все в полном порядке. Они все еще друзья, и Дракен для Майки, все еще один из самых близких людей. — Эй, великий художник, — не нужно быть гением, чтобы догадаться, что Майки зовет ее, и Махиру поворачивает голову в его сторону. — Может, расскажешь, что тут нарисовано? — А что ты видишь? — Не знаю, я поэтому у тебя и спрашиваю. Ну, пятна какие-то, мазки, штрихи, не знаю, что еще. — Ну, значит, это и нарисовано. Майки, однако, такой ответ не устраивает. Под ехидную улыбочку Дракена он хмурится, Махиру смотрит на часы и спешит выдворить парней из выставочного зала. Зная Майки, допытывать информацию он может, сколько угодно. Майки из тех людей, которым не нравится то, что они не понимают. Когда они все-таки уходят, Манджиро оборачивается, чтобы в последний раз взглянуть на Махиру. Жестом он показывает, чтобы она была на связи. Махиру приходится кивнуть. Ей кажется, что что-то случится. *** И предчувствие ее не обманывает. Когда в выставочным зале появляется не абы кто, а сам Курокава Изана, ей хочется быстро свернуться под столиком и переждать бурю — как минимум до момента, пока Изана не уйдет в другую часть галереи. Не то, чтобы Махиру боялась его; она вообще перестала чего-либо бояться за эту жизнь. Просто Махиру понимает, что наличие Курокавы в Токио в принципе не несет в себе ничего хорошего. Два года спокойной жизни закончились, теперь снова окунайся в весь этот феерический пиздец. Махиру за эти два года, с момента условного погребения Тайджу поняла одну очень простую вещь: в этой жизни мало обычного умения думать. Думать Махиру может сколько угодно, да только все это пустое, если она адекватно не может принять решение. Может быть, если бы она высказалась вовремя, Па не сидел бы сейчас в колонии. Может быть, если бы она вовремя сказала Ханме «пошел ты нахуй», убийства Тайджу можно было бы и избежать. Понимаете, Махиру реалист, но у нее железные принципы. Так, например, она свято верит, что ни один человек не засуживает смерти, даже если он был конченным мудлом. У Махиру, кстати, есть основания так думать: потому что в самой первой реальности она была конченной наркоманкой с долгами, просравшей собственную жизнь под колесами поезда. Изана повзрослел. Стал старше, что логично. Махиру во второй реальности почти его не видела, но запомнила его как тощего восемнадцатилетнего молодого человека. Сейчас он будто бы возмужал: у него ровная походка, и взгляд внимательный, но пустой, безжизненный — и в этом они с Майки похожи. При каждом шаге мерно покачиваются его карточные серьги. Полная луна в красном небе. Символично: Изана в красном. Форма Поднебесья, кажется, но выглядит она более утонченно и сдержанно — видимо, для выхода в свет. Изана мажет взглядом по стеллажам, и Махиру молится небесам, чтобы он ушел. С каких это пор гопники начинают интересоваться творчеством молодых художников? Их взгляды встречаются. У Изаны глаза аметистовые. Пустые. Изана не смотрит на нее, он смотрит на то, что находится у нее за спиной, и Махиру рефлекторно оборачивается. Картина, которую держал в руках Майки. Вообще-то это не просто мазки и пятна, под определенным углом это человеческий образ. Пятна, которые заметил Майки — это глаза. Глубокие черные глаза, как черные дыры, как то, что пришлось сорвать со стены и как то, что живет в Махиру, существует, дышит, пульсирует, протекает вместе с кровью, отдается в голове, в глазах, в ушах, в сознании, где угодно. Ее гнев, ее ошибка. Ее суть. Как глаза Майки, вообще-то. У Махиру сложная ситуация: просто думать — мало, нужно же еще что-то делать, но делать вдумчиво, а у нее совершенно нет времени анализировать происходящее, когда Изана подходит к ее стенду, вглядываясь в приторно-слащавые краски. На мгновенье на его лице возникает улыбка — мягкая и почти незаметная. Он наклоняет голову. Качаются его серьги. — Как называется? Он кивает на картину сзади нее. Ту самую, которую разглядывал. Махиру находится с ответом быстро: — «Твои глаза». Изана смотрит на нее секунду, и Махиру не нравится этот взгляд. С таким же взглядом Майки смотрел на проигравших, когда судьи объявляли об окончании очередной потасовки и провозглашали победу Свастонов. Таким же взглядом он смотрел в спину уходящему Баджи и с таким же взглядом чуть до смерти не избил Казутору — впрочем, было, за что. — Интересное виденье. Пытаешься заставить смотрящего поверить в то, что смотрит в отражение? Вообще-то Махиру не думала об этом. Она просто рисовала то, что было у нее на душе после случившегося с Тайджу. Пока Майки свирепствовал в Кровавый Хеллоуин, чудом придя в себя, Махиру рисовала Черный Импульс. Она немного медлит с ответом. Она вспоминает лицо Майки и то, как глупо он пытался рассмотреть ее же картину. Вздыхает. — Пусть будет так. Изана посмеивается, легким движением убирая челку со лба. Его взгляд будто бы смягчается, когда он смотрит на ее лицо. — Точно-точно, чего же это я. Зритель сам должен интерпретировать то, что пытается передать ему художник — иначе никакое это не искусство. Бессмысленно искать ответы там, где их нет, и надеяться на то, что рано или поздно тебе преподнесут их на блюдечке. Он вытаскивает руку из кармана, а Махиру рефлекторно вздрагивает (чего можно ожидать от лидера одной из опаснейших группировок Токио?). Изана же, на самом деле, просто протягивает ей ладонь для рукопожатия. — Меня зовут Изана Курокава. «Я знаю, кто ты», — думает про себя Махиру, но все равно — ради вежливости — протягивает руку в ответ. — Махиру Фурудэ. — Как давно ты рисуешь, Махиру? — не удивительно, что Изана не использует вежливую приставку и зовет ее по имени — имеет право, потому что он старше и выше по статусу. Он подходит к сложенным у стенки холстам, не спрашивая. Начинает перебирать работы. — Столько, сколько себя помню, — осторожно отвечает Махиру, потому что ответ «всю жизнь» был бы не совсем правдой. «Последние несколько лет» в этом случае — тоже. — Отличный ответ, — улыбается Изана, разглядывая очередную картину. — На вид ты не старше меня, но талант у тебя отменный. Нельзя так рисовать. Создается впечатление, будто ты рисуешь больше, чем живешь на этом свете… сколько тебе лет? Шестнадцать? — Семнадцать. — Семнадцать лет, а такая техника! Я вижу, что и материалы не слишком дорогие, и их не так много — явно не профессиональные. Ты смешиваешь краски? Какими пользуешься? Я вижу, что ты не покрываешь картину лаком. Это плохо, так она просуществует меньше положенного срока, а всякое искусство должно быть запечатлено навечно. Не хватает средств? Махиру не понимает, и чувствует себя так же, как и Майки — только если он не смог разгадать картину, то Махиру не может разгадать человека. Наверное, в этом и заключается их особенность, потому что Майки очень, очень эмпатичный. От Майки не укроется ни один взгляд, ни одна мысль, он услышит чужое сердцебиение, находясь поодаль, по глазам сможет понять, обманывает ли человек. Махиру так не может. Махиру не понимает людей — и из-за этого ей особенно некомфортно в обществе Изаны. — Могу я задать вопрос? — Конечно. Извини, если сильно на тебя давлю. Махиру теряется от его вежливости, но быстро находится с ответом: — Что вы здесь делаете? — и, поймав его непонимающий взгляд, Махиру продолжает. — Вы не выглядите, как человек, который может увлекаться искусством… — А как должен выглядеть человек, увлекающийся искусством? —…и который хочет поддержать молодых художников, — Махиру терпеливо заканчивает мысль, буравя его взглядом — Изана будто бы специально ее перебил. Смотрит и изучает, как хищник на охоте — как поведет себя потенциальная жертва? — Я к тому, что вы и сами не сильно-то нас и старше, а в кругах известных художников я не слышала вашего имени, как и в благотворительных организациях, занимающихся подобными мероприятиями. Так зачем вы здесь? На самом деле, Махиру хочет вытянуть из него информацию. Аккуратно. Ненавязчиво, так, чтобы он не понял. Ну, должна же быть причина, почему Изана объявился именно сейчас, а не двумя годами раньше. Накапливал силы? Расширял территорию Поднебесья? Обзавелся новым пушечным мясом? Изана снова посмеивается. Он выглядит дружелюбным и безобидным, немного эпатажным из-за багряных одежд и диковинной для Японии внешности. Мечта для наивной школьницы. — Ах, вот в чем дело. Я понимаю твое недоверие. Я расскажу, — Курокава ставит ее картину на место. — Действительно, ты права: искусством я увлекся не сразу. Не до конца понимаю, как отличить неоэкспрессионизм от постмодернизма, если не брать в расчет год их создания, и мои знания достаточно скудны в области музыки. Некоторые время я был… будто в прострации, знаешь? В вакууме, в который не проникали ни свет, ни воздух. А потом я будто переродился. И знаешь… ощущение такое, будто я прожил гораздо больше двадцати лет. Как будто это — не первая моя жизнь, она была уже раньше, и теперь только я решаю, как именно ее исправлять — и нужно ли мне это вообще. Поэтому я решил не откладывать в долгий ящик то, что меня может интересовать. Я люблю красивые вещи и люблю красоту — так почему бы мне не узнать ее несколько лучше? Историю, тех, кто смог породить красоту и заполучить ее. Прошлое, Махиру, тоже своего рода часть искусства. Махиру вычленяет важное и понимает, что Изана недоговаривает. Скрывает важную информацию, которая может в корне изменить не только жизнь Майки, но и существование Тосвы в целом. Нет, нельзя. Нельзя бежать вперед паровоза и думать о том, что Изана тоже что-то вспомнил из прошлых реальностей. Все это может быть ловушкой, а Махиру снова надумает себе непонятно что и будет пожинать плоды собственных ошибок. Она научена опытом. Такого больше не повторится. — Простыми словами — вы просто преисполнились в познании, — заключает Махиру, и Изана смеется над ее шуткой. Махиру не понимает: это искренность, или он просто играет? Но решает не лезть в чужую голову. Это не совсем то, что она делает хорошо. — Можно и так сказать. И, знаешь, я добился успеха в некоторых делах, — «делах преступных», догадывается Махиру, — поэтому я подумал, что могу помочь юным талантам найти… свой путь. Я думаю, каждому нужен человек за спиной, который мог бы поддерживать. Который помог бы не только удержаться на канате над пропастью, но и который мог бы стать наставником и верным другом. Может быть… семьей. Понимаешь, о чем я? Семьей. Семь-я. То, чего не было у Махиру в первой реальности, и то, чего она лишилась во второй. Майки, с его расстройством личности, Майки, с его солнечной улыбкой, Майки, с нестабильной психикой, Майки, помнящий о том, что она сделала, на какие жертвы пошла, помнящий ее и любящий ее просто за то, что она остается рядом. Нет на свете слова, которое описывало бы все ее боль и сожаление. Время не лечит, оно только притупляет боль, может быть, затягивает раны, но шрамы останутся навсегда. Навсегда останутся воспоминания о том, что давно утеряно, и — честно-честно — Махиру и рада была бы забыть, потому что думать об этом, вспоминать об этом, как бы хорошо ни было, просто невозможно. Но вместо всех этих слов, вместо всех этих мыслей, вместо агонического крика посмотрите на меня, мне тоже тяжело, Махиру выпаливает скомканное и скупое: — Да. Изана смотрит на нее некоторое время. В молчании — суть; диалог не в реальности, он где-то не здесь. В чужой голове щелкает предохранитель. Отсчет пошел. Махиру нещадно гонит от себя мысли о том, что проникается. Понимает Изану. Он первым нарушает тишину: — Я куплю все твои картины. Махиру поднимает голову. Видимо, по ее лицу прекрасно можно прочитать эмоции, и Курокава скептически изгибает бровь: — Что? Назови цену, и я заплачу. И Махиру называет, сколько стоит каждая картина. Изана быстро прикидывает в уме — и снова строит скептичное лицо: — Ты серьезно? — А что не так? — Это очень мало. Талант, знаешь ли, тоже может быть разменной валютой. — Ты это сейчас говоришь семнадцатилетнему ноунейм-художнику, — напоминает Махиру, скрестив руки на груди. — Никто не купит у меня картины, если я буду слишком сильно завышать цену. Взрослые, знаешь ли, не любят подростков, которые хоть в чем-то их превосходят. — Ну, да. Твоя правда, — заключает Изана. — Но если бы я предложил тебе больше — ты бы их продала? Махиру неопределенно водит плечами. Она медлит с ответом. — В любом случае, они все равно висят тут не для других целей. — Тогда сделка остается прежней. Я покупаю все, — Изана снова тянется к карману — на этот раз, чтобы достать визитку. — Будем считать это… ценной инвестицией в твой талант. Но у меня также будет просьба. В ближайшем будущем я бы хотел, чтобы мы сотрудничали. Махиру смотрит на него, и пытается в глазах Изаны найти насмешку, обман, подлость, ненависть, да что угодно, что намекнуло бы ей на наличие _прежнего_ Курокавы Изаны, уебка, который был причастен к смерти Эмы, который так сильно хотел сломать и подмять под себя Тосву, что пожертвовал всем, что у него могло быть — но не находит в стеклянных глазах ни намека на возведенный в абсолют образ. Махиру мнется, но неуверенно забирает визитку у него из рук. — Мне надо подумать. — Конечно. Звони, если что, — Изана улыбается очаровательно, а потом достает мобильник, отходя на несколько шагов дальше от стенда. Махиру слышит только быструю филлипинскую речь, разглядывая позолоту и изящный шрифт на красной лакированной карточке. Когда Курокава возвращается к ней, они молчат. Он некоторое время разглядывает акварельные листы, а потом вновь переводит взгляд на Махиру. Улыбается. — Работы подстать своему создателю. Ты тоже очень красивая. *** После того, как Поднебесье сгрузили все ее картины в машину, а человек со шрамом на лице небрежно отдал ей кейс с деньгами, Изана исчез так же неожиданно, как и появился. Теперь все внимание художников было приковано к Махиру и ее абсолютно пустому стенду: не считая, конечно, чемодана, в котором были аккуратно сложены и перевязаны резинкой купюры. Махиру некоторое время тупо смотрит на зеленые бумажки. Деньги. Деньги в неебическом количестве, которые Изана ей буквально подарил — не бескорыстно, конечно, но все же. Махиру сглатывает ком и дрожащими руками тянется к сумке, чтобы достать телефон. Она не повторит ошибку. Махиру звонит Майки. *** — Охренеть, — глубокомысленно изрекает Дракен. — Просто пиздец, подруга. Целый чемодан бабла. Они сидят на заднем дворе, кучкуясь вокруг одного несчастного кейса. Махиру, впрочем, сидит на лавке поодаль — она подпирает голову руками и не понимает, как такое вообще возможно. Майки бесцеремонно переворачивает кейс, так, чтобы в нем ничего не осталось, и осматривает на наличие чипов, бомб и прочей атрибутики от преступных группировок. Кен не особо понимает, зачем он это делает, но все равно смотрит по сторонам — не хотелось бы, чтобы это действие увидели особенно любопытные люди. Он, наверное, думает, что у Майки паранойя. — Вот это я понимаю подарок на день рождения, — заявляет Рюгуджи. — Что, неужели спонсора нашла? — Кенчин, за контекстом следи, — мрачно советует Майки, не отрывая взгляда от денег — как будто это вселенское зло. — Дебил, за контекстом нельзя следить, только за языком. — Я говорю: рот закрой. Ладно, это уже не шутка, Майки действительно не в духе. Махиру буквально чувствует кожей, как искрится его черный импульс, и словно бы у Майки лопаются капилляры, сосуды, и рвутся вены, и она поднимает голову, щурясь от дневного света. Майки триггернуло из-за того, что ей дали денег? — Их надо проверить, — со свистом выдыхает Майки, заканчивая осмотр. Он ничего не обнаружил. — Вдруг это подделка и тебя попросту надули. Тебе оставляли контакты? — Да. Она молчит. Махиру многозначительно смотрит на Майки. Это не тот разговор, который стоило бы слышать Кену. Майки это понимает, понимает без слов, просто по одному взгляду. Он вдыхает жаркий воздух и про себя считает до десяти. Черный Импульс щекочет сознание. Стрекочет песню цикад. — Поехали ко мне. Я вызову Коко. — С чего бы это? — ладно, объективности ради, Дракену не нравится Коконои, как и в принципе примкнувшая к ним часть Черных Драконов. Это известно всем, даже самым несмышленым и тем, кто находится в танке, но Майки считает, что Коко полезен. Правильно, в общем-то, считает. — Предпочитаю доверять своим, — сообщает он, небрежно сгребая деньги обратно в кейс. Некоторые купюры мнутся, но его это не заботит. Майки мажет взглядом по Махиру и кивает в сторону своего байка, а потом продолжает, обращаясь к Кену. — А у тебя, между прочим, уже есть основное дело. Очень важное. Махиру решает не спрашивать, что это за дело — пока что. После некоторого времени общения с Изаной тет-а-тет у нее совершенно не осталось сил на лишние слова. Изана ничего такого не говорил, и вел себя адекватно, но у Махиру ощущение такое, будто она вернулась с войны. Каждый шаг по минному полю. Любое неверно сказанное слово может повлиять на их судьбу. — Не доверяю я этому твоему Хаджимэ. — Санзу ты тоже не доверяешь, — подмечает Майки. — Впрочем, не суть. Все будет нормально. Майки бросает на нее взгляд, и вместо слов Махиру красноречиво кивает. Нужно, чтобы Кен не знал о том, что из себя представляет Изана. По крайней мере, сейчас, пока они не разобрались в его мотивах. Кен потирает переносицу. Вздыхает — устало и обреченно. — Ладно. Но не забудь про Эму. Она очень ждет. Майки рассеянно кивает, отправляя сообщение Коко. Махиру распирает любопытство — чего ждет Эма? — но спросить не решается. *** — Ну, они настоящие. Заключение Коко — своего рода заключение эксперта. Майки и Махиру наблюдают, как он старательно изучает деньги на свету, рассматривает под нужным углом так, будто от этого зависит его жизнь. Ну, или он правда очень любит деньги — настолько, что знает о них все. Коко небрежно бросает пачку денег на стол, обращаясь к Махиру: — Все чисто. Поздравляю с первым миллионом, дорогуша. Жаль, конечно, что не доллары, но для первого раза и йены сгодятся. Махиру устало потирает висок. Она, как типичный взрослый, вполне в курсе, что деньги — это большая ответственность. Свой первый миллион Махиру получился только в двадцать пять, когда продала полотно размером со стену ее комнаты, и, да, будем честны, Махиру совершенно не ожидала того, что получит такие деньги за пару картин и несколько акварельных листков. Для чего Изане быть таким щедрым? Чего он хочет? Ответ на поверхности. Он и так обо всем рассказал. Где-то приукрасил, где-то недоговорил, из кожи вон лез, чтобы казаться адекватным человеком, но Махиру знает, что скрывается за этими красными одеждами. Пистолет или нож — не так важно; главное — суть. У Изаны напрочь искаженное понятие семьи и добродетели, и Махиру подозревает, что с ее помощью он просто пытается выйти на Майки. Следил за ней? Возможно. Курокава не отступится от своих убеждений даже под дулом пистолета. Он убил Эму, убил человека, свою, черт возьми, сестру, самую близкую, почти родную — так что же ему церемонится с Махиру? — Как невовремя, — устало вздыхает Махиру, пряча лицо в ладонях. — Почему именно сегодня? Она надеялась на спокойный день. После выставки она хотела проведать отца. Поговорить с ним. Ему, кажется, становится лучше, и с ним даже можно нормально, адекватно вести диалог. Майки смотрит на визитку, на аккуратный шрифт с красивыми вычурными закорючками. Золотой на красном фоне — контрастно. Он отдает визитку Коко. — Пробей номер его организации и выясни, чем он таким прикрывается, — Хаджимэ молчит, забирая визитку. Это можно расценивать, как «я все понял». — Сообщишь мне, как добудешь достаточно информации. Свободен. Где-то приглушенно гудит телек. Дедушка Сано смотрит новости и опять плюется на политиков. Коко уходит. Становится тихо. Майки смотрит на Махиру слишком внимательно, и вместе с молчанием по стенам дома стекает скупая недосказанность. Вырванная, словно стержень, стоит только пересчитать позвонки под детскую считалку, чтобы сделать вид, что все хорошо. Майки подходит и садится рядом с ней. — Хочу домой. — Эма устраивает вечеринку. Они говорят одновременно, но Махиру кажется, будто ей послышалось. Она убирает руки от лица и смотрит на Майки так, будто пытается распознать в его словах ложь. — В твоем доме. Это, типа, сюрприз, — Майки пожимает плечами — тоже немного обреченно. — Эма попросила у меня ключи, чтобы украсить дом и приготовить все для гостей, а я должен был тебя задержать. Я говорил, что ты не любишь такое, но Эме все время кажется, что ты о чем-то грустишь. Она хотела тебя порадовать. Ну вот как, как объяснить человеку, что это совершенно обыденное состояние. Обыденное выражение лица. Махиру, однако, не злится на Эму. На Эму невозможно злиться. — Мы можем не ехать, если не хочешь. — Ну, на своей вечеринке я обязана появиться, — отвечает Махиру. — Ничего. Сделаю вид, что не знала. — Ага. А еще, что рада толпе гопников в своем доме. Махиру посмеивается. Где-то в другой комнате мерно шумит телевизор — иногда дедушка переключает каналы. Майки смотрит на улыбку Махиру, и ему кажется, будто все вокруг начинает меркнуть. — Скажи, а он… не говорил тебе ничего странного? — Например? — Ну… не знаю. Например, о рыбах. Махиру хлопает ресницами. Моргает. Медленно. Точно так же, как выкинутая на сушу рыба. — О рыбах? — Ну, да. Рыбка-рыбка. Буль-буль. Рыбка-рыбка, буль-буль-буль, ты тоже от меня сбежишь? Да. От тебя, Майки, сбегают все. Знаешь, если ломать рыбку, я бы посоветовал начать с головы: у Махиру такие красивые глаза, ты знаешь? —. . . Ч т о? — Забей, — коротко отрезает Майки прежде, чем Махиру успевает что-то сказать. — Поехали. Я думаю, у них было достаточно времени, чтобы подготовиться. *** Когда они приезжают к ней домой, когда Махиру открывает дверь, ее уши моментально закладывает от громкого, явно отрепетированного несколько раз: «С днем рождения!». В качестве сюрприза ей выносят торт, и после торжественного задувания свечей Хината с совершенно милой, ангельской улыбкой опускает ее лицо прямо во взбитый крем. Очевидно, от косметики не было толка. Махиру стойко выдерживает шутку, разрезает торт на несколько частей, а Эма наполняет бокалы под веселую танцевальную музыку. Неоновые пятна от светодиодной ленты танцуют на лицах, и Махиру становится сложно разглядеть черты лиц; когда Эма подносит бутылку шампанского к ее стакану, Фурудэ ее останавливает. — Я не пью алкоголь. — Что, даже совсем немного? Это же твой праздник! — восклицает Эма, но Махиру спешит ее уверить: — Это из-за лекарств. Эма не настаивает, и Махиру забирает из холодильника последнюю баночку газировки. Не открытую, и к бокалу своему она не прикасается. Теперь паранойя о том, что ей что-то могут подмешать в напиток, будет преследовать ее всю жизнь. Первый тост. Второй, третий. Махиру удается различить лица: здесь и близнецы Ковата, и Пеян о чем-то разговаривает с Хаккаем и Мицуей, а последний в свою очередь мажет взглядом по другому силуэту. Юзуха рассказывает Хинате о том, где учится и на кого собирается поступать. Ее красивые карамельного оттенка волосы распущенны, струятся по оголенным плечам, и Мицуя ловит взглядом каждый ее жест и каждую улыбку. Махиру знает, что Такаши Мицуе нравится Юзуха. Впрочем, «нравится» — слабо сказано; Мицуя из тех людей, кто смотрит, выжидает, анализирует и сопоставляет, и прежде, чем принять свои чувства, он долго медлил. Сравнивал свое поведение с другими с поведением перед Юзухой. Замечал, казалось бы, незначительные детали: то, что ей не нравится весна, потому что весна слишком слащавая и приторная, как дешевый десерт, что Юзуха любит кофе без сахара, что у нее родинки на ключицах можно соединить в созвездие большой медведицы, если мягко, почти невесомо коснуться пальцами. Махиру — близкая подруга Юзухи, и однажды, когда Мицуя все осознал, он ненавязчиво спросил у нее, как Шиба к нему относится. «Ну, чисто в теории — есть шанс?» Была лишь одна проблема. Мицуя не мог к ней подступиться из-за Хаккая. Потому что младший Шиба с ним буквально 24/7, а Мицуе нужно личное пространство и хоть какое-то право на личную жизнь. Для того, чтобы признаться Юзухе, нужно обязательно сделать так, чтобы они были одни и никто им не мешал — но Хаккай душит Мицую, несмотря на то, что является его лучшим другом. У Хаккая в голове не вяжется, что его боевая сестренка может вообще кому-то понравиться: «Нет, ну ты видел, как она отпиздить может? А еще она просто невыносима, опекает меня, как будто мамка. Не завидую тому челу, которому с ней перепадет. Наверное, его нужно будет спасать. И вообще, какому идиоту понравится моя сестра?» Хаккай, разуй глаза, ты прямо сейчас разговариваешь с этим идиотом. Дай Мицуе право на любовь, черт возьми. Четвертый, пятый тост. Эма тащит Дракена танцевать, и он не особо-то против. После шампанского пошли шоты с рисовой водкой, и Дракен уже поймал кайф. Махиру допивает вторую банку газировки и обнаруживает, что Майки продолжает сидеть рядом. — Ты не пил? — Нет. Майки весь напряженный отчего-то, как струна, и взгляд у него отсутствующий. Он наблюдает, как дрожат от разгоряченного воздуха шарики над потолком, и Махиру приходится наклонится, чтобы заглянуть ему в лицо. — Я думаю, ты можешь расслабиться. Махиру не знает, какая это идея — хорошая или плохая. Алкоголь — депрессант, Махиру по себе знает, как сильно от него ухудшается ментальное состояние, и при этом Майки в этой ситуации нужно отвлечься. Разгрузить мозг — любыми средствами, потому что навязчивые мысли притупляются только тогда, когда ты в неадеквате. — Я боюсь, что напьюсь настолько сильно, что сболтну лишнего при них. Он определенно о тайной жизни Тосвы. О теневом мире, который Майки успешно скрыл от своих друзей. Махиру качает головой, пододвигаясь ближе, потому что музыка в колонках настолько сильная, что она не слышит собственного голоса. Ей приходится вплотную наклониться к Майки — к его уху. — Не волнуйся, я прослежу за этим. Махиру отстраняется и улыбается ободряюще. На ее лице танцуют красный, желтый и синий, и Майки некоторое время молчит, пытаясь запечатлеть ее образ на подкорке мозга. Если бы у него спросили, что такое красота, он бы — при всем своем непонимании красоты в целом — с уверенностью сказал бы, что это Махиру. В его понимании не может быть как-то по-другому. Майки идет ва-банк и наливает себе шот водки. Каким-то неведомым образом, спустя некоторое время, это превращается в перформанс: на спор Майки и Дракен пытаются одновременно выпить еще семь, а остальные делают на этом ставки. У взрослых мальчиков и развлечения взрослые. Когда после алкоголя в ход идет трава, и Майки уходит курить, Махиру предпочитает покинуть гостиную. Не потому, что ей неприятно и она не хочет в этом участвовать — ей абсолютно все равно, что употребляют другие. Это безопасно, пока ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь — но Махиру не хочет, чтобы ее стриггернуло. В ее случае это так не работает. — Ты не будешь? — дружелюбно интересуется Улыбашка. — Нет, я пас. — Не куришь, не пьешь и не ругаешься матом. Такая ты, конечно, девочка-тихоня, — тянет Нахоя, расплываясь в улыбке. Это ирония. Все уже знают, как Махиру однажды отпиздела Ханму на парковке, под понятие «девочки-тихони» она совершенно не подходит. — Ты вообще веселиться умеешь? Твой же праздник. — Ну, главное, чтобы вам было весело, — Махиру натягивает улыбку, а потом выходит в коридор. Становится чуточку тише и она выдыхает. Хочется найти Юзуху, чтобы просто поговорить с ней. С ней спокойнее, пускай Юзуха пьяная и накуренная, Махиру знает этот эффект: Юзуха будет смеяться в голос над ее несмешными шутками и посылать всех к чертям собачьим. Потому что такая она по натуре. Смерть Тайджу, все-таки, ей очень к лицу. Махиру достает мобильник, набирает нужный номер, чтобы примерно выяснить, где сейчас Шиба. Звонок раздается в одной из комнат — она раньше принадлежала ее отцу, и Махиру уверенно поднимается на второй этаж. Она берется за ручку двери. И — боже — лучше бы она этого не делала. Махиру видит, как Такемичи бесстыдно сосется с Юзухой, прижав ее к стенке. Когда приглушенный свет из коридора падает на них, он оборачивается. Махиру закрывает дверь. Она стоит так, переваривая увиденное, стоит, ошарашенная происходящим, все еще держась за ручку двери, и думает, как это вообще могло произойти. Махиру знает две истины: то, что Мицуе нравится Юзуха, и то, что Такемичи и Хината встречаются уже как третий год. А еще всплывает третья истина: Эма по секрету рассказывала ей о том, что при их первом знакомстве Такемичи хотел с ней переспать, уже будучи в отношениях с Хинатой. Эма сама тогда была еще не в отношениях. Но Юзуха никогда не говорила о том, кто нравится ей. Семнадцать лет — возраст сладкий и приторный, вяжет рот, растекается сахаром на языке от поцелуев, в семнадцать лет все ощущается острее, чем раньше, и первая влюбленность — сильнее чего-либо вообще. Юзуха шутила, что никогда не влюбится, потому что любовь не для нее. Значит ли это, что она просто не рассказывала о том, что ей нравится Такемичи? Махиру чувствует неимоверную злость, когда сопоставляет факты и рассказы. За что ей нравится Такемичи? Дверь распахивается, Махиру приходится убрать ладонь от ручки. Это взмыленный Такемичи стоит в проеме, тяжело дыша. — Махиру, ты все не так поняла! — Я вполне трезвая и в адеквате, так что я верю своим глазам и способна здраво оценить увиденное, — зло цедит она сквозь зубы. — Я все могу объяснить! — Не передо мной ты должен объясняться. Юзуха — объективно, если смотреть со стороны — ничего никому не должна. Да, неприятно, да, странно и как-то больно, но. Но. Она не в отношениях и понятия не имеет, что по ней сохнет Мицуя, все это можно списать не ошибку и — Махиру уверена — если бы она встречалась с кем-нибудь, то не поступила бы так. А вот у Такемичи другая ситуация. У него девушка есть. — Махиру! — из-за спины Ханагаки показывается она: взбалмошная и веселая. Махиру вглядывается в ее глаза и подмечает, что у нее расширенные зрачки. — А вот и ты! А я тебя искала. А потом пришел Ханагаки, и мы немного… так голова кружится. Тебе не кажется, что мы вертимся? Точно ошибка. Юзуха пьяная и накуренная. Такемичи сглатывает ком в глотке, Махиру берет Шибу под руки, чтобы вовремя остановить ее. У нее смазалась помада — красный остался на щеке легкими разводами. — Прошу, не говори Хине, что произошло, — молится Ханагаки. — Я сам не понял, как это случилось, я просто… — Пойдем, Юзуха. Уложу тебя спать, — Махиру игнорирует Ханагаки, делает вид, что его нет. — Хватит сегодня с тебя приключений. — Правда? А я хотела тебя поздравить. — Успеешь, не волнуйся. Махиру отводит ее в свою комнату и укладывает на кровать. Юзуха беспорядочно мечется, сминает покрывало — ей хорошо и классно, но после хорошего трипа клонит в сон. Махиру знает, в какой момент она может отрубиться. Махиру все это проходила. — Знаешь, целоваться прикольно. — Я верю, что целоваться прикольно с человеком, которого любишь, — Махиру улыбается горько, глядя на свои ладони. За все три жизни она никого так и не поцеловала. — Скажи, ты любишь Ханагаки? — М-м-м, — Юзуха тянет развязно. У нее слипаются глаза. — Не думаю. Он слишком наивный и слишком плакса. Не в моем вкусе. — Тогда — зачем? — Хочу, чтобы вообще голову снесло. Чтобы забыть. Махиру не отвечает. Махиру прекрасно знает, ч т о хочет забыть Юзуха. С медицинской точки зрения это похоже на маниакальную фазу, какая бывает у людей с биполярным расстройством. Впрочем, на самом деле, все взаимосвязано. Один диагноз перетекает в другой, если случай очень запущенный, и, честно говоря, Махиру надеялась, что не все так плохо. Напрасно. Букет психический расстройств, видимо, есть у каждого второго участника Тосвы, и Махиру, как бы не хотела, не может ничего исправить. Травма, нанесенная Тайджу, была слишком тяжелой, а у Юзухи уже были мысли о суициде и даже попытки — хорошо, что тогда, на мосту, Махиру оказалась рядом. Во время маниакальной фазы взбудораженному человеку может прийти в голову что угодно, начиная от полной растраты финансов и заканчивая беспорядочными половыми связями. Предпосылки были и раньше, но теперь Махиру уверена — Юзухе нужна помощь. Она сидит недолго и, когда Шиба засыпает, укрывает ее пледом. Махиру выходит и закрывает дверь в комнату. Такемичи нет, а в гостиной все еще что-то продолжается. Она проходит на кухню — теперь Махиру хочется побыть в одиночестве. В кухне удивительно пустынно: ребята перенесли стол и стулья в зал, и Махиру не остается ничего, кроме как опуститься на пол и прислониться к стенке. Она не включает свет, и только сейчас узнает у плиты знакомый силуэт. — Что ты там делаешь? В полутьме Майки оборачивается. Его немного заносит в бок. — Хочу сделать кофе. — Зачем? — Чтобы пить. Умный ответ умного человека. — Логично, — изрекает Махиру, догадываясь, что Майки безбожно пьян — и она переводит тему. — Кто победил в соревновании? — У этой шпалы просто отменная выдержка, — фыркает Майки и роняет на пол крышку от кастрюли. От громкого звука он морщится — голова раскалывается. — Так было всегда. Не представляю, каким терпением нужно обладать, чтобы выдержать меня. Но за это я его и люблю. Майки с трудом поднимает крышку, но больше к плите он не подходит. Вместо этого он садится рядом с Махиру — вернее, чуть ли не валится с ног — и кладет голову ей на плечо. — Тебя я тоже люблю. — Ага, — рассеянно кивает Махиру, и Майки, почувствовав что-то неладное, мгновенно поднимает голову, чтобы посмотреть на нее. — Что-то случилось? — Ну, — Махиру мнется, но решает рассказать — навряд ли Майки вспомнит, что было утром. — Мицуя влюблен в Юзуху. — То же мне, новость средь бела дня. Только слепой и тупой не способен увидеть, как он на нее смотрит. Хаккай, очевидно, под эту категорию подходит. — Она целовалась с Такемичи. Майки ошалело замирает. — Ага. Понимаю твои чувства, — добавляет Махиру, не дожидаясь его ответа. — Мне жалко Хину. Я думаю: сказать или не стоит? Я думаю, она заслуживает правды, но я не хочу быть разлучницей. Она его любит. Вполне себе искренне. — Знаешь, я очень симпатизировал Такемичи. Он похож на Шиничиро, я видел в нем своего брата… Шиничиро. Шиничиро. Все упирается в Шиничиро. Снова, снова и снова. —… но при первой нашей встрече я сказал ему, чтобы берег Хинату. Она классная девчонка. Ты знаешь, что она меня ударила? Не каждый может встретить такую. И, раз он с ней так поступил — значит, ну и нахуй его. Он ее не достоин. Махиру думает не будить лихо, пока оно тихо — и решает не рассказывать про Эму. — Так ты думаешь, стоит ей рассказать? — Да. Но не сейчас, а то Эма устроила сеанс гадания на таро, — отвечает Майки и снова кладет голову ей на плечо. — Эта вечеринка превратится в трагедию, если начнешь выяснять отношения сейчас. А я слишком пьян и счастлив, чтобы думать еще хоть о чем-то. Они молчат. В кухне темно, только приглушенный лунный свет бьется через окно, освещая часть комнаты. Паркет окрашивается в неприятно-желтый, и Махиру, чувствуя жар разгоряченного тела, закрывает глаза. Майки берет ее за руку. Переплетает пальцы. Майки снова поднимает голову и вглядывается в ее лицо, в острые скулы и большие голубые глаза. Махиру дышит мерно и спокойно, в этом спокойствии больше, чем хочет от жизни Майки, Майки хочет, чтобы это спокойствие тоже передалось и ему, биением сердца, цветущей вишней под ребрами, сгущающейся вокруг них чернотой ночи и сгорающим закатом летними вечерами. Майки подается ближе, опираясь свободной рукой о паркет. Махиру напрягается. — Майки, что ты делаешь? Махиру не может больше ничего сказать. Майки горячий, очень горячий, разгорячённое тело слишком близко, и Махиру ощущает мокрый поцелуй на своих губах. Приторно-сладкая весна, пускать по венам любовь тоже бывает опасно, не хуже лучшей наркоты, и Майки от этого тает. Р а с т е к а е т с я. Семнадцать лет — трудный возраст: в семнадцать лет первая любовь ощущается особенно остро, и пусть первая любовь Махиру канула в лету во второй реальности, первая любовь Майки сидит перед ним, прислонившись к стене — и мир сужается до одной точки. Сужается до точки, исчезает действительность, и становится так неважно, совершенно все равно, что происходит там, за стенкой, потому что прямо сейчас Майки в руках держит то, до чего не мог дотянуться ни один гениальный художник. Махиру замирает. Она не может даже вдохнуть. Потому что она, трезвая, абсолютно адекватная, понимает — это ненормально. Махиру очень, очень много лет, у Махиру за спиной две реальности и колоссальный жизненный опыт, а Майки — семнадцать; всего лишь семнадцать гребанных лет, и разница слишком большая для того, чтобы задумываться о чем-то серьезном. Махиру не обманывает себя: хочется. Хочется, чтобы ее любили, и хочется понимания, хочется открытости и взаимности хотя бы сейчас, в этой реальности, потому что в прошлой у них было совсем мало времени. Но при этом Махиру не может пойти против собственных принципов. Она не хочет разрушать чью-то жизнь. Махиру думала, что ей будет достаточно просто находится рядом с Майки, чтобы оказывать ментальную поддержку. Очевидно, что нет. Майки влюблен и хочет большего. Майки семнадцать, а Махиру больше, чем семьдесят, если так посудить, и это — о т в р а т и т е л ь н о. Майки отстраняется от нее. Вглядывается в ее лицо. От его взгляда не спасает даже темнота. — Что-то не так? Махиру молчит. — Прости, мне нужно было спросить, да? Махиру молчит. Она повторяет себе: Майки пьян. Завтра он об этом забудет. Дверь с хлопком распахивается, Махиру щурится от яркого света. Она не видит, но отчетливо слышит голос Хаккая: — Елки-палки! — он снова захлопывает дверь, и из коридора слышится приглушенное: — Ахуеть, ребята! Я щас такое увидел, просто пиздец. — Я его убью, — сквозь зубы цедит Майки. Махиру облизывает губы. Она говорит: — Пора нам всем ложиться спать. Голос у нее сиплый и тихий.