Раскол

Всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно, или худо. (Екклесиаст 12:14)

Привет-привет! Слышишь меня? Как хорошо, что я теперь могу с тобой поговорить. Навряд ли вспомнишь, как проснешься, что я тебе сказал, однако точно сможешь все осознать и принять, когда тебя посетит то самое чувство. Знаешь, когда идешь по улице, и неожиданно вспоминаешь: «Мне это снилось!» На самом деле, в этот момент мозг фиксирует все наши воспоминания, в том числе и повторяющиеся действия. Слова, улыбки, выражения лица, даже самая обычная прогулка — то, что остается неизменным, мозг запоминает, и посылает сигналы о том, что это уже было. Это называется «дежавю». Боже, мне так скучно! Поэтому я начинаю так много говорить. Ты извини уж, так сложилось, что эти несколько лет я провел запертым в этой системе. И подохнуть не мог окончательно, и при этом видел, что творится в мире. Меня можно было бы назвать ангелом-хранителем, но это кощунство. Я никого не охранял. Но следил, наблюдал и анализировал. Впитывал в себя то, что я же и посеял. Как я был удивлен, когда подох Тайджу! Вот уж действительно, сбой системы. Ты, наверное, знаешь, Майки наверняка рассказал тебе в прошлой реальности, что Черные Драконы пали в драке со Свастонами. Какая чудесная была локация! Церковь. Благочестивое богохульство. Справедливость, приправленная грехом. Бог, знаешь ли, все-таки не терпит насилия. Он смог это сделать. Смог стать лидером Черных Драконов, как я этого и хотел. Чудесно, все практически идет по моему плану с одной небольшой переменной. Этот икс нужно найти и превратить в пустышку. В число, которое вполне себе удовлетворяет уравнению и красиво вписывается в общую картинку. Это — ты. Давай ты не будешь вмешиваться, ладно? По-хорошему тебя прошу. Пока что. Ханма Шуджи прав, от судьбы не убежишь, и, честно говоря, так жаль, что я не понял этого раньше. Как Такемичи пытался всех спасти и сделать так, чтобы все было хорошо, безрассудно раздаривал себя окружающим, а потом оказался здесь. Какая ирония. Зла на себя не хватает. От судьбы не убежишь, хотя, я понимаю, иногда очень хочется пожить. Но ты не расстраивайся! Вдруг в следующей жизни ты переродишься кем-нибудь еще. Да и тем более — эта версия _тебя_ живет вполне еще неплохо. Я думаю, у тебя будет достойная смерть, если сравнивать с тем, как ты умирала раньше.

нмуэцем хедиообоП.Вритсма к ои хМ, утоин рп

Махиру открывает глаза. Кажется, сейчас даже не утро. Через плотные шторы приглушенно пробиваются солнечные лучи, лениво стекают по стенам комнаты, очерчивают тени. Махиру смотрит в потолок некоторое время — она никак не может вспомнить, что ей приснилось. Но сон был важный, очень важный, как будто бы вещий, хотя в подобное она не верит вовсе — но раз в этом мире существуют перемещения во времени, почему же нет и других фантастических странностей? Эма и Хината спят с ней в одной кровати. Кое-как уместились втроем: Махиру прокручивает в голове вчерашние события и становится немного тошно. Она осторожно садится на кровати — так, чтобы не разбудить девочек — и смаргивает собственные воспоминания, чтобы притупить непонятное, мерзкое чувство. Отчего-то ей кажется, что это — только цветочки. Можно сказать, что утро не задалось. Или она встала не с той ноги. Настроение прескверное, хотя Махиру даже не пила. Ей не нравится то, что ей приснилось, и не нравится то, что произошло вчера; Махиру поднимается, медленно, на цыпочках крадётся к двери и осторожно ее открывает — чтобы не скрипела. Махиру проскальзывает в коридор, и выдыхает только тогда, когда закрывает за собой дверь. Надо умыться. Махиру запирается в ванной, специально включает холодную воду, стараясь не смотреть в зеркало, трет глаза, пытается прийти в себя. Она некоторое время стоит, зажмурившись — боится, что что-то произойдет, когда посмотрит на свое отражение, но когда она резко отрывает глаза, то не обнаруживает ничего подозрительного. Все в порядке. Сознание не глючит, реальность — тоже. Махиру слишком подозрительная — столько всего произошло. Знаете, иногда судьба подает людям знаки: тогда обычно думают «хорошо, что меня там не было», или «хорошо, что я поступил не так». Так вот, Махиру подобное чувствует особенно остро, хотя никогда не могла раньше похвастаться своей интуицией. Вероятно, дело привычки. Долгих-долгих лет жизни. Для того, чтобы удостовериться, что все _точно_ в порядке, нужно найти Майки. Это как своеобразный ритуал: Махиру становится легче, когда видит, что он вполне себе в адеквате, целости и сохранности. Он, вроде как, должен быть в зале, вместе с некоторыми участниками Тосвы. Только вот незадача: там его не оказывается. Махиру старается начисто игнорировать спящих парней, честно старается не разбудить никого несмотря на то, что под ногами скрипят половицы. Дом небольшой, поэтому достаточно лишь пройти к концу коридора, чтобы услышать приглушенный голос — Майки на крыльце, дверь прикрыта, и Махиру, крадучись, подходит ближе. Хочет дернуть за ручку двери — ее останавливают чужие слова: — Сколько человек умерло? «Сколько человек умерло». Сколько человек умерло? Махиру пытается собраться. Она вслушивается чужой разговор, хотя, очевидно, что предназначен он не для нее. Махиру вычленяет из чужой речи нужные слова: так она понимает, что на некоторых шестерок из теневой Тосвы совершили нападение в нескольких разных местах. После всего произошедшего — не трудно догадаться, кто может их невзлюбить. Махиру предусмотрительно отходит на несколько шагов назад — максимально бесшумно. Старается, так сказать, изо всех сил, рассеянно мажет взглядом по кухне. Она чувствует себя подростком, который услышал то, чего слышать, в принципе, не стоило. В проходе она сталкивается с Юзухой. Вид у нее помятый: помада стерлась, тушь отпечаталась на нижнем веке — она, видимо, сама не хотела особо ни с кем пересекаться и неловко оторачивает голову. При столкновении ее пробирает крупная дрожь. — Боже, я думала, тут никого нет. Юзуха выдыхает — Махиру ее напугала, видимо. Самой Фурудэ кажется это невероятным совпадением, и делая вид, будто все в порядке, она услужливо интересуется: — Как ты себя чувствуешь? Скрипит дверь, ведущая на крыльцо. Майки выходит. — Ужасно. Просто ужасно. Кажется, будто мне в глаза насыпали песка, и, видимо, заставили сожрать этот же песок, потому что в горле першит невообразимо как, — горячо делится с ней Шиба, огибая по дуге, чтобы пройти на кухню. Махиру невесело улыбается. Она понимает это чувство. Впрочем, могло быть и хуже. Юзуха отсалютовывает Майки, но старается держаться к нему боком, чтобы ее потекший макияж был не виден. Махиру здоровается с ним, и отчего-то она чувствует, что между ними… как-то неловко. Махиру снова чувствует: что-то не так, но на каком-то ином уровне.

***

Кисаки Сатоши улыбается ей. Вообще-то, Махиру не хотела с ним видится, тем более — в тандеме с его сыном. Ну, не хотелось и все: конч-Кисаки-младший ее бесит, и несмотря на то, что в запихивании ее отца в психушку был смысл и были плюсы — простить и отпустить ситуацию она все равно не может. Честно признаться, Махиру мало что помнит _вразумительного_ с того дня: обрывками разорваны ее воспоминания. Они, кажется, плывут по ветру, вот-вот и вовсе растворятся в белоснежных облаках на летнем небе, еще секунда — и не останется от них ничегошеньки. Кисаки Сатоши улыбается ей приветливо. Здоровается с ней, пока Тетта бросает скупое и равнодушное «привет», и Кисаки-старший журит сына, мол, так нельзя, как ты вообще с девочкой разговариваешь. Махиру давит кривенькую вежливую улыбочку — ну, не сказать же взрослому человеку, что она бы с радостью отпиздила его сына, коли была бы такая возможность — и вежливо, как самая хорошая девочка, здоровается в ответ. Сатоши спрашивает, как у нее дела в школе, все ли в порядке, как мама? Справляетесь одни в доме? Сатоши, вообще-то, хороший мужик. Что называется, «норм, ровный чел». Даже удивительно, по какой такой фантастической причине у этого очаровательного психиатра вырос такой мерзкий, конченный на всю голову сын. Вот, Сатоши же вроде врач — он никогда не замечал помешательство своего сына? Хотя бы на чем-нибудь? Хината ведь — не единственная его причина существовать, до Хинаты было множество тревожных звоночков, и Махиру не может поверить в то, что Кисаки-старший их все самозабвенно проигнорировал. Впрочем, и копаться в чужих проблемах ей не хочется. Тем более, если это проблемы семьи Кисаки. Махиру принесла гостинцев для отца, а еще некоторые вещи и, конечно, книги. В последнее время Фукумото Фурудэ читает раз в пять больше, чем обычно — и, вообще-то, пускай; вместе с книгами Махиру принесла свои краски и листы бумаги, потому что если бы не недуг, если бы не его психическое состояние Фукумото Фурудэ был бы прекрасным художником. В момент отчаянья, когда менталка пошла по пизде, он за бесценок распродал все свои картины. Махиру помнит, как в детстве рассматривала полотна. Наверное, это у них передается генетически: и агрессия, и любовь к рисованию. Прежде, чем передать пакет с вещами отцу, его осматривают. Обыденная процедура: так происходит всегда на протяжении уже двух лет, потому что состояние отца можно было назвать «стабильно-скачущим». Благодаря нейролептикам и транквилизаторам агрессия притупилась — на смену ей пришла апатия. В побочках его таблеток четко сказано о том, что возможны вспышки глубокой тоски, а еще — желание выпилиться. Кисаки Сатоши говорит, что так будет, пока они не подберут нужную дозу и нужные препараты, которые не отвергал бы его организм. Махиру, впрочем, понимает. Сама через это прошла. Они с отцом прогуливаются по территории больницы. Сегодня погода не очень — небо затягивается тучами и вот-вот пойдет дождь. Зато прохладно: Махиру нравится такая погода, а на Фукумото она нагоняет тоску. Впрочем, ее отец, наверное, и сам не знает, что ему нравится: последние годы дают о себе знать, ему очень сложно собрать себя по кусочкам до сих пор. Врачи делают все возможное, терапия, вроде как, помогает; за него взялся даже сам Кисаки Сатоши и три раза в неделю они встречаются на сеансе в его кабинете. Фукумото рассказывает: они говорят о том, почему _так_ вышло, о том, что его беспокоит и о Махиру. — С прошедшим днем рождения, кстати, — они сидят на лавочке под цветущей сиренью, ее отец — ее! собственный! отец! — впервые за несколько лет дарит дочери подарок. В психиатрической, блять, больнице. Фукумото Фурудэ дарит своей дочери открытку. Самодельную. Рисовал сам, и подписал. Почерк у него — ужасный, видно, как дрожала от тремора рука. Кисаки Ичиро говорил ей, что Фукумото только и делает, что читает и рисует. Читает и рисует. Читает и рисует. Даже не общается ни с кем из пациентов, редко говорит и старается особо ни с кем не контактировать. Он очень погружен в себя — видно, что человек он задумчивый и всегда таковым был, и вкупе с психическими отклонениями есть подозрение на элементарную социофобию. Махиру снова не удивилась. Ей говорили почти то же самое. Ну, про социофобию. Махиру рассматривает открытку. На ней пейзаж; кристальная вода и цветущая сакура, где-то недалеко виднеется красное пятно от старинного храма. Цвета — приглушенные, пятна — размытые, и при этом от этой картинки почти спокойно. Почти, потому что не спокойно тогда, когда находишься с Фукумото Фурудэ. — Что ты планируешь делать, когда выйдешь отсюда? — спрашивает Махиру, когда они уже сделали пару кругов вокруг больницы. Она слышит, как приглушенно рычит байк и поворачивает голову — недалеко стоит Майки, прислонившись к воротам. Фукумото на него почти не реагирует. Худой, осунувшийся и не выспавшийся, болезненный — одним словом, усталый — он смотрит на темнеющее небо. В глазах его — безудержная, гнетущая тоска. — Я не знаю, Махиру. «Наверное, я умру», — догадывается вместо него Махиру. У Фукумото не хватило смелости сказать это вслух. Или он просто не хотел. Устал от общения с дочерью. — Ты можешь, ну, не знаю, пойти в иллюстрацию, — Махиру отчего-то неловко это говорить, но она все равно это делает — чтобы дать хоть какую-то надежду. Не отцу. Себе. — У тебя же хорошо получается. И универ ты закончил… Я думаю, будет здорово. — И составить тебе конкуренцию? — невесело спрашивает Фукумото. — Брось, Махиру. Я стар, а стране нужны молодые таланты. Мое время уже закончилось. — Не говори так. — Ты сама со всем справишься даже лучше меня. Я ведь знаю, что Ая за тобой не присматривает. Сколько бы ты ни врала, я знаю, что твоя мать не приехала. И не приедет. Ты все делаешь сама. А я и так сделал тебе много всего плохого. Так зачем тебе нужен такой старик, как я? Махиру отчего-то становится больно. Не от его слов, а от его взгляда. От того, что даже с нейролептиками и транквилизаторами, осознав всю свою жизнь, осознав все свои ошибки — ее отец никогда не будет счастливым. И никогда не будет счастлив вместе со своей дочерью. Да, он ей причинил много боли. Да, в какой-то момент Махиру ненавидела его сильнее, чем кого-либо вообще. Но сейчас, глядя на его удаляющуюся фигуру, она понимает — _полностью_ его ненавидеть она не может. Это все-таки ее отец. Махиру идет навстречу Майки. В сумку она осторожно прячет подаренную открытку.

***

Майки чиркает зажигалкой. Сизый дым знакомо растворяется над его макушкой. Днем небо затянулось тучами, как будто бы специально, предчувствуя чужое настроение. Так всегда бывает: иногда Махиру кажется, что Майки управляет погодой. А еще ей кажется, что он и не человек вовсе: образ, который придумало ее воспаленное сознание. Но Майки реальный, реальней некуда, настолько, что кажется, что это она, Махиру, не настоящая. Дождь слабый, летний, теплый-теплый, но Махиру все равно взяла с собой зонтик и неловко подходит к Сано ближе. Вытягивает руку, чтобы капли на него не попадали — Майки сидит перед надгробием на корточках и пусто смотрит на бетонный обелиск. Махиру читает: «Шиничиро Сано». На двух других: «Сакурако Сано. Макото Сано». «Как странно они умерли. Как будто друг за другом», — думает Махиру, но вслух не говорит. Она вспоминает, как умерла Эма, как больно было Майки и каким он был тогда. В первой реальности у Майки никого не осталось. Даже Изана, вроде как, убийца его сестры, но все-таки отчасти брат, и тот канул в небытие, схлопотав несколько пуль. Если Вселенная хочет, чтобы Махиру умерла, то она так же хочет, чтобы Майки остался один. Синдром выжившего. Он ли? — Извини, что притащил тебя сюда. Голос Майки выводит ее из оцепенения. Махиру смотрит на него, Майки смотрит на обелиск. Он положил несколько белых лилий в память о своей семье и выкинул старые, увядшие цветы. Махиру видела, что их листья почти обратились в труху. — Я сегодня говорила с отцом, так что ни у тебя одного сегодня чудесное воссоединение с семьей, — Махиру улыбается криво, но вполне себе ободряюще. На самом деле, она хочет сказать несколько по-другому, но отчего-то не может называть вещи своими именами. Может быть, она просто не готова. Пока что. Она неловко шаркает носком кед. Майки обычно не приходит на кладбище: они с Эмой и дедушкой навещают их в определенные дни, например, в день рождения родителей, или Шиничиро, или еще когда — Махиру точно уже и не вспомнит, но это точно было не сегодня. Майки сам решил сюда приехать. Может быть, как-то на это повлияла смерть парней из Драконов. — Не очень удачное знакомство с родителями, не находишь? — Я примерно представляю, что думает обо мне твой дедушка, — Махиру пожимает плечами, — но, честно признаться, мне было бы интересно, как бы отреагировали твои родители. — Мать бы порадовалась, — задумчиво протягивает Майки. — Она всегда радовалась, если что-то касалось меня. Ну, знаешь, в последние дни, когда она не вставала с кровати, я ей говорил абсолютно бессвязную хрень, а она улыбалась и кивала. Улыбалась и кивала, — эхом, сам за собой повторил Майки. — Как будто бы ей было все равно, о чем я говорю. Иногда я даже сомневаюсь, что в тот момент она вообще слышала мой голос. — Возможно, слышала, но не различала слов. Не понимала, о чем ты говоришь, и пыталась прочитать по твоему выражению лица. Такое бывает, когда умираешь. Майки сверяет ее красноречивым взглядом, но Махиру его выдерживает абсолютно равнодушно. Майки, вероятно, пытается прочитать на ее лице что-то тоже: возможно, боль от предыдущих смертей, потому что он знает — Махиру говорит правду. Для Махиру смерть находится намного ближе, чем ко всем остальным, и когда прислушиваешься — слышишь ее дыхание. Вот только если злой рок действительно существует, то это не проделки вселенной, а всего лишь Ханма Шуджи, которого снова переклинило. Махиру не боится смерти как таковой, но боится — всегда боялась, вообще-то — что Майки останется один. — Мой отец сказал бы что-то вроде «мгм», — она решает первой перевести тему. — Ему лучше, намного. Я думаю, теперь он может меня отпустить. По крайней мере, говорил он так, будто к этому готов. — А мать? — Она не принимала участия ни в одной из моих трех жизней. Не представляю, что она могла бы сказать. Майки чуть наклоняет голову. Пряди растрепанных волос скрывают его взгляд, и он о чем-то задумывается. — Почти то же самое я могу сказать об отце. Он приезжал, дарил подарки, но… Не знаю. Всегда все это казалось мне фальшивым и искусственным. Настолько, что, в конце концов, я решил забить. — А Шиничиро? — Вот уж кто действительно был бы не в духе! — усмешка Майки превращается в смех — Махиру могла бы порадоваться, что сумела его развеселить, но Манджиро все еще прячет от нее взгляд. — Представляешь, ему отказывало двадцать девушек. Или двадцать одна, не помню уже. Посмотрел бы я на его лицо сейчас! — Вау, так ты получается, превосходишь его по всем фронтам. — А то. — Я думаю, он был бы счастлив. Улыбка Майки сползает с лица. Он снова задумывается, погружается в себя и запирается на тысячи замков — иногда Махиру думает, что это она научила его закрываться ото всех, а потом вспомнила, что некоторые временные отрезки не совпадают. Майки стал таким после того, как Махиру позвонила ему в тот день. Можно не быть сыщиком, чтобы догадаться, что произошло до этого, но Майки постоянно увиливал от нормального ответа, или же просто не отвечал. То, что он пережил, отчего-то хочет сохранить в секрете даже со знанием того, к чему это может привести. Хотя, оно уже приводит. Махиру и сама чувствует Черный Импульс: чувствует, как на метафизическом уровне меняется Манджиро. Метаморфозы истинного бога их маленького мира. Махиру, честно говоря, уже давно смирилась, еще тогда, во второй реальности. Если не нужно лечение — значит, нужно, чтобы кто-то находился рядом. Если прыжки во времени — триггер, значит, нужно снова говорить с Такемичи. — Махиру, как думаешь, тебя любит твой отец? — Он любит не меня, а ту, кто меня породил. — Как думаешь, почему он тебя не любит? — Потому что я — не она, — Махиру поднимает взгляд на черные тучи. Где-то вдалеке серебряным рассекает небо молния, — и никогда ей не буду. Я — всего лишь замена, просто отвалившийся от нее кусок плоти. Почти копия, которой даже сознание изменить не удалось. Но в этом случае, может быть, в нем проснулась хотя бы капля любви ко мне. — Как думаешь, почему он так зациклен на ней? — Потому что никто не хочет быть одиноким. Никто не хочет остаться один на один с собой в мире, в котором семь миллиардов таких же одиноких людей. Каждому хочется, чтобы его поняли, и каждому хочется, чтобы его приняли. Некоторые люди цепляются за других потому, что испытывают счастье просто от того, что находятся с ними рядом, но чаще всего таких бросают. Потому что большинство из нас — эгоисты, думающие о своем благополучии. И это — нормально. Некоторым может быть некомфортно быть чьим-то смыслом, они ищут легких взаимоотношений и уходят от тех, кто испытывает все глубже. Моему отцу, наверное, просто не повезло найти не того человека. Он слишком привязался, подумав, что моя мать _его_ человек, но, на самом деле, она никогда таковым не была. Я не виню ее за то, что она ушла от него, но я виню ее за то, что она о нас совсем-совсем забыла. — Ты тоже не хочешь быть одинокой? Махиру прищуривается и медленно переводит на него взгляд. Майки тоже смотрит на нее. Они молчат около минуты, пока над ними разрывается, задыхается в предсмертной агонии небо, окрашенное в черный. Кажется, будто с этим молчанием замирает мир: останавливает свое движение Земля, гравитация перестает существовать, и вот-вот в далеком космосе взорвется Солнце, и весь жар его уничтожит все человечество и все человеческое. — Ты не то хочешь спросить у меня, — Махиру говорит тихо, но вкрадчиво, пока Майки поднимается. — Что-то прячешь в себе вместе с тем, что произошло два года назад до моего звонка. Так неправильно, Майки. Спроси у меня прямо, и, может быть, мой ответ покажется тебе не таким уж и страшным. Земля снова начинает вертеться, гравитация возвращается. Солнце подбирает свой жар — щадит пока все живое; воскрешается Альфа Центавра. — Подержи зонт. Схожу, куплю нам попить. — Не стоит. Тачка за твоей спиной ехала за нами с того момента, как я подъехал к психушке. Думаю, она специально поджидала нас. Махиру смаргивает капли воды с ресниц и усилием воли сдерживается, чтобы не обернуться. — Ты же не считаешь?.. Махиру пытается проследить за его взглядом, но Майки смотрит только на нее, и ей кажется, что это неудавшаяся шутка. Майки, правда, не улыбается. — Когда, говоришь, во второй реальности умерла Эма? — Зимой, во время битвы с Поднебесьем. — Где? — На… кладбище. Вы ходили на кладбище. — Даже одно совпадение для нас может выстроить целую картинку, не считаешь? Впрочем, Махиру уже догадалась, что сейчас будет. Она слышит, как заводится мотор. Уйти из города было бы слишком подозрительно — преследователь бы догадался, что его раскрыли, а кладбище находится на окраине. Здесь практически не бывает людей, здесь дышат еловые ветки и покоятся погребальные венки — но ничего не напомнит о том, что здесь когда-то были люди. — Не оборачивайся, — советует Майки и берет ее под локоть. — И веди себя естественно. — Если это та машина… — Махиру не поясняет, Майки не то, чтобы поймет — Фурудэ осекается, пытаясь вспомнить номер тачки, которая преследовала их с Майки во второй реальности, но в голове смешалось все, включая прожитые жизни. Тогда была жуткая неразбериха, и Махиру было элементарно не до этого. Зато мог бы помнить Майки. Мог бы. Да только ни черта он не помнит. И не то, чтобы это было для него плохо. Они идут по дорожке. Делают вид, что все хорошо. Махиру думает: если это все-таки одна и та же машина, значит, и человек в ней, скорее всего, один и тот же, и наверняка, наверняка в этом замешан Ханма. Всеми любимый Ханма Шуджи. Век бы его не слышать и век бы его не видеть, но Махиру догадывается: за два года молчания у него было достаточно времени для того, чтобы получше продумать свой план по возвращению в первую реальность. Ханма Шуджи. Говорят, судьбы не существует, только человек решает, как ему жить и как умереть. Для того, чтобы понять Ханму, нужно понять этот мир, да только идет третья реальность, мир отвергает Махиру — мир не хочет, чтобы она его понимала, и не хочет, чтобы Махиру жила на этом свете. Ей чудится, будто звук мотора становится громче, раскатистее, он заглушает приближающуюся грозу и ей становится дурно. — Майки, у меня плохое предчувствие. — Все в порядке, — Майки ее не понял. Майки пытается ее успокоить, но это не тревожка и не приступ паники — это факт. — Я уже вызвал Санзу. Просто держись рядом и все будет нормально. — Нет, Майки. Что-то не так. У меня плохое предчувствие. Что-то произойдет. Сейчас. Очень странно, что это почувствовала именно Махиру. Не Майки. Махиру помнит, что у него была просто прекрасная интуиция: фантастическая и запредельная, буквально не от мира сего, она была настолько точной, что Майки смог защитить ее даже от выстрела с небоскреба. Сейчас она будто бы передается ей; передается, однако у Майки будто бы взамен ничего не остается, и когда оглушительно и резко начинают скрипеть шины, у Махиру будто бы останавливается сердце. Но, может быть, она просто надумывает себе, что у Майки ничего не осталось. Может быть, у Махиру снова обостряется паранойя. Когда машина выезжает на пешеходную дорожку, Майки толкает ее в бок. Слышится скрип — под колесами ломается каркас зонтика; Махиру толкают с такой силой, что она падает, ударяясь головой об ограждение. Перед глазами смешиваются цвета; красный, желтый, зеленый, серый и синий, все становится на мгновенье черным, и Махиру ждет около секунды, чтобы прийти в себя. Голова звенит. Все остальные звуки превращаются в непонятный телевизионный шум; Махиру поднимается, но больше машинально, оглядывается, но мозг не может переварить целую картинку. Махиру видит все кусками — будто бы через детский калейдоскоп: внутри стекла — пестрая фольга и яркие камушки. Единственное выбивающееся из этой канители пятно — врезавшаяся в столб тачка. Капот сплющило. От машины идет дым; столкновение было настолько сильным, что столб перекосило в бок — еще чуть-чуть, и будет угол в тридцать градусов. Оборвались провода; вероятно, часть этого района уже осталась без электричества. Сердце Махиру пропускает удар, когда мозг начинает переваривать информацию. — Майки?.. Боже. Нет, нет. Майки приподнимается на локтях — он лежит с другой стороны. У него рассечена рука, чуть ниже рукава футболки — длинный порез и содранная кожа. Взгляд у него отсутствующий, жуткий и пустой, Махиру видит это особенно четко, когда опускается рядом с ним на корточки. Голова больше не кружится, но звуки — все еще приглушенные. — Майки? Эй, Майки. Майки не смотрит на нее. Он смотрит на дым, которым окутана машина, смотрит на сигнал аварийки и на затемненные стекло. Махиру пытается собраться: видимых повреждений у него нет, не считая длинной царапины. Майки успел сгруппироваться, наверное, или тоже отскочить куда-то. Не важно; главное, что успел, и Махиру чувствует облегчение — всего лишь на секунду, потому что Майки… накрыло. Импульс чернотой окутывает в кокон, застилает глаза мрачной дымкой, Махиру чувствует это буквально кожей, так, будто бы они с Майки поменялись телами. Махиру чувствует, как бешено колотится не ее сердце, как злость, первородная ненависть клубится под ребрами, бурлящим вулканом грозится взорваться. Уничтожить все живое ради своей исключительной безопасности. Для того, чтобы жить дальше, нужно избавиться от того, что тебе мешает. Майки однажды сказал ей об этом. Сказал о том, что избавляться от ошибок посредством убийств — вполне себе вариант, честно говоря. — Манджиро. _Его_ имя действует на него всегда отрезвляюще. Тогда Майки прекращает быть королем своего собственного мирка — Майки перестает быть Майки, вместо него контроль забирает Манджиро. Пусть и временно, но это действенно — оглушенные нечеловеческой силой, Тосва не понимают, что перед ними не только лидер группировки, но и обычный _человек_, взваливший на себя слишком много. Люди просят помощи у Майки, но до Манджиро Сано никому, в общем-то, нет дела. Майки, наконец, обращает на нее внимание. Менее напряжённым он не стал — Черный Импульс крутится в голове роем мошкары, Махиру предполагает, что навязчивые идеи — какими бы они ни были — не отпускают его. Майки прикладывает колоссальные усилия для того, чтобы _услышать_ ее и осознать, что только что произошло. — Все в порядке, — выдыхает Махиру, чтобы хоть как-то заполнить давящую пустоту между ними. Она старательно не смотрит на машину — а вот взгляд Майки цепляется за нее. Он смотрит внимательно и щурится от капель дождя: он пытается прочитать номера. — Он целился на тебя. Махиру замирает. Кажется, что у нее останавливается сердце. — Что, прости? — Он не на меня должен был наехать, — Майки поднимается сам, без ее помощи, разминает ушибленное плечо. — Почти сразу он свернул, когда я тебя оттолкнул. Максимально пытался не задеть меня, и в итоге не справился с управлением. Растерялся, бедняга. Почти сразу свернул. Как все это очень, очень напоминает ей происходящее во второй реальности. Махиру убирает со лба взмокшую челку и снова переводит взгляд на машину. Водителя не видно. Махиру не помнит себя и не помнит того, как сама встала. В голове — каша от мыслей: Майки в ее голове, тот Майки из реальности Брахмы шепчет: «Кому ты перешла дорогу?», но ни в одной своих жизней она не лезла на рожон. Знание о том, что Ханма помешан на создании первой реальности, в корне меняет ситуацию: Махиру думает и пытается вспомнить, кто, кто погиб из-за автокатастрофы, не считая бедняжку Хинату. Кто может сидеть на водительском кресле, кто может ради приказа отдать собственную жизнь? — Махиру! — голос Майки доносится приглушенно. Махиру доходит до тачки. — Вернись, это опасно. Ты не знаешь, что там может бы- Махиру открывает дверцу. Голос Майки меркнет в шуме дождя. У Ацуши Сендо разбита голова — при столкновении его приложило о руль. Кровь заливает глаза и рубашку. Махиру опускает взгляд ниже. Из его живота торчат осколки стекла, а ноги неестественно вывернуты. Он тяжело дышит, мокрые волосы прилипают к лицу, и рубашка вся взмокла; его глаза широко открыты, но, кажется, он не видит Махиру из-за шока. У Ацуши паническая атака. Бесконтрольный страх смерти. Они, вообще-то, не общались. Махиру никогда не общалась с друзьями Такемичи, но видела их на собраниях Тосвы и слышала, как о них отзывался сам Ханагаки. Им не о чем было говорить, и Махиру не то, чтобы стремилась: во-первых, это не ее люди, во-вторых, из Тосвы она в принципе общается мало с кем, в-третьих, у них нет ничего общего, и так до бесконечности раз можно оправдывать свое нежелание разговаривать в принципе. Махиру достаточно избирательна, если дело касается ее круга общения, но сейчас, глядя на вспоротый живот Аккуна, Махиру понимает, что хотела бы обмолвиться с ним хотя бы парой слов. Спросить, почему он это сделал. Что привело его к этому. Аккун, наконец, смотрит на нее. Смотрит осознанно. Оголенные провода валяются в лужах, стрекочет электричество совсем неподалеку, и Махиру преследует четкая мысль, что все это было действительно спланировано. Вероятно, вместе с Хинатой и Наото умер и Ацуши — не справился с управлением грузовика. Ханма это воссоздал в этой реальности. Ханма за два года смог реализовать только это? Махиру не поверит. За два года можно многое сделать. Она вспоминает лицо Изаны. Его пустые чароитовые глаза, в которых не отражался даже мир. В глазах Майки мир тоже не отражается, но иногда Махиру видит блеск, когда он смотрит на нее. Ради этого хочется жить дальше. — Это Поднебесье? — Махиру спрашивает прямо. Она старается не смотреть на то, как расползается бардовое пятно на рубашке Аккуна. — Или Ханма? Скажи мне правду, Ацуши, это Ханма или Изана? Из глотки Сендо вырывается только булькающий звук. — Уходи. Кровь стекает по его губам: у Ацуши наверняка сломаны ребра с позвоночником. — Прости меня. Махиру поджимает губы. У Сендо отключается сознание, но Махиру нужно, позарез как нужно знать, действительно ли это _они_ — и она наклоняется, чтобы оттянуть ворот его рубашки. С правой стороны, на шее, виднеется черно-белая татуировка — такая же, как серьги Изаны. Махиру поджимает губы. Она уверена, все это спланировано, причем Ханма взялся за дело наверняка два года назад. Как именно он смог промыть мозг Ацуши, чем шантажировал, что предлагал и как убедил — Махиру не в курсе, но за два года он наверняка смог втереться в доверие к Курокаве — самому сильному человеку под номером два после Манджиро Сано. После ухода Кисаки Тетты ему позарез нужен был кто-то обладающий и знаниями, и властью, и если в первую категорию Изана входил с натяжкой, то сомневаться в величии Поднебесья не приходилось. — Прости меня, — повторяет Аккун самозабвенно — он извиняется перед девочкой, которую не знал, он извиняется перед девочкой, которую видит впервые в жизни, и он извиняется перед девочкой, которую ему нужно было убить. — Прости меня, прости, про- — Хватит, — Махиру тошно, противно от осознания, что она ничего не сможет сделать. — Прекрати. Хватит извиняться. Чужая рука хватает ее за плечо, с силой тянет на себя. Майки уводит ее дальше от машины — и вовремя; лопнувший электрический провод падает рядом с поврежденным бензобаком. Раздается взрыв. Точно так же они с Майки уходили во второй реальности, точно так же машины позади них взорвалась. Еще несколько долгих секунд — и вместе с ней взорвалась бы Махиру. Снова. Она оборачивается. Смотрит на то, как пламя пожирает машину, и чувствует буквально на себе, как обугливается чужая плоть. Махиру чувствует это, потому что сама через это прошла. Махиру слышит треск даже с такого расстояния — так трещит сожженное тело, когда его пытаются оторвать от сидения. Махиру вспоминает, как во время взрыва в больнице ей оторвало руку. В неистовом пожаре от тела она отошла удивительно легко — ее будто можно всегда приделать обратно при надобности. Часть ноги тогда болталась на сухожилиях. Еще немного, и оторвало бы ее. А потом Махиру сгорела. В таком же неистовом пламени. Она сгорела, будучи живой и в сознании. Это ли ты сейчас чувствуешь, Ацуши Сендо? Это ли чувствовала ты, Хината, когда в очередной раз сгорела в собственной машине? Махиру смотрит на то, как огонь сжирает машину — и тело, находящееся там, тоже. Махиру нужно вызвать пожарных, но она не может пошевелиться. Махиру думает: однажды их будут судить. Однажды Ханму будет судить сама Вселенная, и не видать ему больше упокоения, потому как приговорен он будет к вечному полету через Черные Дыры. Снова и снова его будет выворачивать наизнанку, снова и снова тело его будет деформироваться, пока он, Ханма Шуджи, будет находится еще в сознании. Это ли не справедливость? Ханма будет чувствовать практически то же самое, что в свое время испытала Махиру. Рано или поздно все тайное предстанет перед судом. И Махиру постарается, чтобы наказание было соответствующим.

***

Махиру сидит за столом. Она смотрит на пластинки антидепров. И думает, что она хочет больше. За последние два года Махиру смогла кое-как слезть со своей привычной дозы антидепрессантов. Не без наблюдения врача, конечно: ее состояние, в общем-то, можно было назвать стабильным, или нейтральным, в общем, без улучшений, но также и без вспышек рецидивов. В общем-то, та самая золотая середина, благодаря которой можно нормально существовать, ходить на работу, учиться, кое-как вставать с кровати. Махиру снизили дозу — и благодаря этому ей не отшибает память из-за травмирующих событий. Но сейчас Махиру смотрит на пластинку с антидепрами. Смерть Аккуна оставила свой отпечаток — потому что Аккун не заслуживал _такого_ конца, не заслуживал быть втянутым в разборки мафии исключительно из-за того, что когда-то там, в одной из многочисленных реальностей, он убил Хинату Тачибану. Смерть Аккуна, в общем-то, совершенно чужого для Махиру человека, оставила на ней неизгладимый след: Фурудэ понимает, что с этого дня начинается отсчет. Раз, два, три, четыре, пять, Махиру, я иду искать, и пока я ищу тебя, я заставлю страдать всех, кто хоть как-то с тобой связан. Выпить прежнюю дозу — значит, забыть. Не факт, конечно, что мозг заблокирует именно это воспоминание, но шанс есть. Это как произошедшее с Па: Махиру знала, Махиру могла предупредить, но она элементарно забыла, потому что таблетки иногда тоже дают сбой. Как и система. Все есть система, как машина не работает ничто — даже Вселенная, хотя Махиру кажется, что она намного… техничнее, что ли, чем любой искусственный интеллект. Махиру смотрит на пластинку с антидепрами, а вокруг — сплошной бедлам. Не дом, а проходной двор: Майки созвал всех своих представителей недо-Брахмы для того, чтобы вкратце описать ситуацию — или для того, чтобы что-то решить, Махиру, честно говоря, не ебет, что он там собирается сделать. Дом Махиру буквально за сутки из хаты для вписки превращается в секретную базу для верхушек темной Тосвы; благо, Юзуха пришла одной из первых, она открывает входную дверь по надобности и ненадобности, чтобы лишний раз не трогать Махиру. После того, как Шиба встречает Коко, она все-таки возвращается на кухню. Махиру нервно сминает в руках листик с рецептом: она высчитывала, сколько ей нужно принять, чтобы забыть, но решение она все-таки так и не приняла. После того, как загорелась машина, Майки вызвал пожарных и скорую, но на месте они решили не оставаться. Впрочем, не было нужды: Махиру не хотела отвечать на вопросы полиции, Майки нужно было решать проблему с Поднебесьем. Помимо Ацуши убили еще нескольких членов группировки. Это уже не шуточные битвы на кулаках — это объявление войны. — Что, совсем все плохо? Махиру не отвечает. И не смотрит на нее: тело отдает фантомной болью, Махиру чувствует, будто вместо Ацуши сгорает она. В последний раз такое было, кода она все вспомнила в свои четырнадцать. Лежа на разгоряченном асфальте, она натурально ощущала, как сгорали ее мышцы. — Не знаю. Я не уверена, — поэтому-то Махиру и медлит: забыть хочется не смерть, а боль. Нет ничего плохого в конце жизни, но из раза в раз ощущать, к а к ты умирала — страшнее любых мук. Изощренная пытка их Вселенной. Когда ты начнешь наказывать не Махиру, а Ханму, а? Юзуха неловко шаркает босыми ногами, заглядывает за угол. Махиру понимает, что собрались уже все представители верхушек: тут и Санзу, мальчик-отруби-голова в буквальном смысле; Махиру стремно от него, потому что ни один четырнадцатилетний подросток с таким хладнокровием не может распиливать человека на кусочки. Ладно Майки, с ним изначально что-то вечно не так, Махиру даже знает причину, но Санзу случай совершенно иного уровня. Он либо шизофреник, либо очередная ошибка природы. Точнее, системы. Может ли вселенная влиять на разум людей? Тогда, для чего Вселенной нужен абсолютно конченный поехавший шизоид с маниакальной привязанностью к своему собственноручно созданному апостолу? Вот и Коконои Хаджиме, заходит на кухню так деловито, будто это его дом, и в рука держит тарелку какую-то. Он что, поесть сюда приперся? Коко, не стесняясь ее взгляда, ставит тарелку в микроволновку, крутит колесико аж до максимума и, блять, где он взял пиццу? Ах, да, наверное, где-то осталась коробка, ребята, видимо, так и не доели, что заказывали. Коко оборачивается и смотрит на Махиру так пристально-странно, будто и сама Фурудэ — что-то из ряда вон выходящее. Нет уж, странный из них двоих только Коко, который в прошлый реальности обещал защитить ее, довезти до больницы в целости и сохранности, и… Вообще-то, правда довез, вот только обратно отвезти не получилось. Махиру, вообще-то, не злилась на него: откуда ему было знать, что все так обернется? Но сейчас ее снова распирает первородная злость, бурлит где-то внутри, к глотке подбираясь, и Махиру так хочется накричать на кого-нибудь, так хочется разозлить кого-нибудь, чтобы этому человеку было так же невыносимо, как и ей самой. — Эй, у меня что, что-то на лице? — Коко спрашивает Юзуху, а должен был спрашивать Махиру, и нет, этот вопрос неправильный, ты должен был спросить: «В чем моя проблема?» — Что она так смотрит? Выглядит стремно, вообще-то. — Захлопнись, — настоятельно рекомендует ему Юзуха, а должна была сказать: «Иди нахуй». Махиру бы очень обрадовалась, если б она так сказала, потому что Коко ей обязательно ответит, и у Махиру будет шанс на него наорать. Но Юзуха — это Юзуха, а Коко стоит на порядок выше в иерархии Черных Драконов, и он непонимающе пожимает плечами, пока Махиру все-таки выдавливает четвертинку таблетки. Она решает все помнить. Или злость за нее решает — Махиру не уверена; Коко следит за тем, как она поднимается, чтобы налить воды, и Фурудэ слышит, как он шепчет Шибе: — А что она здесь забыла? — Это ее дом. Имеет право тут быть. — Я имею в виду, на собрании. Махиру думает о том, когда же все это закончится. Хаджиме Коконои, который был ответственен за ее сохранность головой, не уберег ее и дал прикончить какому-то поехавшему психопату, и теперь Хаджиме Коконои стоит тут, в блаженном неведеньи ничего не подозревает, говорит что-то _ей_, и это Махиру выводит из себя. Таблетка должна подействовать только через час, и тогда притупится ее невообразимая агрессия. — Пойду позову Майки, — бубнит Махиру под нос и спешно покидает кухню — иначе она бы не выдержала и обязательно бы втащила Коко. Без причины. Просто потому, что он существует. Тут и братья Хайтани. Ебучие братья Хайтани, Махиру останавливается напротив дверного проема, чтобы взглянуть на этот дуэт отпетых долбоебов: Ран смотрит телек, подперев рукой голову, и вид у него сытого хищника, или удава — наверняка только-только сожрал особо крупную дичь, вот и сидит, радуется. Риндо ходит по комнате. Он чинно-чопорно поправляет очки на переносице, пальцем в белой перчатке проводит по подоконнику. Вот ведь пижон: когда на руке остается след от пыли, кривится, не то от брезгливости, не то от отвращения, и Махиру хочется запустить в него чем-нибудь особо тяжелым. Вот еще, ходит тут, проверяет, чистоплюй хуев; Махиру, вдох-выдох, скоро все закончится. Махиру злится на всех и одновременно на себя, потому что, давайте будем честны, злость в ее ситуации — самое безобидное чувство, которое она может испытывать. Это лучше, чем вина за то, что ты кого-то не смогла спасти. А вот и Кисаки. Они уже сегодня виделись. Лучше бы не виделись никогда. Он что-то печатает в телефоне — в змейку играет, что ли? — и, почувствовав ее взгляд на себе, поправляет очки. Смотрит через стекла угрожающе, мол, только попробуй подойти ко мне — Махиру, вообще-то, не особо и хотела. Они все собрались здесь исключительно по одной причине: Эма будет задавать вопросы, если всякие сомнительные личности припрутся в дом Сано. А Махиру живет одна. Ну, удобно. Конечно. Махиру открывает дверь в свою комнату. Майки сидит на ее кровати и пытается забинтовать руку — она перестала кровоточить, но оставлять рану открытой все равно не стоит. Он поворачивает голову, когда она застывает в дверном проеме, прислонившись к косяку. — Они меня все бесят. Она опускает взгляд. Даже от осознания того, что все они здесь собрались отчасти из-за нее, легче не становится. На душе — тошно, что называется, гири на сердце, тянут, тянут, тянут вниз, и кажется, будто задыхаешься в самой настоящей воде. Когда достигнешь дна, выплыть уже не сможешь. Это аксиома. Закон гравитации. — Ну так прогони их, — буднично сообщает Майки, как будто это само собой разумеющееся, и Махиру фыркает в ответ. — Смешно. — Да, смешно. У Майки не выходит перевязка: концы бинтов болтаются, он путается в движениях, хотя и выглядит напряженным и сосредоточенным. Уже который день Майки — как натянутая струна, и Махиру подозревает, что это тоже из-за Изаны. Махиру подходит ближе, чтобы сесть рядом, и тянется к его руке. — Давай помогу. Здесь, к сожалению, уже не получится заклеить пластырем с котиками, как раньше, два года назад. Все меняется, а Махиру будто застыла во времени: застыла в определенном промежутке без возможности на восстановление. Застряла в лабиринте, из которого, вообще-то, выхода никогда не было. Майки не сопротивляется: он наблюдает, как Махиру затягивает бинт, и несколько долгих секунд они молчат. — Не вини себя. — О, психологическая помощь от Манджиро Сано, — насмешливо отзывается Фурудэ, но улыбка совершенно ей не идет. Махиру не хотела бы сейчас об этом говорить — отчасти из-за того, что Майки, как обычно, окажется прав. — Я не могу себя не винить, Майки. Все, что происходит сейчас, происходит по моей вине. Из-за того, что я существую. — Не говори ерунды. Махиру неопределенно жмет плечами, пока завязывает бантик из бинтов, а потом, когда затягивает последний узел, опускает взгляд. Она, может быть, и хотела бы себя не винить. Очень хотела бы: рационально Махиру понимает, что ни в чем не виновата, но гири на сердце не отпускают, и кажется, будто ее переклинивает невообразимое, пустое одиночество. Гадко на душе не только из-за смерти, а из-за того, что Ханма Шуджи является чуть ли не единственным человеком, способным помнить все прошлые реальности. Такемичи не в счет: Такемичи, можно сказать, и сам создает эти реальности и оставляет их по мере необходимости. Если что идет не так — он просто перепрыгивает через время, и все становится прекрасно. Махиру тошно от того, что Ханма Шуджи, вместо того, чтобы попытаться справиться с собственным сумасшествием из-за законов Вселенной, все-таки выбирает подмену в уравнении. И Такемичи, и Ханма — оба не хотят принимать то, что у них есть _сейчас_. — Майки, нам нужно потом с тобой серьезно поговорить. — О чем? — Майки интересуется почти равнодушно, отчасти — устало. За два года Майки заебался настолько, что хоть вешайся. Махиру догадывается, впрочем. — О том, что произошло два года назад. О том, что произошло два года назад с тобой, -Махиру серьезнеет, ее взгляд становится внимательнее и вообще-то, она понимает, что не особо хочет лезть в это. Вернее, чувствует, что нельзя. Не стоит. Как обычно, заплатишь огромную цену за знание, да и так уж ли это важно для тебя, а, Махиру? Разве было не все хорошо? Разве то, что происходило, не лучше того, что было в прошлой реальности? Что бы там ни происходило, ты прекрасно знаешь, на что способен Майки, и никакой роли для дальнейших событий это не сыграет. Так зачем тебе знать? Майки смотрит на нее. Взгляд его — усталый и отрешенный, и Махиру вдруг становится очень некомфортно от такого взгляда — потому что в нем Фурудэ отчетливо видит сквозящее отчаяние. — Боже, Махиру, — Майки вздыхает заебанно, он проводит пятерней по волосам и поднимается с кровати. Тревожность захватывает Махиру, пока Майки подходит к окну, трет виски, так, будто его голова вот-вот взорвется. — Это единственное, что волнует тебя прямо сейчас? Почему-то он особенно четко выговаривает последние два слова. Майки делает акцент именно на них, когда, обернувшись, смотрит на Махиру так, будто от ее ответа зависит судьба всего мира. От этого Махиру становится не по себе; Махиру не понимает, что он имеет в виду. — Конечно же нет. — А кажется, будто тебя волнует только это. Кажется, будто тебя волнует исключительно прошлое, и ты настолько погрязла в нем, что совершенно не видишь того, что творится вокруг. Ты не видишь того, что делается сейчас, и я не понимаю, почему. Оттого, что ты слишком напугана? От того, что ты боишься за чужую жизнь? — Никто не заслуживает смерти, если ты об этом хочешь поговорить, — раздражение, притупившееся от общения с Майки, снова накрывает волной, и Махиру снова чувствует, как в жилах начинает закипать кровь. Махиру не понимает, НЕ ПОНИМАЕТ, какого ответа от нее хочет Майки. — Махиру, пойми, ты становишься помешанной на этих реальностях, — плечи Майки опускаются. И взгляд затухает. — Когда речь заходит о них, ты совершенно теряешь себя. Когда же ты уже поймешь, что это было и это прошло, и теперь надо жить дальше, если, блять, есть такая возможность. Ты сделала достаточно для этого мира и для всей Тосвы. Ты сделала достаточно для себя. Подумай, наконец, что в твоей жизни может быть что-то другое, помимо вселенского заговора от какого-то поехавшего ублюдка. — Ты не поймешь, Майки, — Махиру изо всех сил старается сохранять спокойствие. — Ты не прожил столько жизней. Ты ничего не помнишь. — Может быть, действительно не пойму, — Майки щурится и как-то ощутимо напрягается — настолько, что это начинает чувствовать сама Махиру. — Вот только время идет, Махиру, и все меняется. И мне начинает казаться, что ты уже окончательно перестала меня понимать. Махиру замолкает. Раздражение уходит. Появляется страх. Махиру смотрит на него растерянно, непонимающе, и она не понимает, нет, действительно не понимает. Все, что она делала в этой реальности, было ради Майки, все, что она делала — пыталась предотвратить распространение Импульса, сдержать его сумасшествие или хотя бы минимизировать триггерные моменты. Махиру знала, что делала все правильно. Удостоверилась в этом, и хотела только успокоить себя, что два года не произошло ничего не обычного. Махиру хотела верить, что ей просто это кажется. Но Майки. Ее Майки. Майки говорит ей это очень, очень спокойно, но в какой-то момент он будто начинает осознавать происходящее. Его взгляд смягчается; он подходит к ней, опускается на корточки, чтобы заглянуть в глаза. Берет за руку. Его рука — теплая-теплая; Майки переплетает пальцы. — Если тебе станет от этого легче, — говорит он тише, чем обычно, — не нужно искать причину в далеком прошлом. То, что произошло, уже не вернуть назад — если ты, конечно, не Такемичи Ханагаки. — …Нужно искать проблему в настоящем. Я знаю, — рассеянно отвечает Махиру. Отчего-то ей не становится легче. — Знаешь, но, видимо, до сих пор не можешь принять, — кивает Майки. — В общем, не нужно пытаться выяснить, что произошло два года назад. Вообще-то я был бы рад, если бы ты у меня спросила о чем-нибудь другом. О том, что произошло вчера, например. Махиру смотрит на него исподлобья, прокручивает в голове происходящее. После появления Изаны ничего путного на ум не приходит, а Майки, в общем-то, прямого ответа не дает. Видимо, решает отплатить ей той же монетой после сегодняшнего разговора на кладбище. — Иди уже, а то тебя там заждались, — бубнит Махиру. — Я спущусь чуть позже. Вообще-то, она бы предпочитала не спускаться. Вообще. Не видеть бы этих людей, и дело с концом, но происходящее, вроде как, отчасти и ее касается — даже не отчасти, а сильно настолько, что она становится, черт возьми, вторым главным лицом в этой пьесе. Майки прикрывает дверь в ее комнату, оставляя Махиру одну. Она спиной облокачивается о стену, взглядом сверяя потолок. Может быть, Майки и прав. Может быть, не стоит ей так слишком зацикливаться на том, что собирается сделать Изана. Очевидно, что Майки хочет решить ее проблему, потому что рано или поздно она превратится во всеобщую. У него есть козырь в рукаве — целых два, если считать Такемичи — но если ее предположение верно, то в распоряжении у Изаны находится целый Ханма, и это уравнивает их шансы. И то не факт, не выйдет ли Такемичи из игры — когда он узнает, что произошло с Ацуши, снова захочет все исправить и телепортнется в прошлое. Для того, чтобы все были живы, он вылезет из кожи вон, сведет с ума сам себя и разрушит Вселенную. Махиру уверена: все происходящее — пока только цветочки. Когда-нибудь Вселенная даст о себе знать, если, конечно, уже не начала это делать. Забить на происходящее — самый разумный вариант: ну, вдруг ты останешься целым, если сделаешь вид, что не при делах? Но отчего-то Махиру не сидится на месте. Махиру спускается через некоторое время. Из гостиной доносится обсуждение ситуации. С сегодняшнего утра число жертв увеличилось в геометрической прогрессии, и самое печальное — досталось тем, кто не имеет никакого отношения к преступной Тосве. Если так продолжится и дальше, факт раскола скрыть не получится. — Почему бы нам в ответ не направить в Поднебесье какого-нибудь шпиона? А что, как вариант, — предлагает Юзуха. — Думаю, я вполне могу этим заняться. — Ага, и тебя совершенно не смущает, что факт твоего шпионства раскрыт давно-давно, — Коко скептически изгибает бровью. — Не обижайся, но миссис Смит из тебя достаточно посредственная, хотя подделанная подпись выглядела весьма хорошо. — Хаджиме, — сладко и приторно сообщает ему Юзуха. — Тот факт, что ты догадался о моей лжи, не значит, что тебе в случае чего поверят _все_ Драконы. Доказательств-то у тебя нет, кроме голых подозрений. Согласись, то, что исчезновение Тайджу выглядело весьма странно — не вещдок, благодаря которому можно разбрасываться пустыми обвинениями. — Я спешу напомнить, что ты все еще находишься в Черных Драконах, и… — А я спешу напомнить, что мы тут не Тайджу обсуждаем, — сухо произносит Майки, и Махиру мысленно поражается его терпением. Как только она снова видит лица всех присутствующих — ну, может, кроме Юзухи — снова возвращается злость. Махиру проходит в зал и садится на подлокотник кресла рядом с Шибой. Ее присутствие никто не замечает. Вообще-то план Юзухи был вполне себе приемлемым. Вот только Поднебесью не нужна какая-то рандомная девчонка, как бы хорошо она ни скрывала свою личность: Поднебесью нужен конкретный человек, а может быть, целых два, если подозрения Махиру верны. Майки говорил ей не вмешиваться и забить, и Махиру честно старается не влезать, но… Но. Она не Такемичи Ханагаки. В ее случае второго шанса не будет.

нмуэцем хедиообоП.Вритсма к ои хМ, утоин рп

Что значат эти слова? Токийская Свастика другая. Теперь она не может, как обычно, назначить драку в определенное время, потому что с вероятностью в девяносто процентов драка это будет не на кулаках, а на пушках. Хулиганы от преступников отличаются многим, если так подумать: начиная от масштабности и заканчивая средствами. Майки хотел, чтобы о Тосве знали во всем Токио, а теперь о Тосве знают только в другом, преступном мире. Не та слава, которую он бы хотел, но выбирать не приходится. — Я боюсь, что на этот раз трюк со шпионством не прокатит, — Майки хмурится, потирая висок. У него болит голова. — Поднебесье настроено на победу, для этого ему нужны конкретные люди, которые могут выстроенную мной систему разрушить. Проще говоря, я думаю, нас прижимают к стенке: неизвестный человек, затесавшийся среди группировки, будет выглядеть подозрительно, да и я сомневаюсь, что Изана кому-то доверяет свои секреты. Да и напролом мы пойти уже не можем — он добивается того, чтобы другие узнали о том, что мы так тщательно скрываем. Это подкосит не только нашу репутацию, но и положение. Люди не готовы быть частью преступного мира. — Значит, «кто угодно» не подойдет? — утоняет Юзуха — но, на самом деле, не нуждается в ответе. Махиру вспоминает визитку. Красную карточку, которую ей отдал Изана. — Может быть, я смогу что-то узнать? В всепоглощающей тишине слышится приглушенный звук. В микроволновке сгорела забытая Коко пицца.