Раскол

Хината Тачибана вся такая хорошая и красивая: ну прямо мечта, а не девушка: и красавица, и спортсменка, и еще добрая и отзывчивая, а главное — умная и эмпатичная. Идеальная девушка главного героя, что тут скажешь. Хината светится, как солнце, улыбается очаровательно-невинно, и вся она одета с иголочки, с идеально уложенными волосами. Махиру почему-то представляет ее, такую красивую и невинно-чистую, в байкерской тусовке — и ей, честно-честно, становится немного дурно. Хината и правда хорошая. Хороший человек, который из кожи вон лезет, чтобы стать версией себя еще лучше. Она, наверное, из тех людей, которым вечно будет все «недостаточно». Она вечно ощущает себя «недостаточно» и всеми силами старается быть лучше, но не ради себя — ради других. Махиру помешивает в лимонаде трубочкой, раздумывая, в чем вообще может быть проблема такой девушки, как Тачибана. Приходит к выводу, что центром реальности Такемичи она стала как раз из-за своей доброты. Из-за своей доброты на Хинате были зациклены и Кисаки, и Ханагаки, из-за своей доброты Хината стала жертвой времени, сама того не подозревая. Шиничиро говорит ей — ментально, не в классическом плане: «Собираешься ей все-все рассказать?», спрашивает насмешливо, и пусть Махиру сейчас не видит его лица, она четко знает, что его рассекает кривая усмешка. Махиру тошно: тошно от того, что она во все это ввязалась и тошно от того, что и ей придется использовать такую хорошую Хинату в своих целях. — Так о чем ты хотела поговорить? — Тачибана улыбается, наклоняет голову в бок. Вся такая неприступно-милая, учтивая — Хината так много помогала Махиру, что ей становится стыдно от того, что она хочет сказать. Беда не приходит она, и краем глаза она замечает, как рядом зависает Шиничиро: он призраком парит в воздухе, почти невесомо, разглядывает все с некоторым удивлением. Махиру думает, чего удивляться-то? Это кафе в городе популярно, наверняка сам часто сюда ходил, чего все разглядывать, как в первый раз. Потом осознает — для него это могло быть знакомым _при жизни_. Кто знает, как сейчас искажаются лоскуты реальности в его глазах. По-хорошему, Шиничиро прав — если рассказывать, то только с весомыми доказательствами — Махиру не хочет прослыть разлучницей и не хочет разрушать чужое счастье, но правда в том, что счастья Хинате не найти. По крайней мере, с Такемичи — точно. Такемичи превращается в антигероя, в этой истории больше не будет к нему сочувствия и сопереживания — наворотил сполна дел. Наворотил сполна, а Махиру отчитываться; исправлять всю ту грязь, что он успел оставить после себя, когда самозабвенно пытался стереть карандашные наброски на жалком клочке бумаге. Не учел, что царапины от грифеля остаются всегда. — Помнишь, о чем я тебе говорил? — Шиничиро кривит рот. — «Ставь на паузу», Махиру. Перемотай пленку в начало — и тогда поймешь, за что нужно ухватиться. Махиру сцепляет руки. Да, да. Сегодня ее главная цель — убедить Хинату в том, чтобы она рассталась с Ханагаки. И нужно это сделать правильно и грамотно — не потому, что она хочет их разлучить чисто из вредности, а потому, что у Ханагаки не должно оставаться причин снова лезть в прошлое ради одного человека. Майки — ее проблема, к нему он теперь не полезет; осталось лишить его главного икс в уравнении. Перечеркнуть крестом, прямо как на кладбище домашних животных. — Хотела поинтересоваться, — говорит Махиру, стараясь улыбаться со всей своей нежностью и преступным дружелюбием, — как у тебя дела. Мы давно не говорили. Тебя больше не беспокоит Кисаки? Хината крупно вздрагивает от одного только имени — вспоминает, сколько проблем оно ей принесло. Улыбается немного неловко, но больше как-то натянуто — не хочет говорить, видимо. Махиру терпит фиаско почти сразу же. Оно и не удивительно — ей трудно дается разговор с людьми. Всегда трудно давался. Махиру сложная, тяжелая, проблемная со своей несчастной зависимостью от наркотиков и созависимостью от Майки, и отчасти Шиничиро был прав, когда развинчивал ее на кусочки, бесконечно был прав Кен Рюгуджи — на Манджиро она тоже слишком зациклилась. Настолько сильно, что всегда одергивает себя — не стоит, не нужно так прямо. Вспоминай, для чего ты все это делаешь. Майки не будет счастлив — не будет счастлив в классическом плане, его не вылечишь, а перевернув песочные часы вспять, не получится искоренить из него травму. Даже если окажешься вместе с ним в его детстве — от смерти матери не уберечь; не уберечь от брата-тирана, притворявшимся хорошеньким, не уберечь от банды и от возложенной ответственности за детские души. Зато можно с ним просто находиться рядом. Можно ходить с ним по врачам, держать за руку во время истерики и приступов боли, можно говорить, что все наладится, можно снова, в очередной раз уклониться от летящего в тебя кухонного ножа или спать с пистолетом под подушкой, лишь бы не проснуться с удавкой на шее — проблема в том, что в свое время Махиру к этому привыкла и, честно признаться, выбирая между тем, что происходит _сейчас_ и что происходило _тогда_ она бы без сомнения выбрала бы свою прошлую жизнь. Прошлую жизнь. Как долго она будет перерождаться? — Нет смысла думать об этом, — говорит Шиничиро. — Нет смысла думать об этом, потому что, на самом деле, это никак не поддается объяснению. Никакому. Нет в этом ни логики, ни закономерности, считай это программным сбоем — это наиболее правильный термин, который можно подобрать. Просто так вышло, что во время первой смерти ты попала в другой лоскут реальности, просто так вышло, что теперь ты стала вирусом в системе — как и я. Просто так вышло, что нам не повезло; но не думай сейчас об этом — будешь много думать, сразу потеряешь нить разговора. А ты должна быть убедительной перед Хинатой. Хината должна тебе поверить. — Прости, что спросила. Не стоило, — быстро говорит Махиру, опуская взгляд. — Просто вспомнила наш разговор два года назад, когда я пришла к тебе. Почему-то подумала, что об этом нужно спросить. — Эма рассказала, — отвечает Хината бесцветно, сложив руки на коленях, — что это был Ханма Шуджи. — Что? — Ханма Шуджи. Тот, кто пробрался в больницу и… выстрелил себе в голову. Он раньше довольно тесно общался с Кисаки, так? Эма рассказала. Эма рассказала. Вот как. Хината явно о чем-то думает и она явно не та невинная девочка, которая будет послушно ожидать своего ненаглядного — и, может быть, догадалась сама о том, что происходит на самом деле. — Я хочу сказать, — Хинате явно сложно быть откровенной с Махиру; возможно, она думает, что она ее высмеет. Возможно, она думает, что Махиру ее не поймет, вот только раньше — давно-давно — Махиру когда-то не понимали все, — что эта закономерность прослеживается достаточно явно. Сначала я думала, что камень преткновения всех бед — Кисаки, что именно по его указке Ханма творил такие вещи. Потом я подумала о том, что все с точностью наоборот — хотя и представить себе Кисаки в роли пешки достаточно проблематично. Теперь я и в этом не уверена. — Твоя главная проблема, — говорит Махиру, — в том, что ты ищешь источник бед, не задумываясь о том, что плохие вещи иногда происходят сами по себе. Нет смысла гадать, кто из них первопричина, кто главный злодей, а кто — жертва обстоятельств: люди слишком сложны для того, чтобы ровнять их под одну роль. «И это говорит героиня горе-рассказа?» — голос Шиничиро будто бы раскалывает ее голову молотком — или той самой битой, как совсем недавно, у Дракена. Махиру не реагирует — у нее, кажется, вырабатывается иммунитет на подобные выходки. — Я просто хочу _понять_ их. Хочу понять, почему все выходит _так_. — И Такемичи хочешь понять? Хината замирает — и Махиру понимает, что это ее шанс. — Ты можешь мне довериться, Хината. Не бойся — я умею хранить секреты. Махиру опускает взгляд на свой лимонад и думает, что секрет Юзухи — о том, что произошло на дне рождении — ей тоже придется сохранить. Хината не вздыхает — Хината вообще не отвечает какое-то время: и долго, долго молчит. Ну же, девушка главного героя, расскажи, что у тебя на душе? О чем ты думаешь и о чем ты уже успела узнать? Расскажи, как подшутила над тобой реальность, расскажи, как много звезд взорвалось в твоей душе, расскажи, как от взрыва изнутри обуглилась кожа и кристаллизировалась кровь — насколько больно тебе было? — Какое-то время, — говорит Хината, — Ханагаки не помнил, что происходило. В смысле, не помнил… вообще. Это имело разную продолжительность, — она постукивает ногтем по своему стакану, — и когда я спрашивала об этом, я все время слышала отмазки — и когда он неожиданным образом «вспоминал»… Ханагаки вел себя по-другому. По-взрослому, что ли. Я все время чувствовала, будто в его обществе я ребенок — маленькая ничего не понимающая девочка, и… меня это так злило, Махиру, ты не представляешь, как меня это злило. А я ради Ханагаки на все была готова. Думала, что это переходный возраст, что это пройдет, но каждый раз я все больше и больше убеждалась в том, что он что-то от меня скрывает. Не может же человек просто по щелчку пальцев меняться так… так сильно. А я ради него готова была отказаться от всего — даже от поездки в Штаты — я ведь готовилась к экзаменам, родители говорили, что мне нужно туда лететь, что я там построю себе карьеру лучше, чем пресловутая учительница начальных классов, что я сама же уничтожаю в себе дар, что я… Ты знаешь, сколько бы я не пыталась понять, что происходит, я только сильнее запутывалась. Но я так устала от этой недосказанности. Я так устала от того, что _понять_ его, по-настоящему понять, пытаюсь только я одна — а он только отдаляется, отдаляется и отдаляется. Скажи, Махиру, может, ты что-нибудь знаешь? Мне бы стало легче, если бы ты рассказала. Нет, Хината. Легче тебе не будет. Махиру представляет это у себя в голове: она рассказывает ей правду — о прыжках во времени, о своих постоянных смертях, о Тосве и о том, как реальность влияет на Майки; рассказывает о том, что произошло за эти два года, о преступных группировках, о том, что они спрятали тело Тайджу и о том, как у нее прямо над головой по швам трещит реальность. Обо всем рассказывает, и… Хината уходит. Хината считает Махиру окончательно спятившей, или думает, что это просто ее злая шутка — и тогда Махиру приходится воспользоваться перемоткой времени Шиничиро. Махиру использует способность также, как и Такемичи, и в конечном счете, оказывается, что она совершенно от него не отличается. Также, как и он, разрушает их потускневшую действительность. И Махиру, представляя все это у себя в голове, решает не говорить. — Не уверена, что могу тебя чем-то удивить, — Махиру не подбирает слова; искренность на грани хождения по канату, потому что Хината права, безумно права — но нормальный человек если бы поверит в манипуляции со временем. — Иногда нужно принять тот факт, что мальчишки бывают полными козлами. — Ты думаешь?... Махиру кривит рот в улыбке. В этой реальности им по семнадцать, Махиру — тоже; семнадцатилетние подростки думают о своей жизни, карьере, о том, с чем и с кем связать свое будущее — в общем-то, думают об обычной любви. Это Махиру другая, хотя она так отчаянно пытается подстроиться под общество. Ни по своей воле застрявшая во временном промежутке, бесконечно усталая от жизни — даже сейчас ей нужно просто _соответствовать_, чтобы не проебаться также, как и Ханагаки. Поэтому она говорит то, что хотела бы услышать Хината. Говорит то, о чем думала Хината. Говорит то, что Хината никогда не могла произнести вслух. Это ей поможет. Семнадцатилетним подросткам, как и всем людям, на самом деле, не нужно слишком многого — только понимание. — К чему тебе эта недосказанность? Хочет — пусть и дальше хранит свои секреты; уже без тебя. Мне казалось, вступать в отношения — значит, искать друг в друге взаимопонимание и уважение. Если он так долго ничего не рассказывает, есть ли в нем доверие к тебе? Не пойми меня неправильно, Хината — может быть, он тебя действительно любит; но любить могут по-другому и, мне кажется, что тебе такая любовь не нужна. Тем более — тебе не нужно ради кого-то жертвовать возможностью заново обустроить свою жизнь. Соединенные Штаты — это звучит лучше, чем учитель английского начальных классов. Не растрачивай свою жизнь на того, кто видит в тебе лишь идеализированный образ, а не настоящего человека. Хината упирает взгляд в бокал с коктейлем, явно о чем-то задумавшись. Шиничиро рядом с Махиру недовольно сцепляет зубы — его лишили возможности посмотреть фееричного шоу очередного провала Махиру, потому что позже, через две недели, Хината объявит, что улетает в Америку очно сдавать вступительные экзамены в американский колледж. И больше не вернется никогда.

***

Через две недели Хината покинет Японию — вероятно, столько же времени понадобится ее матери для того, чтобы собрать все документы и вещи Махиру для того, чтобы вместе с ней вернуться в Италию. Суд по лишению родительских прав ее отца, по идее, должен растянуться, но Махиру предполагает, что с деньгами ее нового хахаля, которого она даже в глаза не видела, все действительно пойдет немного быстрее — поэтому, когда они с Хинатой прощаются, она решается отправиться в галерею Курокавы. Она ведь обещала ему картину. Выходя из метро, она решает купить газировку, но, открыв ее и попробовав, осознает, что совершенно не чувствует вкуса — во рту нет даже ощущения взорванных бенгальских огней от шипучих пузырей напитка, и Махиру смотрит на то, как плывут буквы названия на банке. Сначала ей кажется, будто их расплавляет солнце. Потом догадывается — плавит ее. Махиру выкидывает банку и поправляет кепку на голове, отходит в тень раскинувшейся ивы и достает телефон, чтобы поглядеть на время. Будто бы не по воле своей, но по внутренним ощущением, что так _нужно_ — открывает чат с Майки. Последнее сообщение от нее было месяц назад. Махиру тупо смотрит на переписку — не листает, не читает: просто смотрит на небольшое окошко ввода сообщений, и ведь понимает рационально, что это так просто — написать. Это так просто — написать пару слов, два, три, о том, что она знает, что происходит, о том, что скучает, и знает, что будет дальше. Знает, какая за этим последует реакция, но отчего-то Махиру всегда-всегда казалось, что это пустое, лишнее, что это совершенно не нужное — что даже Майки не нужно ее пустое беспокойство и любые слова о том, что все будет хорошо. — Вау, неужели хандришь? — Шиничиро рядом с ней снова, он наклоняется вперед, словно пытаясь взглянуть ей в глаза, но на самом деле — просто действует на нервы. — Скажи честно, ты никогда не писала ему сама, потому что подсознательно боишься отказа, или потому что не можешь воспринимать истину, заключающуюся в том, что кому-то могла бы быть нужна? — Помолчи. Время переваливает за пять вечера, а день был длинный и долгий — Махиру невероятно устала не сколько от дня, сколько от Шиничиро. — Как же ты все портишь. — Так ведь интереснее — раз я теперь не могу полноценно быть частью этой истории, буду трикстером, все время мешающимся главному герою, и тем не менее — наставляющего его на пусть истинный. — На путь истинный? Я тебя умоляю: единственное, куда ты направишь меня — это могила. — Иногда это самый верный путь решения проблем. Махиру не отвечает: она все еще сверлит глазами небольшое окошко, прежде, чем поддаться порыву — быть может, тоске, быть может, грусти — и пишет Майки сама, спустя долгое-долгое время. «Привет. Сегодня особенно жарко, поэтому не забывай пить побольше воды. Не съедай себя слишком сильно — попробуй на что-нибудь отвлечься: например, на это сообщение». — Фу. Меня сейчас стошнит. Махиру не отвечает: в разговоре с Шиничиро выбирает тактику тотального игнорирования. Она прячет телефон в карман и продолжает путь — галерея Курокавы была уже совсем-совсем близко. Сначала ей казалось, что ее не пустят, и дело было вовсе не в билете, но девушка в строгом костюме у стойки регистрации ее узнала сразу — и без приветствий, без лишних слов протянула ей ключ. Махиру поняла без слов, от какой именно он комнаты. Эмпирей встречает ее стерильной чистотой, будто бы больничной, и приглушенным звуком работающего кондиционера. Белая комната — без окон и дверей — давит на нее тотальной пустотой. Махиру мажет взглядом по залу, чувствуя, как голова снова начинает болеть — несмотря на прохладу помещения, она чувствует себя так, будто бы варится заживо. Девятый круг ада — обжигающие ледники; впрочем, справедливости ради, Махиру никогда не считала себя предательницей. Голова пульсирует. Вялость накатывает слишком резко, но Махиру упорно стоит на ногах и, почти не оценивая риски, выходит из зала для того, чтобы поймать очередного работника в строгом костюме и спросить, где у них здесь можно раздобыть холст. Изана хотел, чтобы Махиру нарисовала самую лучшую свою работу? Что ж, он наверняка предусмотрел для нее все составляющие. Для того, чтобы растянуть полотно по периметру комнаты, потребовалось время — Махиру пришлось ждать, пытаясь самостоятельно справиться с головной болью. Администратор предложила ей напиток — что-нибудь газированное или алкогольное, но Махиру отказалась. Ее напрягало повышенное внимание к себе — поэтому не сдержалась и попросила ее не беспокоить лишний раз. Когда она остается одна в комнате, она еще долго, очень долго смотрит на полотно. Сначала она хотела повторить свою же картину, которую рисовала во второй реальности, но, взяв в руки карандаш, осознала, что не может повторить и линии. Вместо них получаются царапины — Махиру не нравится, как трещит грифель от одного нажатия на бумагу, и она давит, давит, давит сильнее, пока ее внутренняя боль не смешивается с первородной злостью на саму себя — где же твои таблетки, дорогая, когда она тебе так нужны? Ах, да. Ты же от них отказалась. Боль всмятку со злостью ударяет в голову кислородным коктейлем, от которого перехватывает дыхание — Махиру не сдерживается и, исцарапав холст, тянет на себя лоскуты жаль что не реальности, тянет и тянет, рвет чисто-белый лист так, будто бы это — ее личный, нарисованный мир, тянет, рвет изнутри, как будто бы это чисто-белое полотно и есть она сама — разорвать, вырвать, исполосовать саму себя, вывернуть наизнанку, чтобы не чувствовать этой боли, не чувствовать отката, не чувствовать на себе все ошибки мирозданья и не чувствовать печаль от собственных ошибок, не чувствовать стыд, не чувствовать, не чувствовать, не чувствовать вообще ничего, не-

… Махиру открывает глаза, лежа на полу. Перед ней — полотно, исцарапанное тонким грифелем карандаша, с торчащими лоскутами реальности, словно вырванные ленты мышц. Махиру не помнит, в какой момент времени она отключилась, и не помнит, почему она отключилась, но головная боль проходит — вместо нее появляется пустота. Махиру чувствует, будто вместо головы у нее — черная дыра, всепоглощающая, вечно голодная: и она смотрит на чистое полотно перед собой совершенно новым взглядом — будто бы осмысленно. Слышится скрип. — Оу, — Изана останавливается на пороге, но Махиру не поворачивает головы, чтобы на него посмотреть. — Аутентично. Тебе нужно новое? Махиру вглядывается в истерзанный пустой лист размером с целую комнату и с окнами, и с дверью — но не отвечает Курокаве. Она поднимается медленно, с удивлением обнаружив, что рядом Шиничиро почему-то нет. Впрочем, это не важно. Она теперь знает, что напишет на холсте.