Раскол

Картинка крошится вдребезги. Как будто стекло; разлетается осколками, разбивается фарфором, теряется среди закоулков реальности — обращается в труху, как и все живое, что когда-то было создано на земле. Время закручивается спиралью, петля Мебиуса — ее конечная форма; две параллельные прямые никогда не должны были пересечься, но один придурок насильно завязал их узлом, возомнив себя вершителем судеб. Такимичи кричит на нее. Орет, что это она во всем виновата. Что теперь — без Хинаты, с поехавшим наглухо Майки, не воспринимающим не то, что реальность — не узнающим людей — они все обречены на провал. Он говорит о том, что прямо сейчас пойдет, отыщет Наото и пожмет ему руку, и время вновь закольцуется на одном его существовании, и он постарается сделать так, чтобы в этот раз Махиру не вмешивалась в дела Тосвы — сделает так, чтобы Махиру вообще никогда не знала ни Тосву, ни остальных. Махиру слушает его, чувствуя, как раскалывается голова. Голос Такемичи ударяет ее по костям, отзвуком колоколов он слышится на подкорке мозга, и ей кажется, будто бы он разбивает ей черепную коробку о кирпичные школьные стены. Тянет за волосы, припечатывает к поверхности. Еще. И еще раз. На стене остается кровавый след, осколки черепа разлетаются во все стороны. У Махиру вытекает глаз, а еще виднеется мозг. На самом деле, Такемичи никогда этого не сделает: у него все-таки есть элементарное понятие хорошего и плохого. Бить девочек нельзя — кредо «благородных» гопников, и Махиру все-таки девчонка, по умолчанию — слабее него. Махиру с удивлением обнаруживает, что и сама сорваться не может. Махиру в своей обыденности — прямая, как рельсы, пусть и со свойственными ей вспышками агрессии, но сейчас она обнаруживает спокойствие сродни удаву — и еще обнаруживает, что совершенно не слышит Такемичи. Махиру погружена только в свои мысли, в просчитывании действий Майки — пытается предугадать, что он собирается делать теперь. Вывод напрашивается неочевидный, но не сулящий ничего хорошего. Махиру морщится, когда чужой голос слишком сильно бьет по ушам, и предпочитает закончить однотипный монолог. Она чувствует себя несколько убито. Впрочем, естественное состояние для человека, который скоро умрет. Говорят, люди чувствуют приближение смерти, поэтому настолько спокойны. Махиру думается, что и ей терять нечего, поэтому, сидя на автобусной остановке, бездумно листает список контактов. Даже если Дракен не смог ничего сказать ей о Майки — у нее все еще оставался последний вариант; вариант, который, если судить по прошлой реальности, ее не обманет. Даже интересно, почему. Махиру чувствует, что Коко ей что-то недоговаривал — еще тогда, когда она впервые к нему пришла. Махиру чувствует это на подсознательном уровне и ей почти интересно: что такого могло случиться, что Коко к ней так раздобрел? Здесь явно не имеет влияние Майки. Проблема в другом. — Будь добр, — говорит она вкрадчиво, наблюдая, как уезжает очередной автобус. — Не вмешивайся на этот раз. Я бы очень хотела хотя бы этот разговор не терпеть все твои приколы стороннего лица. — Оу, неужели тебя обидела моя короткая разминка? — Меня достали созданные тобой галлюцинации. Ты сам меня достал до невозможности тоже, хотя и поделать с тобой ничего не могу. Раз уж ты такой умник и знаешь все наперед, почему продолжаешь меня донимать? Почему бы просто не побыть свидетелем, как ты и делал вплоть до переломного момента? — Мне слишком скучно. К тому же, на твоем месте, я бы хотел, чтобы рядом со мной был кто-то, кто знает этот мир наперед. — Я — не ты. Я не нуждаюсь в твоей помощи. — Ну какая самостоятельная! Махиру тошно, но сделать ничего она не может. Мимо проезжают очередные автобусы, мелькают пасмурные лица; солнце печет особенно сильно, и голова идет кругом не то от духоты, не то от того, что ее организм вновь отторгает действительность. Махиру нужно лишь просто пережить это — и двигаться дальше, до самого конца, пока она не окажется в земле. Просто пережить. Просто двигаться дальше. Не останавливайся, Махиру. Еще не время умирать. На самом деле, отчасти Шиничиро был прав — было в его незримом присутствии хоть что-то полезное. Например, его голос постоянно и бесконтрольно выводил Махиру из череды самокопаний — возможно, он просто хотел лишний раз подействовать ей на нервы и выесть мозг своим иррационально-дефектным существованием, но иногда его образ оказывал на нее положительный эффект. Махиру уже давно не принимала таблетки. Кветиапин погружал ее в сон: терялась концентрация, но вместе с ней и тревога. Тревога сейчас Махиру была нужна — благодаря тому, что она начинает чувствовать опасность, можно на интуитивном уровне предсказать многие вещи. Например, она знает: прежде, чем прийти к Коко, нужно где-то достать оружие. О какой пушке, правда, может идти речь, когда тебе всего семнадцать? Из дома Махиру забрала небольшой перочинный нож, замаскированный под зажигалку. На всякий случай. Она знает, что Коко не будет нападать: он въедливый, от него сквозит ироничной насмешливостью и чувством собственного превосходства над остальными, однако в целом подобные качества весьма безобидны у человека, который просто пытается заглушить внутреннюю травму. Коко определенно не святой, и всё же не плохой человек: вероятно, очередная жертва этой реальности. — Хочешь, расскажу секрет? Шиничиро спрашивает об этом, когда Махиру останавливается напротив очередной многоэтажки. Район не бедный, уровень достатка здесь определенно выше среднего. Интересно, это квартира его родителей? С его-то денежными махинациями Махиру не удивилась бы, принадлежи жилплощадь ему. — Нет. — Да брось, тебе понравится. — От тебя меня мало что способно обрадовать, — говорит Махиру, толкая дверь внутрь. Ее встречает спасительная прохлада и консьержка у входа. — Я подруга Хаджимэ. Можете ему позвонить, пожалуйста? Консьержка записывает что-то к себе в тетрадь, прежде чем спросить ее имя. Махиру называет без утайки. Ей нужно показать, что с Коко она собирается быть честной. — Я расскажу сам. Считай это моим скромным даром. — О, пожалуйста, избавь меня от этого. — Их с Сейшу Инуи кое-что объединяет. Спроси у него про Аканэ. В эту же секунду косьержка называет ей номер квартиры.

***

— Кто-нибудь еще знает, что ты здесь? Коко с силой дергает ее внутрь квартиры. Он опасливо косится на коридоры, вглядываясь в светлое помещение, будто бы ожидая подставы и засады. Махиру не успевает ничего ответить — он закрывает за ней дверь сразу на несколько замков, и рефлекторно она встречается взглядом с Шиничиро. Тот пожимает плечами: оба понимают, что в их ситуации без паранойи существовать невозможно. — Какого черта ты здесь делаешь? — шипит Коко, оборачиваясь к ней. — Майки послал? — Я как раз хотела насчет него и поговорить. — Блять, нет. Реакция Махиру, должно быть, странная: Коко ожидал от нее что угодно, но только не проскользнувшей улыбки и около-веселого смешка. Махиру и правда это позабавило — его реакция: она абсолютно похожа на ту, что была в другой реальности, и сама Махиру поддается чувству ностальгии. Потом она, будто бы предпочитая не встречаться с вопросительным взглядом собеседника, отворачивается: квартира была светлой и дорогой, ее явно обставляли со скрупулезным трудом, тем не менее создавалось впечатление какой-то излишней хаотичности: будто бы кто-то собирался в спешке и его застали врасплох в последнюю секунду. Дверь, вероятно, ведущая в зал, была открыта: Махиру замечает распахнутый чемодан. Оу. Да неужели. — Ты что, бежать собрался? Коко не отвечает; Махиру замечает, что он весь напрягается, глядя на нее исподлобья. Челюсть сцеплена в напряжении. Выступают желваки. …Оу. Крысы покидают тонущий корабль. Тосва — и есть этот корабль; не всем нравится, что капитан сбрендил. — Не волнуйся, я не от Майки. Тосва меня в целом в последнее время не жалует. — Так сказать может каждый. — Дракен меня послал: думаю, этого достаточно, чтобы понять, что я говорю правду. — Дракен послал, и поэтому заявилась ко мне, решив, что за пару тысячных купюр я выложу тебе все планы преступной группировки, — важно кивает Коко, перешагивая картонную коробку. — Ага, как же! Я все еще хочу жить. — Для чего тогда пошел за силой? — Сила не равно слабоумие. После смерти Ханмы Майки совсем с катушек слетел. Уж не знаю, что ему наговорил этот псих, но, видимо, сумасшествие передается воздушно-капельным путем. Или у него изначально были не все дома. Плевать, я просто хочу исчезнуть и уехать куда-нибудь далеко. — Все говорят об этой загадочной смерти Ханмы, — задумчиво говорит Махиру, — но почему-то никто не рассказывает, что именно произошло. — Издеваешься? Тут я тебе не помощник, я знаю не больше твоего, ты должна это понимать. — Честно говоря, мне и Ханма-то не особо интересен. — Вот так странно! А ведь помнится, врагами вы были закадычными. — Даже не знаю, с чего бы он ко мне так прицепился. — Знаю, на что ты пытаешься меня вытянуть, — кисло осведомляет ее Коко. — У тебя плохо получается. Потренируйся еще годик-второй в переговорах, может быть, научишься выводить людей на диалог не так очевидно. — Уж простите, если подвожу ваш клуб манипуляторов, — фырчит в ответ Махиру, прислоняясь плечом к косяку двери. Тем не менее, факт на лицо: Коко не прогоняет ее. Выставить ее из квартиры для него — дело пары минут, даже не обладая особой физической подготовкой. Махиру от этого странно и одновременно тепло на душе, будто бы в Коко осталось что-то от прошлой реальности. Она чувствует на себе пристальный взгляд Шиничиро — он буравит ее затылок, наблюдает с интересом, шепчет одними губами: «Давай. Задай вопрос. Сделай это», — но Махиру медлит. Ей нет резона слушать его; нет никакой гарантии, что вопрос не окажется триггерным. Махиру нужно сохранить то зыбкое доверие, сформированное чем-то извне — чтобы Коко стал ее временным союзником. — Прощаю. На этом все? Проваливай. Номер карты знаешь. — Почему ты пошел за Майки на самом деле? Коко замирает, когда бросает пару вещей в чемодан. Замирает на мгновенье, будто вопрос застал его врасплох: Махиру практически чувствует повисшее напряжение в воздухе. — Не говори мне про силу. Я знаю, что она нужна тебе, но зачем? Я не могу поверить, что возможный проигрыш тебя так сильно может заботить — с твоим-то интеллектом. — Просто не люблю быть позади. — Как-то слабо верится. Мы играем в правду и ложь? — Ты, — он медленно выпрямляется, выдыхая сквозь сцепленные зубы, сверяет ее колючим и злым взглядом, — ничего не знаешь. Прекрати делать вид, будто видишь меня насквозь. Махиру передергивает. Знакомая фраза. Она так же говорит и с Шиничиро? Как будто бы в зеркало посмотрелась. Между ними застывает молчание. Они в этой комнате — как в банке с формалином. — Если бы ты хотел, ты бы давно сделал так, чтобы я ушла и больше никогда о тебе не слышала. Если тебе все так претит — почему не сделаешь этого? Почему медлишь? Чем дольше ты не можешь решиться, тем выше мои шансы выудить у тебя хоть какую-то информацию. Я же вижу, что дело тут не только в Майки — в чем-то глубинном, в том, что ты не собираешься рассказывать. Я не буду лезть в душу, но и я достаточно упертая — потому что в первую очередь я хочу спасти лишь одного человека от ошибки, которую он может совершить. «О, молодец, Махиру. Стараешься спрашивать не в лоб, подводишь аккуратно, обнажая человеческую душу слой за слоем. Ты знаешь, что при свежевании сердце человека продолжает биться? Продолжает качать кровь? Коко будет жив, пока ты с особым наслаждением будешь препарировать его нутро. А говоришь, не хочешь действовать, как я. Мы с тобой похожи — просто свою гнилую суть ты прячешь под оберткой никому не нужной справедливости и праведности. Признайся: все, что ты делаешь — не ради Майки, а ради себя». — Ты мне кое-кого напоминаешь, — говорит Коко спустя долгие секунды. — Она тоже порывалась спасти нас. — Что же стало с этой «кое-кем»? — Она сгорела. Коко пожимает плечами так, будто бы это что-то естественное. Махиру догадывается: он, вероятно, говорит об Аканэ. — Это, если что, не фигурально. Она сгорела буквально, — говорит Коко. — Сгорела, зато спасла своего брата, буквально заставив его жить. — Поэтому ты теперь к нему так привязан? — Когда ты спасаешь кого-то, — говорит Коко, оборачиваясь к ней, — ты автоматически привязываешь к себе человека. «Я спасла тебе жизнь, я вытащила тебя со дна жизни, поэтому теперь ты мне будешь должен». Вот так это выглядит. Аканэ спасла своего брата, но умерла сама, тем самым спихнув всю ответственность на меня, потому что у него попросту не было других близких ему людей. Но пора бы перестать следовать за ним и освободиться — я не просил такого конца, и не хочу принимать волю Аканэ. — Так ты просто хотел почувствовать капельку псевдосвободы? Поэтому пошел за Майки? Потому что с ним нет Инуи? Махиру замечает, как Коко меняется в лице от упоминания чужого имени. Он щерится: сразу напрягается, готовый огрызнуться — похож на разозлившегося кота; того и гляди, дыбом встанет шерсть, и Махиру спешит сгладить углы. — Инуи никогда не нужна была твоя опека, как и никогда не нужна была твоя жертва. Он — не Аканэ. Тебе нужно перестать видеть в нем ее, но для этого не нужно закрываться и обрывать с ним всяческую связь. — О, да, конечно. А ты кого видишь в Майки? Думаешь, ему нужна твоя жертва? — Жертва — нет. Но он сам попросил спасти себя. — Как-то много кого он просит об этом. Такемичи он говорил тоже самое. — Да, я знаю, — Махиру выдыхает, вспоминая неприятный разговор с ним; отводит взгляд. — Но вышло то, что вышло. У меня с ним… свои счеты, скажем так. И буду откровенна: сейчас Такемичи не сможет кого-либо вообще спасти. Не потому что он слаб физически — это вторичная проблема в деле Майки. Людям нравится его доброжелательность, они тянутся к естественной доброте обычного мальчишки. При этом в нем есть врожденная особенность распыляться на всех. Пусть он геройствует дальше — мне нет до него дела; но из-за этого геройства он совершенно не видит Манджиро Сано. Махиру умалчивает, что естественная доброта мальчишки — доброта наивного двадцатисемилетнего мужчины, который просто не состоялся в жизни. К нему тянутся подростки, потому что подсознательно видят равного себе; к Махиру они такого благоговения не проявляют, так как чувствуют ее жесткость и серьезность еще на расстоянии. Махиру много об этом думала и пришла к такому выводу: их отталкивает не ее колючий характер, а то, что она осознаннее и старше многих действующих лиц. По крайней мере, в этом заключается ее сбой — ошибка системы этого мира. Не то, чтобы она считает себя исключительной: эта исключительность ей встает поперек горла. Когда не чувствуешь себя «своей» в мире, в котором живешь, все чаще и чаще ловишь себя на маниакально-тревожных мыслях. Одиночество в толпе — худшее, что ты можешь переживать за свою жизнь. Махиру делает шаг к Коко и заглядывает ему в глаза. — Скажи, ты любил Аканэ? Коко не нужно говорить — Махиру все видит по его выражению лица. — Я понимаю твою боль. Но я не хочу для Майки такого же конца. Пожалуйста, помоги мне, Коко. Я очень хочу все исправить. Читай, как: «Я понимаю твою боль. Я люблю Майки тоже». Коко улыбается кисло: пытается сохранить нахально-саркастическое выражение лица, только губы дрожат от невысказанных слов. У него перед глазами — лицо Аканэ. Это очередная проверка реальности? Очередной сбой? Коко не говорит об этом. Память препарирует его суть и вскрывает потаенные травмы. Он не в силах противиться. Он рассказывает все — [опять].