Раскол

Махиру смотрит на небо, и оно кажется ей инородным — как и весь мир вокруг. Наверное, впервые за все это время она отчетливо ощущает себя в симуляции — мир, впрочем, даже больше не шифруется под настоящий; над городом растекается солнце, оно кляксами расплавленного золота шлепается на асфальт и крыши домов, пачкает плечи прохожих, оседает тяжелым грузом; никто этого не замечает. Никто не видит этого, кроме Махиру. Она тянется к карману джинс и вытаскивает сигарету; нервно щелкает зажигалкой — раз, два, три. Руки дрожат. У нее настоящий тремор — и снова начинает тошнить. — Как себя чувствуешь? Самый типичный вопрос. Шиничиро повторяет одно и то же из раза в раз. Махиру закуривает, оставляя вопрос проигнорированным — и так ясно, что с ней. Температура поднимается до критической. Ее лихорадит, знобит и тошнит — она еле стоит на ногах. По воле кого, стоит узнать? Крыша галереи Изаны — то место, с которого все началось. Говорят, убийца возвращается к месту своего преступления, но жертва обстоятельств тоже склонна возвращаться на место своей маленькой смерти. Для Махиру это особенно символично — она переводит взгляд с неба на асфальт и видит собственными глазами, как разлагается ее тело. Очередная симуляция неполноценного мира. Возможно, это — одна из тысячи ее жизней в таких же симуляций. С высоты здания Махиру видит, как под ее телом растекается кровь; шея неестественно вывернута, как и остальные конечности. Торчат ее оголенные кости — с них капает кровь, и будто бы расплавленным золотом стекают остатки мышц и сухожилий. Ее очередная жизнь закончилась здесь — на этот раз без возможности вернуться вновь. — Кое-кто очень хочет с тобой поговорить. Махиру и сама слышит шаги — кто-то поднимается по лестнице. Затем — протяжный скрип; кто-то открывает люк. Махиру бросает взгляд на лежащий рядом телефон, но он обыденно молчалив. Лишь пятнадцать минут назад пришло сообщение об аномальной жаре — будьте осторожны! Сегодня свойственны осадки из несбывшихся обещаний. Изана подходит к ней со спины. Молчит, будто пытаясь напугать своей внезапностью — Махиру чувствует его присутствие чуть ли не всем своим нутром. Впрочем, может быть, это всего лишь отголоски паранойи — Махиру не знает, что в ее поведении естественно как для человека, а что — приобретенное посредством взлома четвертой стены. Все сейчас ощущается особенно остро, в том числе — свои действия. На каждое действие найдется противодействие. Что ты можешь предложить этому миру, Махиру? — Не найдется сигареты? — Изана, в конце концов, заговаривает первым — возможно, оттого, что чувствует: Махиру может молчать долго и не обязательно ей станет некомфортно от молчания. Предлог для дружеской беседы отличный — она бросает на него тяжелый взгляд и выпрямляется, пока тянется к карману джинс. Достает пачку — помятую, явно повидавшую несколько жизней ̶п̶р̶я̶м̶о̶ ̶к̶а̶к̶ ̶о̶н̶а̶ ̶– протягивая Изане. Он садится рядом. Весь такой статный, вылизанный до невозможности, как будто и не глава бандитской группировки — красив в любом обличии; самый настоящий дьявол во плоти. Его улыбка — сахар, но взгляд стеклянный — пустота кричит в нем, задыхается в агонии, предупреждает: не подходи, не смей. Махиру вспоминает: у них с Майки он абсолютно одинаковый. Братская схожесть или общая боль? Впрочем, не важно. Он садится рядом с ней – прямо на самый край крыши, свесив ноги. Ему стоит ее лишь толкнуть, и она снова упадет вниз; будет лежать уже _настоящим_ трупом, не проекцией очередной реальности – второе такое падение она не переживет. Голова болит. Махиру щурится, наблюдая, как солнце плывет, пока Изана рядом с ней делает затяжку. – Удивительное чувство. Он бесцветно улыбается, когда Махиру оборачивается к нему. – Я о том, что сейчас достаточно лишь секунды для того, чтобы оборвать несчастную жизнь. Оу. Ну да, для человека его деятельности – мысли естественные? Как много преступники думают о смерти? Махиру не знает; лично она о смерти думала постоянно – не было ни дня в ее жизни, когда она о ней не думала; Махиру и смерть становятся одним целым, сливаются воедино, они – синоним друг друга или же одно и то же. Иногда ей кажется, что стоило бы отпустить Майки. Не в плане – бросить; в плане, дать, в конце концов, умереть – и погибнуть самой. “Смешная, – Шиничиро смеется по другую от нее сторону – Изана даже не знает, что на этой пресловутой крыше они сидят втроем. Шиничиро подставляет лицо горячему ветру в немом благоговении, весь вид его – порядочно-прост. – Правда думаешь, что твоя жизнь будет определять его действия? Давай-ка кое что проясним: когда ты своей бедокурой головушкой нарвешься на неприятности, ты отпустишь спусковой крючок. В лучшем случае Майки бросит гореть все синим пламенем и полетит с крыши вместе с тобой. В худшем – уничтожит все и всех. Тебе же не нужен массовый геноцид Тосвы в этой реальности, верно?” – Сгорел сарай – гори и хата. Говорят, с Майки все сложнее и тяжелее идти на контакт; ты ему слово, а он – три пули в лоб. Где вероятность, что он не выстрелит в тебя? – Если это случится, – отвечает Махиру, наблюдая, как золото растекается на небе, – все, что будет дальше, автоматически становится не моей заботой. Умереть от рук Манджиро Сано – ирония во всей красе; Шиничиро ожидает такого исхода событий, чтобы разразиться сардоническим смехом. Коко, впрочем, предупреждал о резкой невменяемости Майки, как и предупреждал о многом – Махиру не позволяет думать об этом столько, чтобы посеять страх. Если она оступится – все будет напрасно; если она оступится, то ничего и никогда не изменится – и ей вечно будет четырнадцать, вечно будет шестнадцать и двадцать семь лет. Но не больше. Она не проживет дольше положенного срока. На языке вертится вопрос: Изана, так ли ты хочешь убить своего названного брата? Ответ кроется в чужой радужке и золотом росчерке неба: Изана, на самом деле, не хочет, чтобы Майки умирал. Чтобы беспросветно нуждался в нем – естественно; Изана хочет быть центром чужого мира, как когда-то центром его мира был Шиничиро. Парадокс заключается в том, что для Майки центр мира – Махиру; маленький мирок, помещающийся в таблетку амитриптилина, очень нестабильный, злой мирок, постоянно находящийся на грани разрушения. Махиру не гордится своим прошлым и не гордится тем, во что она превратилась. Белая комната без окон и дверей – ее не тюрьма, но возможность начать все заново и отпустить свои грехи. Теперь Махиру понимает: все всегда начиналось с нее.  – Эма будет скучать, – говорит Изана, – если ты умрешь.  Ого, он удивительно посерьезнел. Махиру наклоняется, пытаясь увидеть чужое лицо. Сигарета тлеет в руках и вот-вот обожжет ее пальцы – Махиру все равно. Его безудержная фиксация на семейных узах нашла свое отражение в родной сестре?  – Рассказывает мне, какой ты можешь быть несносной, – он улыбается криво, – и просит быть с тобой помягче.  Ах, вот как. Парадокс Изаны в том, что он хочет быть любим; ему нужно быть центром чьей-то вселенной, чтобы почувствовать свою значимость. Если он станет центром вселенной Махиру – если она будет зависима от него, от его спонсорства, от его работы, от его ресурсов – он автоматически станет центром вселенной для Майки. Вот такой вот план. Потому что для Эмы он центром не будет – у нее уже есть Дракен, и в целом она уже знает, чего хочет от жизни; Изана – новый человек в ее системе ценностей, которому надо найти место. Она не отказывается от него, но выделяет время для того, чтобы прикипеть заново. А с Майки проще: достаточно лишь подергать за ниточки там, где нужно, втереться в доверие к человеку, которому он верит и которого он ценит. Майки, несмотря ни на что, все еще семнадцатилетний парень – безгранично влюбленный семнадцатилетний парень; пусть и переживающий эту влюбленность по-другому, не так, как все мальчишки его возраста. – Это из-за того, что улетела Хината, – ̶т̶о̶л̶ь̶к̶о̶ ̶л̶и̶ ̶и̶з̶-̶з̶а̶ ̶э̶т̶о̶г̶о̶?̶ ̶К̶о̶г̶о̶ ̶т̶ы̶ ̶о̶б̶м̶а̶н̶ы̶в̶а̶е̶ш̶ь̶. – Она тяжело переживает расставание со своей лучшей подругой, вот и беспокоится по пустякам. Не бери в голову – мы не особо близки. “Какая же ты лицемерка, – говорит Шиничиро. – Скажешь тоже самое Эме в глаза?” Нет. Не скажет.  Но лучше перебдеть. Сделать вид, что нет у нее никакой ценности в лице Эмы. Пусть Изана верит, что Махиру отчужденная практически со всеми и всех держит за выстроенной психологической стеной. Пусть думает, что Эма для нее ничего не значит – так она хотя бы будет в безопасности. Так хотя бы не повторится прошлая трагедия.  Майки не спасти.  Изана смотрит на нее туманно, с прищуром – вероятно, от солнца, что слишком сильно слепит глаза. Затягивается в последний раз, прежде чем выбросить окурок с крыши. Поднимается; покачивается прямо на грани между землей и кафелем – он стоит на границе миров, играя со смертью снова и снова. Махиру, честно признаться, пока не спешит подниматься – она знает, что не устоит.  – Видел твою картину. Хорошая работа. Удивительно быстро ты написала ее в срок.  – У меня, на самом деле, мало времени, – Махиру прячет взгляд под челкой: опускает взгляд – прямо вниз: перед ее глазами все еще лежит проекция ее изувеченного тела. – Боюсь не успеть все, что запланировала, вот и решила последние дни посвятить работе.  Изана не узнает, что этот мир сбоит телевизионными помехами, как и не узнает, что ее мать уже забрала документы из школы, как и не узнает, что любое изменение в системе напрямую отражается на ней. Изана будет думать, что она говорит о грядущей драке Поднебесья и Тосвы: он улыбнется ей напоследок, шагнет обратно, за черту, и скроется в своем маленьком мирке имени Майки. Махиру останется здесь – на границе.  Она знает: скоро все закончится. 

***

привет, махиру.

ты не спишь? прости, если разбудил.

я очень хочу с тобой поговорить.

я очень хочу тебя увидеть.

мне жаль, что я исчез так резко. мне жаль, что я не пришел навестить тебя — ни в больнице, ни после выписки. я не знаю, как это объяснить. все стало сложно.

все никогда не было просто, но теперь все стало намного сложнее.

ты простишь меня?

мне кажется, я видел то, чего видеть не стоило. это меня пугает.

но больше всего меня пугает м___и вн__тр_ м__я

прости. я люблю тебя.

[Ни одно из этих сообщений не было отправлено Фурудэ Махиру.]

Коко стоит прямо напротив него, спиной облокотившись о дверной косяк. Майки не видит, но чувствует: он напряжен — как нашкодивший ребенок, которого вот-вот начнут отчитывать. Иронично. Все снимают маски и открывают истинные рыла перед лицом смерти. А Коко сегодня умрет — Майки это знает; как и знает то, что он на днях говорил с Махиру. Майки, может быть, и не хотел бы его убивать. Вернее, чужой смерти определенно не хотел бы Манджиро Сано, но он не рыпается и не подает голоса — спит внутри него, спит беспробудно — уж Майки-то позаботился о том, чтобы его истинная личина больше никогда не смогла вылезти на свет. Майки, как старший, как более опытный, взращенный травмой отвергнутого и ненавистью собственного брата, знает, что мир этот лучше не будет — с тем, сколько раз его переламывали, раздрабливали, переписывали заново в угоду лучшей концовке — тем более. Вместе с миром не будет лучше и Майки. Майки — его прямое отражение; и мир хочет крови. Майки наклоняет голову в бок и смотрит на Коко сквозь белесую челку — смотрит тяжело, но внимательно; почему-то люди пугаются этого взгляда, хотя он не приносит ничего существенного. Коко тоже начинает робеть: он смотрит в пол, на носки своих лакированных туфель. Считает про себя секунды до смерти. — Я знаю, что ты ей рассказал. Голос его — спокойный, но удивительно бесцветный. Безразличный. Таким же бесцветным голосом судья оглашает смертный приговор: казнь, четвертование, виселица, пытка водой — страдание. Люди должны страдать за то, что сделали с ним, даже если фактически они ни в чем не виноваты. Неповиновение — смерть; Майки не терпит, когда что-то идет не по его плану. Слово Майки должно быть возведено в абсолют, сам Майки — Бог этого мира; Бог крохотных миров каждого из Тосвы. Бог сказал, что хочет крови. Пора принести жертву. — Она, — вау, Коко иногда умеет перечить, — была очень настойчивой, когда заявилась ко мне. И как будто бы не в себе, Майки. Что я мог сделать? Ей нужен был ты. О, не стоит манипулировать чувством вины человека, который по определению сильнее тебя. Махиру снится ему каждый день, если он спит, и видится ему в каждом силуэте пресловутой 2D толпы. Махиру видится ему на билбордах и на первых полосах газеты, видится ему в сводке новостей и в лицах других людей. Майки очень давно не видел Эму, потому что боялся, что вместо нее он тоже будет видеть Махиру — она паразитирует даже в дорогих по крови ему людях, она просачивается в сознание, сливается с ним, течет через артерии и аорты, оседает в альвеолах легких. Махиру везде, даже в нем самом. Хотел бы он хотя бы сутки пробыть без мыслей о ней. Мир подвержен аномалии. Миру не нравится сбой системы внутри себя. Махиру сзади Коко. Она выглядывает через его плечо, улыбается сдержанно — смотрит своими пронзительно голубыми глазами; взглядом практически препарирует, разрезает нутро, выворачивает наизнанку. Обнажает суть, разбудив спящего Манджиро, и Майки это не нравится. Ее глаза хочется выдавить. Нажать большими пальцами на веки, так, чтобы потом они лопнули под его давлением. Проснется ли он тогда после долгого сна? Махиру снится ему каждую ночь, и Майки — или все-таки Манджиро? — хочет ее увидеть. Он давит в себе это чувство вместе с пресловутой справедливостью и внутренней слабостью; любовь разрывает в клочья — потому что ему не нужно, чтобы кто-то его любил. Он сокращает дистанцию с Коко за секунду. Он с филигранной точностью ударяет в горло; в солнечное сплетение; в живот — и тогда Коко падает на пол. Костяшки пальцев чешутся. Майки не хочет давить в себе желание праведного насилия — Бог хочет крови, и Бог ее получает; он присаживается на корточки, смотрит на Коко бесцветно-безразлично. Совершенно обыденно, но специально медленно, дав смаковать зверю каждое действие, вытаскивает из кармана чужого пиджака спрятанный пистолет. Щелкает предохранителем. Прости, Коко. Ты ведь знал, что все так будет. — Чего ты добиваешься? — он сплевывает кровь на кафель, поднимается на локтях — замирает лишь тогда, когда дуло оказывается приставлено к его лбу. — Хочешь всю Тосву похоронить? Не делай ерунды, Майки, я нужен тебе. — Как-то ты слишком уверен в том, что мне все нужны, — Майки наклоняет голову в бок и прячет лицо за волосами. Махиру смотрит на него все также — вкрадчиво и внимательно, но теперь с ноткой осуждения. Он знает — ей бы не понравилось; она бы наверняка винила себя в его смерти. Ты не хотела, чтобы так все вышло, Махиру? «Я предупреждал тебя не приближаться». — Никто из нас, — Коко явно имеет в виду Тосву, — не заслужил такого конца. Одумайся, Манджиро. Майки с филигранной точностью ударяет его в лицо. Брызжет кровь — лопается чужая губа, слышится хруст. Еще один удар. Никто не имеет права называть его настоящим именем. Нужно, чтобы они это запомнили. Ах да, точно. Кажется, Махиру уже успела провести терапию главного героя. Досадно. С очередным ударом Майки останавливается — боковым зрением он видит ее. Махиру сидит на корточках, подперев голову ладонями, смотрит на него: волосы каскадом спадают с плеч, зрачок сужается — так было, когда она приходила в ярость: гнев затмевал все существо, и тогда Махиру сама становилась ненавистью — она оплетала ее кости вместо мышц, она становилась всем. Сейчас Махиру точно такая же. Почему она так смотрит на него? Майки сцепляет зубы, он промахивается намеренно — ударом пытается растворить иллюзию, но получается только впечатать костяшки в пол. Махиру все еще смотрит на него. Она улыбается. Она насмехается над ним? Почему ты здесь. Почему ты все еще здесь. Уйди. Оставь меня в покое. Майки шипит почти досадно, он поднимается на ноги и перешагивает через Коко, сплевывающего сгусток крови — или прикушенное зубами мясо с губ. Майки проводит ладонью по своему лицу, трет глаза, пытаясь стереть наваждение перед глазами, но Махиру все еще стоит перед ним, и Майки осознает, что она з н а е т. Знает все, что он собирается совершить, знает все, что он собирается сделать, знает причины и знает то, чем это обусловлено. Коко сказал, что никто из них не заслужил такого конца, но Майки уверен, что они все заслужили. Все — абсолютно; он в том числе. Махиру думает, что для того, чтобы перешагнуть через Рубикон и продолжить ее существование в этом мире, нужно пережить свой день рождения. Для этого — выжить; для того, чтобы выжить, нужно сохранить рассудок Манджиро — или то, что от него осталось. Майки так не думает. Майки думает, что Махиру все равно не выживет, а если и выживет, то в этом мире не должен существовать никто из Тосвы. Она, кажется, еще не пробовала подобный вариант развития событий. Почему бы и нет? Массовая смерть звучит не так уж и плохо, м? В прошлый раз ты оставила его одного. Как насчет умереть вместе, Махиру? Это одна из причин, почему он убил Ханму. Не только потому, что он его бесил и слишком много знал, не думайте. Ханма — хороший посредник между Тосвой и Махиру, по каким-то причинам он слишком сильно связан между этими двумя составляющими. Он опасен, и его нужно было устранить. Коко — посредник между Махиру и Майки. Хорошо, что это не Дракен. Манджиро бы взвыл, будь это он. Майки кривит губы — это не улыбка, это раскол личности; он оборачивается, вытягивая руку, и стреляет ровно шесть раз. Один — в голову Коко. Второй — в голову Коко. Третий — вытекает глаз Коко. Четвертый — в области груди появляется кровавое пятно. Пятый — он попадает ему в бок. Шестой — он попадает в солнечное сплетение. Коко превращается в решето. Коко перестает дышать. Первая жертва во имя лучшего мира. Первая ступень на пути к выживанию. Для того, чтобы переступить двадцать седьмое июня, нужно все тщательно подготовить. Убрать ненужных людей. Убрать себя. Ни Майки, ни Манджиро, если так посудить, не достойны жизни. Безразличие — монстр, которым детей пугают взрослые, и Манджиро Сано сам не заметил, как превратился в чудовище, раз допустил создание криминальной группировки. Сколько людей ты убил своим молчанием, Манджиро? Тосва тоже не достойна жизни. Исполнители, заказные убийцы. мошенники, преступники — все они не должны быть. Все они — угроза жизни; Махиру с ними связана по рукам и ногам, покуда знакома с Манджиро. Под Коко растекается лужа крови. За окном заходится в агонии алый закат. Только Майки знает, для чего на самом деле нужна встреча с главой Поднебесья. Он перезаряжает пистолет, и на пол падают неиспользованные гильзы. Слышится щелчок.

***

Майки не думает. Майки если бы способен на здравомыслие; все его действия — хаотичны, по сути своей — бессмысленны. Все, что он делает, имеет лишь одну цель — подавить, насколько это возможно; разбить физически, уничтожить морально. Это не фигура речи, здесь нет метафорического подтекста, и уж тем более Майки не таит в себе тонкую душевную натуру. Майки не хороший, но и не плохой человек; просто все люди живут один раз и не имеют права на ошибку (если ты не Такемичи Ханагаки, конечно, но кого это ебет?). Майки решает пойти против системы осознанно; решает совершить ошибку, прекрасно зная, к чему все это приведет. «Поднебесье» было обречено изначально, как и его Тосва. Майки собирает всех в одном зале. Никаких переговоров не будет, если не станет тех, кто должен был говорить. Никто не замечает странностей. У Майки внутри все горит от напряжения; агония в нем пульсирует и разрывается, как и глупая, совершенно мальчишеская недосказанность Манджиро.

кажется, я собираюсь сделать что-то очень, очень плохое.

я не хочу.

Понятие «плохо» и «хорошо» размывается в текстурах этой реальности. Майки видит вместо лиц людей — болванки, по которым очень хорошо можно стрелять. Пуля пройдет насквозь, войдя в пластик, она отрикошетит от металлического только чуть позже, но почти сразу оставит после себя след из запаха горелого и пороха. Майки клонит в сон, но это не мешает быть ему точным настолько, насколько это возможно. [Ни одно из сообщений не было доставлено до адресата] Это не просто драка — они же взрослые, цивилизованные люди. Зачем решать проблемы кровью? Есть способ убить, не оставив следа. Майки, однако, кровопролития хочет. Небоскреб Токио — отличная локация. Кажется, по словам Махиру, на крыше этого здания как раз находился один из снайперов. Майки запрокидывает голову и думает, сколько в здании ступенек. Окна — застекленные; при взрыве наверняка пострадают гражданские. В его голове всплывает картина, как Махиру падает с крыши и ломает позвоночник. Шея неестественно выгнута, из разбитой головы сочится кровь, вытекает мясной начинкой мозг. Приятного аппетита! Наружу торчат ее ребра, обезображенное лицо впечатано в землю. Хочется курить. Майки шарится по карманам и вместе с сигаретой вытягивает телефон. Он щелкает зажигалкой, нажимает на кнопку блокировки: он смотрит на сотни пропущенных от Эмы, на сообщения в иконках; взглядом выхватывает Махиру. Она все еще рядом с ним — незримо и эфемерно; смотрит, смотритсмотритсмотритсмотритсмотритсмотритсмотритсмотрит. Ее глаза везде. Майки кажется, что ее глаза — у него в желудке, в легких, в печени; ее взгляд вяжет, зрительный контакт — язык исключительно для двоих; Майки отрицает Махиру на глубинном, внутреннем уровне, Манджиро же бесконечно-вечно в ней нуждается. Взгляд трогает без касания, глаза — перед ним и в нем, как самая жуткая галлюцинация. Майки медлит, и это ему не нравится; но, повинуясь вспыхнувшей жажде не то крови, не то прошлого, он переходит в контакты — и нажимает на кнопку. Ни одно сообщение, отправленное Манджиро, не дошло до Махиру. В трубке слышатся долгие гудки. Первый. Второй. Третий. — Майки? Ее голос. Он так давно не слышал ее голоса. Ее голос — как нож мясника — вспарывает ему нутро; острая боль рикошетит по вискам и оседает в воспоминаниях, накладывается на тысячи других голосов и одновременно их заглушает. Майки хочет вырвать себе позвоночник. Он молчит. Он ждет. Он наблюдает. Ему интересно. Что скажет ему Махиру на этот раз? Ведь наверняка все прекрасно понимает. Раскусила его еще тогда, когда увидела всплывающее окошко с именем. Неужели попытается попробовать образумить? В здании — шестьдесят восемь этажей. Ему нужны далеко не все, но это не значит, что кто-то выйдет отсюда живым. — Майки, я… Он все еще молчит. Голос у Махиру выверено-спокойный, такой, будто бы она с усилием себя контролирует. Старается говорить не через сцепленные зубы, но не получается. Он молчит, слушая ее. Внимательно слушая. За сутки до своей смерти она, кажется, звонила ему сама. Какая ирония. Типичный троп параллельных событий. — Я сейчас приеду. Даже не спросишь, где он? Ах, да. Наверняка Изана подскажет. Лучше не стоит — тебе это аукнется. — Я знаю, что ты собираешься сделать. Нет, Махиру. Ничего ты не знаешь. — Подожди меня. Я сейчас приеду. Что-то колет его, что-то впивается ему под ребра острым концом, что-то ввинчивается в его плоть, будто бы гвоздь или шуруп от напрочь убитой и разъебанной тачки. Майки пропускает вдох и выдох, будто бы его только что ударили в солнечное сплетение, и рефлекторно нажимает на кнопку сброса звонка. Майки сам не понимает, почему — будто паника подтягивается к его глотке и комом перекрывает кислород; будто бы Махиру сыграла на его нервах так виртуозно, что на секунду он забыл о контроле. Манджиро просыпается, разбуженный внезапной человечностью; Майки его подавляет — и на смену уколу приходит гнев. Жажда крови захлестывает его волной. «Черный импульс» в нем растет и крепнет, становится больше, как черная дыра, готовая вот-вот лопнуть. Глаза Махиру везде и одновременно с ним; Майки хочет их выколоть собственноручно, вместе с позвонками и костями; смять в кулаках ребра, обращая их в труху; ненависть, гнев и жажда застилает ему глаза. Думаешь, ты сможешь хоть что-то исправить в этой реальности? Думаешь, сможешь взять его под контроль? Майки спускает пистолет с предохранителя. Он заходит в здание.

***

То, что Майки ее не послушает, было очевидно. Наша реальность — набор определенного программного кода. Компьютерная комбинация. Наши слова и действия обусловлены характером и темпераментом, но даже он закодирован на определенное поведение. Из этого напрашивается самый обыденный вывод: все было предрешено заранее. Созданный кем-то иным механизм называют «судьбой», «роком» или «жизнью», но на самом деле все идет по единому сценарию. Все было предрешено изначально, как и внезапное столкновение Тосвы, как и ее, Махиру, падение как человека разумного. Алкоголь, наркотики, разрушение себя посредством опасных связей — из одного ада она попала в другой; все так или иначе нацелено на то, чтобы ее уничтожить — это единственное правило этого мира, которое нельзя нарушить, как ни пытайся. Это — ее прописанный сценарий, закодированный скрипт. Махиру избавилась от зависимости веществ, но никогда не избавится от зависимости саморазрушения. Майки ее разрушит. Майки — замена наркотикам, но такая же опасная, если не больше. Может быть, в каждой вселенной они обречены на этот сценарий: быть сломанным и быть уничтоженной. Майки уничтожит ее голыми руками, прикрываясь праведностью своих действий, и Махиру не может его винить — хотя надо бы; боль, через которую человек прошел в своей жизни, не делает его неприкосновенным. Майки не неприкосновенен тоже, но в будущем, когда Тосва собственными руками соорудит свой алтарь из крови и битых позвонков, он начнет так думать. Вседозволенность меняет людей. Искажает, как это делает реальность. Махиру знает, что собирается сделать Майки лишь потому, что предполагает один из возможных сценариев, и этот — самый худший. На самом деле, догадалась она об этом не без помощи Шиничиро. Есть от него хоть какая-то польза: надо было слушать его внимательнее. Шиничиро любитель прятать подсказки между строк программного кода. Свою речь он маскирует под всплывающее окошко диалогов — как в визуальной новелле. — С задачками на логику у тебя определенно проблемы. Но у тебя хорошая интуиция. Используй ее, как полагается — и молись, чтобы система не стерла тебя к чертям. Такемичи ей уже не поможет, но, если честно, он последний, к кому она могла бы обратиться. Махиру выключает телефон после разговора и еле давит в себе ноющее чувство тревоги. Изана собирается ее взять с собой, думая, что она сможет стать решающим фактором в переговорах, но Махиру теперь знает — никакого диалога не будет. И не говорить об этом — ее обдуманное решение. Он курит, облокотившись о дверцу машины, положив руки на бортик; Махиру не может пока — хотя нервничает гораздо больше, чем кто-либо. Махиру вообще будто бы больше ничего не может делать. Она застыла в ожидании неизвестности — или неминуемой смерти. — Что теперь будешь делать? — Шиничиро спрашивает, когда Изана выкидывает окурок. Это служит соответствующим сигналом. Махиру садится на заднее сиденье и ненароком водит плечом. Погода — все еще ярко-солнечная, душная и жаркая. У нее пять пропущенных от мамы и восемь непрочитанных сообщений. Она, кажется, хочет сказать, чтобы Махиру собиралась побыстрее, а не гуляла с сомнительными типами, ведь вылет у них запланирован на завтрашнее утро. Она еще не знает, что завтрашнего утра больше не будет. [Махиру, кстати, тоже.] — Ты знаешь, что эта поездка — в один конец. Давай, расскажи им обо всем. Расскажи о том, чем сейчас занимается Майки. Расскажи, что их ждет. [Майки проходит к лифту и вышибает мозги девушке у стойки регистрации.] Махиру молчит. Изана ведет совершенно обыденную беседу с Какуче. Она будто бы вся съеживается изнутри — хочет казаться меньше, но телесная оболочка не позволяет ей ни исчезнуть, ни раствориться в этой машине. Пульс заходится у нее в висках. — Собираешься пожертвовать остальными в угоду собственным чувствам? А говорила, что лучше меня. Эгоизма в тебе не занимать, подруга. Не проще было бы тогда принять судьбу и уйти из этой истории? Махиру отколупывает заусенец на большом пальце, [Майки расстреливает гражданских на двенадцатом этаже.] и опускает взгляд. Раскол реальности неизбежен, как и раскол Майки — он разбивается на тысячи частей, теряется среди лоскутов этого мира и программного кода. Махиру сделала все, что могла, и этот мир — обречен. Единственное, чем она может воспользоваться, чтобы перевести ситуацию в свою пользу, это… — Давай, — Шиничиро совсем близко — он опаляет дыханием ее ухо, в его глазах — настоящая бездна; голодная черная дыра, проглотившая все варианты событий, через которые он прошел. — Ну же. Это твой единственный шанс. Воспользуйся своим знанием, спаси всех, как это пытался сделать Такемичи. Перепиши историю. Прыгни во времени. Прямо сейчас ты можешь открыть эту дверь и выпасть прямо на дорогу; с огромной скорости асфальт снимет твою кожу до мяса, ты расколешь свою черепную коробку, тебя протянет кровавым месивом еще несколько километров, и тебе будет ужасно больно, но, по крайней мере, ты сможешь всех спасти. Твоя смерть всех спасет. Дьявол кроется в деталях: в глазах Шиничиро, в его голосе, в его сути, в нем самом; Шиничиро — демон на ее плече, шепчущий сокровенное-далекое, но неизбежное; Шиничиро — искуситель и ангел-не-ее-смерти, но Махиру достаточно умна, чтобы понять — он просто хочет закольцевать происходящее. Сначала был он, потом — Такемичи; за неимением последнего, прекрасно зная, что он давно уже сплясал под его дудку, он переключается на Махиру. За праведным желанием доброты кроется разрушение всего живого, потому что Шиничиро очень, очень озлоблен на мир. Удивительно, но — Махиру его не винит; не винит, потому что этот мир жесток ко всем с одинаковой составляющей, этот мир в принципе запрограммирован быть жестоким, просто кто-то имеет мизерный шанс справиться с ним. Шиничиро — не в их числе. Шиничиро сломался, и он жаждет сломать всех остальных. Раскол неизбежен, и если Махиру своей смертью запустит новый цикл, он будет продолжаться снова и снова. Единственный шанс на нормальную жизнь — зашить все возможные лоскуты; Махиру, тем не менее, не имеет такой всеобъемлющей силы, поэтому сразу же отбрасывает мысль о своей возможной роли в трансцендентальном понятии мира. Единственное, что ей остается — пережить раскол Майки. Эта задачка намного легче прошлой. [Харучие Санзу падает к нему на колени и тянется, как к Богу; Майки перерезает ему глотку, глядя прямо в глаза.] — Эй. Изана бросает ей на колени пушку. Металл неприятно холодит кожу, а дуло направлено ей прямо в живот. Махиру смотрит на пистолет, не решаясь взять в руки. Шиничиро говорит: «Выстрели себе в висок». — Умеешь пользоваться? Какая забота. Махиру улыбается криво — не скажет, что в прошлой жизни прятала пистолет под подушками ночью. По-другому было не уснуть. — Думаю, смогу разобраться. — В любом случае, времени на обучение нет.

***

Здание уже оцеплено полицией — Махиру видит это через окно четырнадцатого этажа: спасатели вытаскивают выживших под вой бригады скорой помощи. Их здесь будто бы десятки: то уезжают, то приезжают новые экипажи — больницы уже переполнены жертвами чужого суда. Махиру нажимает на кнопку двадцать пятого этажа, и двери перед ней закрываются, обнажая окровавленные отпечатки ладоней. — А это ты предвидела? Махиру старается держать лицо больше для себя, чем для кого-либо еще, ведь рядом с ней никого и нет. Все идет своим чередом, в том числе и конец этой главы: буквы вплетаются в предложения, слова обретают смысл, автор ставит точку в этой истории. Слишком дурацкая концовка: нарратив запутался еще в середине истории, и все стало бессмысленным. Тосва, подстроившая этот теракт, состояла из одного человека, но желтая пресса наверняка раздует из этого вселенский заговор. Вы только представьте! Новый «Храм Народов» , но вместо яда — пуля в лоб. Тосва — секта, община не сильнейших, но тех, кто нашел свое спасение в сильнейшем. Сильнейший здесь — Бог и Иисус Христос во плоти; Махиру минует этажи, как круги Ада, пока новорожденный Джим Джонс закладывает бомбу под сердцем у очередного последователя. Шиничиро — ее Вергилий: вот тебе и божественная комедия во всей ее красе. Махиру чудится, будто бы кровь наполняет этажи и просачивается сквозь металлические двери лифта. Крохотное помещение по щиколотку наполняется кровью. Реальность снова предупреждает ее: не открывай дверь. Не открывай, не открывай, как в плохом конце твоей истории. Не выходи наружу, вернись на нулевой этаж, уезжай отсюда далеко-далеко и больше не возвращайся. Позволь системе перезагрузиться, позволь данным обнулиться, позволь самому мощному вычислительному компьютеру под названием мир переписать программный код. Ты — его часть, а не его переменная. Ты — деталь, вышедшая из строя. Двери лифта открываются, и Махиру видит Санзу с простреленной головой. Расколотый череп — как черная дыра. Санзу и сам был черной дырой; жаль, не получил раскрытия в этой реальности. — Нет, — говорит она наконец, перешагивая тело. — Не предвидела. Я думала, ты шутишь, когда ты говорил о геноциде. — По-моему, то, что ты до сих пор жива — и есть самая настоящая шутка. — Как громко ты будешь смеяться, когда он направит на меня пистолет? Шиничиро растягивает губы, наклоняет голову в бок, и Махиру слышит, как ломаются позвонки. Неприятно, один за другим, будто в аккомпанемент каждому ее шагу. Шиничиро не нужно беспокоиться о теле — его все равно попросту нет. — Ты все равно не услышишь. Как и не услышишь того, что будет после. — И все-таки очень интересно, как из тотальной жажды выжить ты пришла к тому, что теперь самолично отправляешься на смерть. Не думаешь, что своим поступком ты перечеркиваешь все, что было написано в этой истории? — Мне тебя жаль, если честно, — говорит Махиру, пока она заворачивает в коридор. — Даже будучи бестелесным существом, застрявшим среди лоскутов реальностей и между временными промежутками, обладая знаниями буквально с разных концов планеты, не то, что Токио — ты так и не научился понимать человеческие сердца. Какой прок в твоем сожалении о смерти матери, если по-человечески ты ее никогда не любил? Махиру выдерживает паузу — и оборачивается, неприятно искривляя губы в улыбке. — А любил ли ты кого-нибудь вообще, Шиничиро? Упс. Кажется, она задела за больное. Потянула заусенец и содрала кожу до мяса. Признается сама себе — приятное чувство: Махиру наблюдает за тем, как меняется лицо Шиничиро не без должного удовлетворения, хотя понимает, что игра на людских чувствах — не то, что должно приносить ей радость. Но и Шиничиро больше не человек. Так ведь? — И Сакурако не в счет — ведь это даже не любовь сына к матери, а просто ненормальная фиксация. Если так подумать, тебя и любить-то полноценно не научили, и ты не научился сам: правда в том, что в таком состоянии, сколько бы раз ты не спасал свою мать от суицида, сколько бы раз не винил Манджиро во всех своих бедах и неудачах просто от того что он — младший сын, правда остается правдой: Сакурако не любила тебя тоже. Но и не ненавидела — у нее просто не хватило сил на такие яркие и сильные чувства. Ее нельзя осуждать — через то, что она прошла, в ее-то состоянии это как будто бы естественно. Вот только ты настолько сильно погряз в своей обиде и ненависти, что не заметил, как мимо тебя пролетал целый мир. Я знаю правду, и я уверена, что ты не Шиничиро Сано — ты им не достоин даже называться; ты всего лишь сгусток его негативных эмоций, отделившийся от тела и не нашедший своего покоя. — Шиничиро Сано — и есть негативная эмоция. — Весь, от макушки до пят — ах, как жаль, что человеческое тебе невдомек. Махиру прокручивает сквозь себя боль Сакурако, будто через мясорубку, но не становится с ней одним целым. Для того, чтобы понять человека, не нужно забираться ему под кожу — достаточно быть рядом в момент его падения. Боль Шиничиро не вызывает в ней никаких чувств: вероятно, несмотря на то, что она была свидетельницей его греха — окончательный момент падения не прошел через нее. Махиру не считает это упущением — понимать Шиничиро ей хочется меньше всего. Итак, возвращаясь к реальности: будь она Майки, куда бы направилась, если бы все вокруг оказались убиты ее же рукой? Ответ предельно прост. Пройдя несколько этажей пешком, она обнаруживает, что лифт перестает работать — лопаются тросы, как ее нервы, механизм перестает работать, как надо. Все утопает в крови, и Махиру — тоже. Санзу с простреленной головой. Каково ему было умирать от рук Божества? На тридцать пятом этаже она обнаруживает вип-комнату гостей — в ней все забрызгано кровью. Трупы на диванах — их застали врасплох. Ран Хайтани получил, кажется, дюжину пуль в живот. У Риндо Хайтани перерезана глотка, Махиру видит волокна мышц и вырванный кадык. Здесь есть и другие, которых она не знает — с разной степени ранами, от пули и от лезвий, с выдавленными глазами и обезображенными лицами. Кто-то из них до сих пор дышит. Махиру начинает тошнить. Ее тошнит не то от кровавого месива, не то от ощущения дереализации. Ей кажется, что она не дойдет до крыши. Махиру закрывает дверь в вип-комнату и проходит еще несколько шагов до пожарной лестницы. Только потом она опирается о перила — пульс все еще бьет по вискам, в глазах попадает калейдоскоп из цветных пятен. Она выдыхает. Ей нужно идти. На сорок восьмом этаже она перестает смотреть в окно. Она приглушенно слышит, как полиция постепенно подтягивается выше — рано или поздно догонит и ее, но пострадавших здесь не счесть, и это позволяет ей выиграть время. Интересно, Изана все еще с Майки? Интересно, жив ли он? Пора бы это проверить. Перед ней — дверь, ведущая на крышу. Скоро все закончится.

***

«Либо ты, либо я». Вот как думает Майки все это время. Люди привыкли избавляться от того, что им мешает, а еще — привыкли избавляться от того, что их невообразимо пугает. Люди не привыкли к неизвестному, неизвестность их тревожит, люди избавляются от того, что нарушает их эфемерное спокойствие. Рутина — залог того, что все идет как надо; первый признак того, что все находится под контролем. Пока ты играешь в игру системы под названием жизнь, пока ты сохраняешь скрупулезно выстроенные тобой привычки, следующие бок о бок день ото дня, ты поддаешься иллюзии и думаешь, что все контролируешь. Это не так. Неизвестность и тревога — столпы выживаемости: пока тело и разум постоянно находятся в напряжении, ты живешь. А ты, Манджиро Сано, живешь или выживаешь? Ему кажется, что это спрашивает Изана, но он лежит перед ним, захлебываясь в собственной крови, и явно не сможет внятно хоть что-то сказать. Майки ощущает, что этой жертвы мало — Майки ощущает голод как первозданное чувство, движимое любым существом; не человек и не зверь, но в общей сложности — погибель всего живого. Майки — следствие черного импульса, личность более сильная, личность более жестокая — тот, кого вырастил этот мир. Майки — совокупность мальчишеской обиды на семью и несправедливость, Майки — продукт распада четы Сано, Майки — защитная оболочка от того, что потенциально несет угрозу. Человек привыкает ко всему, в том числе и к жестокости: мир сделал из Манджиро Сано того, кто выживет любой ценой, и самолично похоронил мальчишку вместе с горе-матерью. Их тела не тлели в одном гробу, но сгорели к чертям искалеченные души. Майки — то, что вылепил из него Такемичи и то, что оставила в нем Махиру крохотным семечком-знанием: своих надо защищать. Любой ценой. Даже кровью, даже смертью — Майки защитит, потому что только ему одному это под силу. На самом деле, в действительности Майки не был бы против заснуть вновь, но Махиру самолично аннигилировала светлое будущее вместе с Манджиро Сано. Вернее, окончательно его уничтожил Ханма — но разве это не на твоей совести, дорогая? Кто тянул тебя за язык решать такие вещи самой? Все идет своим чередом, как и сумасшествие самого светлого человека. Люди всегда ломаются с болью и с громким хрустом костей — Изана, кстати, тоже из них, но это лирика; пробуждение Майки — это следствие многих факторов; в этом нет ничьей вины. Рано или поздно он должен был проснуться. Майки вдыхает носом воздух: он чувствует металлическое, смешанное с порохом, а когда здание взлетит на воздух, здесь не останется ничего, кроме пепла. Манджиро Сано всегда хотел жить, и Майки бы ему в этом помог; но теперь Манджиро Сано хочет только покоя и смерти, поэтому Майки дарует ему и это. Так много крови и так много смерти. Человеческая маска его ломается на четыре части, обнажая личину истинного чудовища. Маска опадает лоскутами кожи, хотя внешне он все еще остается человеком. Майки голоден до крови в свой самый последний миг, когда перестанет дышать, голоден до человеческой плоти и чего-то приземленного, но мерзкого в своей истинной сущности — он будто бы возносится над всеми в своем неукротимом желании поглотить все живое. Поглотить разум, солнце, и этот мир. Ведь именно из-за этого его сделали таким, да? Слышится скрип двери. Животное, хищническое в нем преобладает над человеческим. Он поворачивается на звук — медленно, на периферии сознания слыша, как хрустят позвонки. — О, Махиру. Давно не виделись. Она стоит перед ним, как аннигилирующее солнце, готовое взорваться; стоит в дверях, бледная, осунувшаяся, с впалыми щеками и с иссиня-красными кругами под глазами, худая-худая, болезненная в своей сути — торжество бесконечно повторяющихся циклов и его последствий. Она смотрит на него, и вся звериная суть, из которой на скорую руку слеплен Майки, велит ему напасть первым — сжать глотку в своей руке, раскрошить позвонки, вырвать трахею зубами; гнев в нем бурлит и вспенивается, взрывается расколотым сириусом, вспыхивает разломом квазара, он диктует ему движение и рисует простую картинку: Махиру в его руках ломается, как тростниковая веточка, и он, копаясь в ее нутре, ища не то ребра, не то сердце, осознает, как его рукам с легкостью поддаются чужие кости. Но он стоит. Он стоит, потому что глаза Махиру смотрят прямо на него — и он обнаруживает, что эти самые глаза больше не смотрят на него ни с неба этого треклятого мира, ни со стен многоэтажек-гробов для офисных планктонов; ее глаза больше не прячутся в декорациях и не раскрываются болезненными язвами на коже. Той Махиру — осуждающе-вечной Махиру, которую он видел все это время — больше нет; взгляд настоящей Махиру он прочитать не может. Она боится его? Она его ненавидит? Что ты чувствуешь, Махиру, зная, что сейчас умрешь? — Я же сказала тебе подождать меня, — говорит она нарочито-спокойно: будто не имеет значение ни кровь у него на руках, ни суета силовиков где-то внизу. — Почему не послушал? Решил снова поиграть в праведника и взвалить на себя совершенные грехи? — Оглянись, Махиру, — сухо говорит Майки. — Тосву разнесло в клочья. Думаешь, тебя это не коснется? Тосва обратилась в пепел и ее унесло в космос; Манджиро Сано не успел схватить ничего, что от нее осталось. Майки хоронит Тосву вместе с ним, как и все светлое, что могло бы быть в его жизни. Скоро похоронит Махиру — она и сама это чувствует; вероятно, поэтому пришла сама. Мир замирает, когда она делает шаг к нему, и Майки с филигранным хладнокровием наставляет на нее пушку — ему чудится запах пороха особенно сильно, но он знает, что патроны закончились на пятидесятом этаже. Махиру останавливается, опасливо косясь на дуло. Говорит: — Не делай глупостей. Давай поговорим, как раньше. — Я не хочу говорить. Нам и не о чем. — Не о чем — или ты не хочешь? Манджиро Сано готов был проговорить с ней хоть весь день и всю ночь, хоть сто или тысячу лет, потому что Манджиро Сано знает, что Махиру привиделась ему давно-давно в расколе реальностей. Ему хотелось спросить, как это вышло. Почему он не помнил ее раньше, но вспомнил теперь? Как она это провернула? Манджиро Сано нравится Махиру: нравится ее острый характер, нравится ее колючесть, нравится ее прямолинейность; Манджиро Сано нравится то, что Махиру не боится ни его, ни группировку байкеров, нравится, что она сама может дать кому угодно отпор, а еще нравятся ее глаза; Манджиро Сано нравится Махиру совершенно естественно, как любому мальчишке нравятся девочнки, но Майки топит это пресловутое чувство в трясине из крови и прошлого. Вспомни, Манджиро, что тебя нельзя любить — иначе все умрут. Махиру умрет тоже. Видишь? Ты станешь ее личным палачом. «Либо ты, либо я». Ханма говорил об этом в ее палате. Либо он, либо Махиру. Либо она, либо мир, в котором она будет ж и т ь. Манджиро бы хотел для нее всего самого лучшего, и Майки может это устроить, если своими руками приблизит апокалипсис. Он кривится в усмешке — пустой и бездушной — посмеивается натянуто. Все происходящее — какой-то фарс. Опускает пистолет, проводит ладонью по лицу и чувствует липкость — кровь на его щеке остается напоминанием о содеянном. Майки — грешник, Манджиро Сано — божество. — Ты ведь не Манджиро, — говорит Махиру с удивительным спокойствием — в нем не читается ни досады, ни печали. — Но я тебя, кажется, знаю. «Ты появляешься реже, чем он». Манджиро думал, что это из-за того, что он не нравится Махиру. Черный Импульс затягивает сознание — вместе с ним затягивается кровоточащая гнойная рана под названием «прошлое». — Какая разница? Мы все равно — один человек, — Майки смотрит на нее тяжелым взглядом из-под челки. — В разных ипостасях и в разных версиях. Никто не хочет видеть у руля преступной группировки человека, но каждый будет готов отдать жизнь Богу, если тот пообещает защиту. Это вполне в моих силах — и я это делаю. — Все это время, — продолжает Махиру, — с любым потрясением… — … и с каждым прыжком во времени, — заканчивает Майки, — я просыпался снова и снова. Просыпался вместе с расковырянной, забытой раной из прошлого, и становился ее катализатором. Не зализывал, но делал ее больше и больнее, как пустоту внутри себя — чтобы ни о чем не сожалеть. — Значит, я была права. Была права насчет перемещения во времени Такемичи. Именно они влияли на тебя, как на Черный Импульс. — Может быть, да. А может, и нет. Что толку об этом рассуждать, если в каждой временной петле я просыпаюсь? Просто нужен повод. Смерть Эмы? Нападение Тайджу? Уход Баджи? Его смерть? Твоя смерть? Что толку, если сценарий повторяется снова и снова. Это как черная дыра, в которой ты продолжаешь существовать и дышать, но тебя расплющило и перемололо в труху сингулярностью. Это повторяется снова и снова, и ты чувствуешь всю эту боль, потому что неземная сила каким-то хуем не может добраться ни до легких, ни до сердца. Я — всего лишь инструмент для того, чтобы Манджиро не сошел с ума. Я — катализатор между его жизнью и смертью. Парадокс: Манджиро Сано хотел умереть в десятилетнем будущем, и Махиру это знает. Все это время, пока остальные друзья были счастливы, пока в их жизнь не вмешался Такемичи, Манджиро Сано жил благодаря Махиру. И Майки просыпался редко, сворачивался голодным зверем внутри его утробы и ждал, ждал, ждал момента, когда снова понадобится проснуться. Если бы не Махиру — его бы не было никогда. Где ты была, Махиру, все это время? Почему не спасла его? Он так хотел тебе обо всем рассказать. Он правда хотел. Но теперь уже поздно. Она подозрительно косится на Изану. Думает, он все еще дышит? Даже если так — он все равно обречен, как и они вдвоем. Тосва разлетелась по космосу, вакуум реальностей прячет все живое, чтобы перезапуститься, и Майки прячет в себе все то, что не успел проглотить вместе с кровью и жизнями — и от него остается лишь пустая оболочка черного импульса. Тосва хотела бы принять Махиру, как свою, рожденную из жестокости общества под рев мотоцикла и свет полной луны; но Тосвы больше нет, а Майки, который впитал в себя кальций чужих костей и металл крови, вдруг осознает, что не сможет убить ее. Вся жизнь Манджиро — это страдание; страдание вечно, пока он продолжает улыбаться, ㅤㅤㅤㅤпока он продолжает разбивать кулаки в кровь, ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤпока он продолжает зваться божеством, но никак не Манджиро Сано. Махиру, ты ведь помнишь его имя? На самом деле, тебе стоит его только позвать. Он всегда был слаб перед тобой, и одновременно — сильным до безумия. Тебе стоит лишь позвать его, перед тем, как вскормленный мертвецами зверь кинется на тебя. Тебе стоит позвать его, и тогда у тебя будет шанс выжить, тогда у тебя будет шанс продолжить жить ровно до своих двадцати семи лет; ты уедешь с матерью в Италию, ты пойдешь в новую школу, а потом — в университет или в художественную академию; ты защитишь свой проект, ты сделаешь собственные выставки, ты будешь сидеть рядом с Франческо Клементе и устраивать вечера с Маргаритой Моргантин. Но ты будешь очень, очень далеко от Токио; и очень далеко от Манджиро; ты проживешь безумно мало, но это будет твоя самая счастливая жизнь. Тебе стоит лишь позвать его по имени, ну же, скажи это. Позови его, чтобы попрощаться. Позови его, чтобы все закончить. Но Махиру молчит. Она делает еще один шаг к нему, и на этот раз Майки практически нечем парировать. Он мог бы задушить ее собственными руками, этими же руками мог пересчитать все ее кости, услышать звук каждого из них — но он этого не делает; Махиру делает еще несколько шагов и останавливается прямо перед ним. Она заглядывает ему в глаза — прямо в самую глубокую тьму. — Так что ты собираешься сделать на самом деле? Убить Тосву просто так? Богу нужны последователи — она думает, что он бы этого не сделал. Может быть, это правда. Махиру тянет к нему руки и кладет ладони на щеки. Ее пальцы — теплые-теплые, ее касание — как электрический разряд; с удивительной нежностью Махиру убирает слипшиеся от крови волосы за уши. Майки чувствует, будто бы ее взгляд его препарирует. — Неважно, Майки или Манджиро, — она подается вперед и касается своим лбом чужого; Майки слышит и ощущает ее горячее дыхание, — если это — один человек, я буду рядом. И ты это знаешь. Майки взрывается; он чувствует, как внутри него, разбуженный внезапной откровенностью, коротким признанием, просыпается Манджиро; он шевелится где-то в утробе, он тянется наружу, к свету, пытается вырваться, но не настолько сильно, чтобы подавить внутреннюю тьму — и рефлекторно Майки чувствует опасность, исходящую от Махиру. Махиру опасна, потому что рядом с ней Манджиро снова хочет быть человеком, а не Богом, и Майки будет забыт ровно до того момента, пока ее тело не начнет гнить в земле. Для расколотой личности величайшее счастье — чтобы его помнили и чтобы он был нужен, но в одном теле ни одна из них не найдет нужного успокоения. Майки чувствует опасность в Махиру, и жажда проглотить ее снова его захлестывает; он сцепляет зубы до скрипа, пока в висках заходится пульс, а гнев растекается по аортам и венам. Майки будто не дышит — онемели легкие, они сами превратились в использованную тряпку; Манджиро тоже забывает, как дышать, когда Махиру осторожно проводит пальцами по шее, нащупывает жилку вены, считывает пульс, будто сливаясь в одно целое. Она молчит. Понимает ли она, что сейчас произойдет? Майки хочет ее придушить, проглотить, поцеловать, защитить, уничтожить, убить, и все чувства смешиваются в один омерзительный коктейль, все-все чувства, включая и те, что испытывал Манджиро. Майки закрывает глаза и на короткий миг представляет реальность, где им не нужно быть сломанными куклами системы; где нпс-персонажи превращаются в знакомых из твоей жизни, где Манджиро принимает правильное решение о роспуске Тосвы — он представляет мир, о котором когда-то мечтал Такемичи, и его самого передергивает от обилия сладкого счастья. Нет, Махиру не нужна идеальная концовка этой истории — ей нужна лишь правильная. Ее концовка. Там, где она продолжит быть в его жизни. Майки (или Манджиро? кто из них?) ловит ее пальцы; он подносит ее руки к губам и целует запястья, совсем рядом с венами. Он хочет ее обнять и одновременно с этим — переломать ей все кости. Он хочет не рождаться и одновременно с этим быть с ней. Махиру наверняка это чувствовала, поэтому всегда хранила пистолет при себе. — Мне нужно тебя убить. Говорит, почти шепчет, пока ветер уносит его слова; Майки не видит, как между ними раскалывается реальность, как расслаивается, как сбрасывает старую кожу, но чувствует на интуитивном уровне, что все обречено. Махиру всегда поражалась его интуиции, но, верно, удивляться не стоит — став сбоем системы, прислушиваться начинаешь не только к происходящему. Она сглатывает ком. Для того, чтобы закончить эту реальность, он превратил Тосву в кровавое месиво. Эта — одна из концовок, на которую выйдет неподготовленный читатель. Но Махиру страшно умирать. Как и страшно Манджиро; вот только он всегда был к этому готов. Потому что, вероятно, хотел. Махиру не знает, обречен ли этот мир в действительности: это ли ее галлюцинация? Или это происходит на самом деле? Майки опускает руки и заводит их ей за спину; он вытаскивает ее пистолет, который дал ей Изана, и все происходит удивительно быстро. Он выстреливает ей в живот три раза. Первый. Второй. Третий. Его лицо остается абсолютно спокойным. После первого выстрела Махиру опустила взгляд — на ее футболке раскрывалось алое пятно; на второй выстрел она пошатнулась, на третий рухнула на колени. Махиру, насколько тебе больно? Прости меня, пожалуйста. Прости меня. ПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПРОСТИПРОСТИПРОСТИПРОСТИПРОСТИПРОСТИПРОСТИПРОСТИПРОСТИ МЕНЯ

Махиру.

Мы ведь встретимся в следующей реальности?

…

[СООБЩЕНИЕ ДОСТАВЛЕНО]

***

К другим новостям Токио!

Сегодня в центре Токио произошел мощный взрыв, охвативший один из высотных небоскребов города. По предварительным данным, инцидент стал результатом террористического акта. Взрыв вызвал значительные разрушения, на данный момент устанавливаются личности пострадавших и погибших в результате происшествия. На месте работают бригады скорой помощи, ведутся поисково-спасательные операции. Расследование мотивов теракта продолжается, по предварительным данным, имеет место быть конфликт криминальных токийских группировок. Публикуем список имен погибших, близким и родным рекомендуется связаться по номеру телефона для опознания.

Хаджиме Коконои

Тору Мацуо

Мариса Накамура

Чие Фудзии

Ран Хайтани

Риндо Хайтани

[Список продолжается]

Манджиро Сано

Махиру Фурудэ

Все идет своим чередом. Мир продолжает быть. Мир продолжает существовать в своей уродливой, неказистой форме рассказа с завершенным концом. Все идет своим чередом, как и многие другие миры. Как и тысяча таких миров. Тысяча ответвлений. Миллион вариантов с переменной, созданные благодаря эффекту бабочки. Все идет своим чередом, и мир продолжает — быть.