Плачь и танцуй одновременно

       Я проплакал все слёзы, изрезал все вены, исшаркал всю подошву ботинок, скурил все пачки сигарет. Во мне не было сил даже чтобы встать с постели в это чёртово утро, когда мы должны встретиться все вчетвером на студии. Сижу на постели и тру уставшие за эти недели глаза. Я давно её не видел, но все мои мысли были забиты только ей и никем больше. Должно быть, я чокнулся, сошёл с ума из-за неё. Но ни за что не переставал думать о ней. Будь я трезвый с утра или в стельку пьяный вечером. Каждая бутылка виски, каждая пачка сигарет. Все это смешивалось во мне в жгучую смесь, заставляя думать только о ней. Она была везде. Перед глазами, в том углу, в той комнате, в удушающей полутьме, пока я сидел на полу и стирал с щек слёзы. «Мальчики не плачут плачут»… это мой символ, талисман, знак. Я плакал. Горько и громко. Втихаря и навзрыд. Я не должен был сдерживать себя. Мне было больно настолько, что в один из дней я по-настоящему сорвал связки, когда орал «я сделаю для тебя. все, для твоей любви». Эта песня была написана летом в Париже в прошлом году, когда мы все отдыхали в ресторане напротив Эйфелевой башни. Когда Вик услышала её, то была в восторге. Я знал это и видел в её красивых, голубых глазах. Эта песня её. Я теперь уже в действительности, а не на простых словах, был готов сделать для неё все. Все, чтобы она меня простила. Просто простила, мне этого хватит. В один из дней мне показалось, что все – закончилась боль, любовь и разочарование. Нет… они не закончились. И блять не закончатся никогда! Я ходил по дому, сидел на ступеньках, провожая бутылкой с виски закат, листал её фотки в телефоне, засыпал на пару часов на полу на кухне. Сходил с ума – проще говоря. Моя душа была истерзана собственной ошибкой, собственной болью, собственными муками и собственной любовью. Именно любовь уничтожала сейчас меня. Уже ни ошибка, которую я оплакиваю до сих пор, ни боль, которая поселилась в моем доме и хозяйничает лучше меня. Это приходило в исчерпание, исчезало в небытие. А вот любовь… любовь лишала меня сна, еды, воды, а порой и воздуха. Думал ли я, что настолько люблю Вик? Конечно, нет. Эти терзания, муки, страдания, боль, слёзы, шрамы. Ради чего это все? Ради неё и только неё. Я был слабым. Очень слабым по сравнению с ней, с её любовью с её силой и достоинством. Мне почему-то казалось, хотя нет – я был уверен, что она страдает, конечно страдает, но меньше меня. Могу ли я доверять своему чутью и отсюда сделать вывод, что она любит (любила) меня меньше? Не думаю, что вообще могу думать об этом и рассуждать, не говоря уже о том, чтобы утверждать. Черт-черт-черт! Как же сильно я в себе запутался. В порыве страсти и любви коряво записывал какие-то строчки без рифмы, без музыки, без смысла. Стоит над ними поработать в студии, показать Томасу и вместе подумать над музыкой. Может быть, с музыкой мои мысли и чувства будут лучше, искренне, откровеннее, более собранно и логично? Ничего не понимаю, ничего не хочу и не могу. Но и разлагаться в доме тоже такая себе идея. Одна мысль колола больнее, чем предыдущая, стоило мне вспоминать Вик, нашу последнюю встречу и секс в том отеле. Как она кричала, прятала слёзы, что-то разбила о дверь и, наверняка, проклинала меня. Эта несобранность, перепрыгивание с мысли на мысль, грязь, ложь самому себе, уничтожали меня. Я видел как чернели и тлели отголоски моей души, как я скоропостижно таял на собственных глазах. Знал, что она – моя главная ошибка, но не мог так просто свыкнуться с мыслью, что она может принадлежать кому-то ещё. А эта мысль вообще сбивала меня с толку, мешала дышать и моргать, слышать окружающее и думать. Когда в одном из моих ночных кошмаров мне приснились чужие мужские руки на её талии, бёдрах, груди, лице, я думал, что умру прямо во сне. Именно тогда я проснулся с расцарапанным лицом и сорванными связками, весь в слезах и с частичками кожи под ногтями. Это было так страшно. Какое-то чёртово помешательство. Мне казалось, что она держала меня на привязи. На привязи, с которой мне не соскочить, не убежать, не исчезнуть уже никогда. Эти стальные оковы не давали мне сделать лишнего шага, словно у Вик был счётчик, просчитывающий шаги, которые мне дозволено сделать, дозиметр, в котором показан уровень воздуха, доступного мне. Я был на привязи. На той самой привязи, на которой сначала ее держал я… и был уверен, что навсегда останусь на коне, всегда буду на её троне держать под контролем. Но нет. Власть быстро сменилась. Теперь во главе тёмного царствия была Вик. В чёрной мантии и с красной помадой на губах. Стоило мне вспомнить хоть одну её частичку (будь то лицо, глаза, губы, талия, грудь, даже прокол в соске или маленькое сердечко на плече), мне сносило крышу. Все, хватит! Хватит думать о ней. Говорил я себе каждое утро, каждый день, каждый вечер и даже ночь. Но этого «хватит» не случилось. Ни тогда, ни вчера, ни сегодня и ни за что не случится завтра или через месяц. Я навсегда был прикован к ней, очарован её любовью, нежностью, страстью, чувствами. Ею целиком. Она была моя, в этом нет сомнений. Но наяву я имел совсем другую картину. Отвратительную картину из едких черно-белых тонов, грязную, мерзкую, уродливую картину того, как я загибаюсь и теряю силы, жизнь – её смысл, предназначение и цель…

***

— Дамиано, ты очень плохо выглядишь. — Сказал стоящий на пороге Итан сегодня утром. Пускаю его в дом и захлопываю дверь. — Спасибо за комплимент. — Я не хотел, прости. Просто… так нельзя, Дамиано. Какой бы она не была, нельзя подвергать себя, свою жизнь и здоровье такому риску, понимаешь? — Отчитывал он меня, как маленького ребёнка, на пороге в ванную, где я сбривал отросшую за эти недели бороду. — Итан, ты вроде не маленький и не глупенький мальчик. Знаешь что такое любовь и как от неё сходят с ума. Но говоришь мне такую херню. — Ищу его отражение в зеркале и убеждают в правильности своих мыслей. — По крайней мере я не бухал, как проклятый, не драл себе связки и не резался… — по недавно зажившему шраму на руке поползла мерзкая капля холодной воды. Стираю её и рассматриваю белую, затянувшуюся полоску. — Лучше резаться, чем терпеть это все. Это облегчает боль и страдания. — Истекать кровью, поливая её алкоголем – не лучшее обезболивающее. — Ты ещё маленький для таких испытаний. — Она ведь не простит тебя. Зачем это все? Зачем эти страдания, боль и прочее. Проще же забить. — А зачем ты её любил? — Не выдержал я, выпалив это как-то слишком резко и грубо. Он помрачнел окончательно и ушёл. Черт! Но все же, он действительно был неправ. Его мысли были большой ошибкой. И все из-за того, что он никогда не любил, как я. Хотя это тоже ошибочно. У нас разное представление о любви, да и любим мы по-разному, что уж там… вытираю лицо полотенцем и выхожу, не желая даже разглядывать себя в зеркале. Итан собирал бутылки на кухне, которые гремели на весь дом. Надеваю рубашку с длинными, свободными рукавами, которую заправляю в кожаные штаны, наблюдая как брюнет недовольно цокает и вздыхает, беря в руки очередную пустую бутылку. В момент когда я потянулся в шкатулку за серьгой, Итан швырнул пакет, бутылки в котором загремели и испугали меня до потери пульса. Автоматически прижимаюсь всей спиной к стене, и очень вовремя, кстати. Итан схватил меня за шею и как следует треснул головой о стену. Я замер, громко сглатывая. Его глаза потемнели как в тот самый вечер, а скулы превратились в два острых лезвия. Судорожно выдыхаю, хватаясь за его мертвую хватку. Он отпускает руку, и я падаю на пол, ловя ртом и носом воздух. — Ты ебанулся?! — Ору, что были силы, держась за шею. — А ты нет, принимая наркоту?! — Орет он ещё громче, и меня озаряет. Черт, забыл убрать. — Зачем?! Тебе алкоголя и сигарет мало, ты захотел новых, острых ощущений?! Ты идиот?! Тебе жить надоело?! Могу исправить! — Успокойся, блять! — Ору и вскакиваю на ноги, догоняя его у барной стойки. Тенью промелькнула Вик, которую я удовлетворял кусочком льда около месяца назад, а позавчера принимал травку. — Послушай, моя жизнь тебя не должна касаться, окей? Я лишь попросил помощи и подвезти меня до студии, потому что сам не особо располагаю к этому. Только и всего. Не нужно включать из себя заботливого папочку и читать мне тут нотации. Я и без тебя знаю что плохо, а что хорошо. Побудь в моей шкуре, ты был бы не чище меня, окей? — Твоя жизнь касается меня, пока ты мой друг, ясно?! — Грубо отрезает он и смотрит на меня исподлобья. Непроизвольный комок в горле рвётся, и лицо омывают новые слёзы. Итан тут же смягчается, минует барную стойку между нами и крепко обнимает. Зарываюсь в ткани рубашки на его плече и рыдаю. Глупо, громко, вымещая всю боль и страдания. Итан просит меня остановиться, но я не могу. Просто не могу. Я так привык к этим слезам, к этой истерике, что они стали что-то своего рода моими защитниками, словно меня нужно было спасать от Итана. Но на самом деле спасать меня нужно было от самого себя. О, да, я это прекрасно понимал, но как исправить – не знал и, похоже, не узнаю никогда. Выдыхаю, стирая слезу с кончика носа и вырываюсь из его объятий. Он треплет мои волосы и как бы невзначай, по-дружески ударяет кулаком мне в плечо. Усмехаюсь, глотая слёзы и приходя в себя. — Может, посетишь специалиста? Скоро тур, очень много гастролей, а ты не готов. Да и потом Вик для тебя сейчас самый настоящий триггер, ты выдержишь? Твоя нервная система явно сказала тебе «пока» после… — он принялся навскидку считать собранные бутылки из-под алкоголя. — Я понял. Сам справлюсь. Сажусь на диван, обнимая колени. Итан продолжал уборку – явно тянул время до встречи с Томасом и Вик. Я наблюдал за ним и был так благодарен за поддержку и что он не оставлял меня совсем одного. За все время нашего отдыха один лишь Итан писал мне через каждые три дня, интересуясь как мои дела и чем я занимаюсь. Конечно же я врал. Да так нагло и нарочно, что сейчас мне было очень стыдно. Так стыдно, что был готов упасть перед ним на колени и просить прощение. За окном шёл сильный, проливной дождь, щедро омывающий их и весь мой дом. Как будто больше некуда было лить, и весь дождь с Земли сошёлся именно на меня, на мою крышу и мой дом. Выдыхаю, водя глазами по гостиной. Странно, но в пьяном угаре я даже забыл как она выглядит. В поле моего зрения упал уголок тетради, валяющейся под диваном. Наклоняюсь и вытаскиваю её, едва не порвав лист, потому что сама тетрадь застряла под диваном. Очень неразборчиво написано, буквально нацарапано: «Каждый твой поцелуй, оставленный на запотевшем зеркале, каждая слезинка, пролитая на моем лице, каждый твой оставленный на песке след останутся на сердце у меня. Я обогнул планету всю и понял, что такой, как ты – мне не сыскать, хоть умирай. И я готов, даже сдохнуть за тебя готов, лишь бы стереть навсегда след той боли в августе перед своей весной.» Продавленная карандашом бумага трещала, почти разрывалась. Перечитываю строчки вновь, и мне щиплет глаза. Швыряю тетрадь в стену напротив, и листы из неё вырываются, летят по всей гостиной. — Дамиано, твою мать! — Орет Итан на втором этаже и тут же летит вниз, на первый. — Ты какого черта разнёс комнату? Перебил почти всю посуду, испачкал красками… откуда они у тебя вообще? О, боже мой, убирайся там сам, я не буду. Это тебе наказание. Ладно, в целом, у тебя более менее порядок. — Осматривается он, поставив руки на бока, и тут его взгляд падает на кипу разлетевшихся листов из тетрадки. — Ноу комментс… пошли в машину, нам пора ехать – Томас и Вик ждут нас на студии, стирая с инструментов пыль. — Как же я не хочу никуда… — Надо, Дамиано, надо. Вставай. Встаю и покорно иду за Итаном. Мы обуваемся, я быстро ищу в шкафу очки, чтобы скрыть глаза и выглядеть как-то получше, и сумку. Не знаю зачем она мне, я просто к ней привык – так спокойнее. Мы вышли и быстро добежали до машины Итана, немного намочив плечи и волосы. Он заводит машину и выезжает с моего двора, а я провожаю свою берлогу и обитель порока мрачным взглядом. На середине пути у меня появилась сильная паника. Сильная настолько, что крутило живот и темнело в глазах. Итан сказал, что это результат моего запоя, а я заткнул его зажженной сначала для себя сигаретой, но подумал, что ему это надо больше, чем мне. И только после этого закурил сам. «Дамиано, блять, открой окно, а то мы щас из-за этого переизбытка дыма в салоне, куда-нибудь врежемся,» – пытался перекричать включённую мной музыку Итан, а я делал вид, что не слышу его и специально выдыхал дым ему в лицо. До тех пор, пока он не остановился, не открыл окно и грубо не выставил мое лицо на улицу. И только сейчас, когда радость немного поугасла, и я пришел в себя, голову посетила весьма справедливая вещь: раз я так, можно сказать, развлекаюсь в машине у Итана, то страдаю ли так сильно на самом деле? Или это из-за его влияния и внимания мне становится легче? Неужели я смогу выбраться из этого? И каждая такая мысль приносила мне какое-то облегчение, делала из меня менее безнадежного и бесхарактерного. Дышать становилось легче, а шрамы словно затянулись и больше не тревожили меня совсем. На лице даже появилось что-то подобия улыбки. Выбрасываю окурок и высовываюсь из окна по пояс, пока Итан волнуется за меня и держит за пояс брюк. Дождь закончился, и было так свежо, что не хотелось заходить в душную студию. Смотрю вперёд, ловлю ртом свежий воздух и улыбаюсь каждому прошедшему. Мне правда становилось легче, я словно освобождался от оков и заточения в темнице, в аду. Надо же… до выхода из дома я очень боялся выйти в свет, смотреть людям в глаза, оказаться, в целом, на открытом пространстве. А сейчас мне было так хорошо, словно я наоборот только этого и ждал весь свой «отдых-запой». Выкрикиваю какие-то рандомные фразочки, смеюсь, выпуская с кончиков пальцев боль и разочарование, грусть, тоску и ненависть. Меня освобождал свежий воздух, светлое небо, зелёная трава, серый, мокрый асфальт и рука Итана, держащая меня за задницу, чтобы я не свалился на дорогу. Насладившись своим новым статусом и ощущениями, возвращаюсь в салон автомобиля, паркуя зад обратно на пассажирское. Итан останавливает музыку, отчего я начинаю возмущаться и пытаться все вернуть обратно, но он цепляет мою руку и слегка сбавляет скорость. — Да, Вик? — Это звонок на громкой связи… — Эй, вы где? Мы тут уже заскучали! — Мы почти приехали, не скучайте. — Ну уж нет, пока ваших задниц здесь нет, мы будем скучать. Подбавь давай газку и обгоняй встречные фуры. — И не забудь про штрафы, ты ещё те не оплатил, — кричит на заднем фоне Томас, пока Вик заливисто смеётся. — Отвали, Томас! — Смеется Итан, пока я кроюсь чудовищными мурашками от её голоса. — Все, мы скоро. — И сбрасывает. Я ошибся. Ничего мне не стало легче, ничего я не освободился, и нет – мне не стало легче дышать! Это обман, иллюзия, маска, вуаль, не больше. Когда её голос заполнял пространство в машине и явно выходил через приоткрытые окна за её пределы, внутри меня все переворачивалось. Грудь вновь вспорола страшная, жгучая боль, глаза налились кровью и слезами, а шрамы защипало от осознания собственной беспомощности, отчаяния и иллюзорного обмана. Все это теперь будет преследовать меня всю жизнь. Я снова вернулся к мутной, наполненной болью и кровью, жизни, в которой ни черта теперь не поменяется. Вспоминаю её слова в трубке, задорный смех… какая же она довольная, счастливая, как же ей хорошо, свободно и легко. Похоже, она и не жалела ни о чем в своей жизни. Может быть, успела найти себе кого-то на мое место, и это именно он делал её такой счастливой? Он дарил ей утренние поцелуи, ночные ласки и дневную музыку? Он заполнял её хилую душонку счастьем и радостью? Или это все показуха, чтобы сделать мне больнее? Чтобы меня снова душила совесть, и я задыхался от боли, рвал на себе одежду и снова резал вены? Слёзы катятся на вспотевшие щеки, а в руках дрожит подожженная, последняя, мать его, сигарета. — Дамиано, ты… тебе… боже мой… — Что? Говори. Все говори. — Мне очень жалко тебя. — О, спасибо, друг, жалость же самое то, что мне нужно. — Открываю дверь и выхожу из машины, видя зловещий угол того здания, где сидела она…