Нарцисс.

— Здравствуй. Надеюсь, никому и никогда не придется слушать эту запись, но я обязан ее сохранить, ведь так мне будет легче, если произошедшее со мной около…семи лет назад, повториться. Хотя я сомневаюсь, что второй раз мой организм не подведет меня и я выживу. – Устало посмеявшись тихим, но до шума волн океана глубоким голосом, парень прикрытыми глазами осмотрел скромную, минималистичную комнату теплых тонов. – Души не чаю в этом местечке. Тепло. И, если быть честным, я и правда удивлен, что сейчас имею возможность спокойно, наедине со своим голосом находиться в этой комнате. Комнате, в которой я провел свой двадцать один год до происшествия. – Парень оглянул комнату со стольким любопытством, будто стены ее невиданны и незнакомы. В забытом месте, он чувствует себя грабителем, что, будучи утопленным в своих проблемах, пошел на поводу дьявола и затаившись в предвкушении осматривал, где же спят будущие несчастные. Тэхён не воровал, не грабил, лишь с тихим плачем надеялся на возвращение воспоминаний о дорогой душе комнатушке. Тэхён вновь затих, чуть свел брови, нахмурился. — Наверняка, это последствия потери памяти, но покинуть меня не соглашается едкое чувство, что в этом помещении что-то кардинально изменилось. Мм…будто вещей стало больше. Стены белее. Потолок выше. Я ничего не помню. — Чувство неопределенности из-за подобного, всё время накрывает меня, заставляет чувствовать себя неуютно. – Он уложил руку на правую часть шеи, начиная равномерными движениями гладить ее от чувства дискомфорта, опустив прикрытые с усталости глаза. Тэхёну трудно излагать свои мысли вслух, он давно не общался с окружением на различные темы, так что сейчас, протяжно вздохнул, и после немой паузы, продолжил. — Несколькими минутами ранее, здесь была моя тётя по папиной линии. Тут всё ещё остались отголоски её едкого парфюма. Она - единственный человек, о котором я знаю, ведь как ты мог заметить ранее, из-за инцидента семилетней давности, многие из моих воспоминаний пропали без вести. Тётя часто посещает меня, принося продукты и всё самое необходимое. Спасибо. — Почему я сам не могу позаботиться о себе? После произошедшего, ко мне пришло много страхов, что не покидают меня по сей день. Пока, у меня нет смелости выходить на улицу по желанию. Словами не описать, насколько душа моя изнывает по прогулкам вечерами и с приходом первых лучей солнца. – Усталый вздох. — Всё же я очень благодарен тёте за заботу. Пожалуйста, что бы ни произошло, помни ее имя. — Так, что насчет инцидента семилетней давности. — Парень коротко с нервным комком в горле, взглянул на свои руки, что уже слегка покрылись дрожью, и столь же неспокойно вернулся глазами к диктофону, слабо проводя указательным пальцем по нижней губе. — Это довольно трудно рассказывать, прости, — Тяжело выпустив воздух из груди, после гулкого глотка, Тэхён продолжил беседовать с диктофоном небольших размеров. – Семью годами ранее, я попал в автокатастрофу, она привела к тому, что большая часть моих воспоминаний была потеряна, бездумно разбросана по согретому воздухом и колесами машин, шоссе. Подробностей рассказать не могу, ведь всё было в пелене. Единственное, что поведаю — это была ночь. Прекрасная, теплая ночь, наполненная звуками проезжающих машин и отголосками резвых сверчков. Помню, каким теплым был свет фонарей на трассе, и насколько свежо пахло недавно прошедшим дождем. Не могу сказать, что я пожалел о своем выходе из дома в тот день, ведь его атмосфера была так прекрасна, что я о ней не забыл и до сего дня. Таки нет смысла жалеть, ведь прошлое будет забываться и отдаляться, и догоняя его, упустишь счастливое будущее, в котором человек столь нуждается. К которому тянется, не имея рук и ног. От которого зависим. По сей причине – я в предвкушении от того, что тихо поджидает меня в скромно затаившемся будущем. Чувство чего-то нового, так восхитительно, что вызывает мурашки на всех зонах тела, щекотание в области живота от предвкушения, и бешено бегущего сердца, в сопровождении с невозможностью вдохнуть воздуха, полностью заполняя легкие. Думая об этом, я всё больше поражаюсь тому, насколько красочна палитра человеческих эмоций. Просто удивительна… – На время замолчав после короткого «ох», парень стряхнул к кончику брови мешающую созерцанию света, челку. - Я снова отошел от темы. Мне нравятся рассуждения, они отвлекают от тревог, или же помогают тем самым тревогам исчерпать себя. — И так, о чем там шла речь? – Приложив указательный и средний палец ко лбу, парень круговыми движениями слегка помассировал точку меж бровей, после чего на некоторое время погрузился в тишину, задумываясь. Разочаровано вздохнув, он махнул рукой куда-то в сторону, будто стряхивал с себя мешающие мысли. – Я ужасно забывчив. Во взгляде молодого читалось разочарование и отрицание личного «я». Его волнует своё состояние после автокатастрофы, но страх за себя, и боязнь себя же не ограждают Тэхена от того, чтобы постоянно ругаться на твою натуру. После немой паузы парень громко выдохнул и испугавшись собственного звучания, понизил голос и произнес почти шепотом: — Ну…для начала меня зовут Тэхён. Ким Тэхён. Имя своё, парень произносил так, будто это что-то непредназначенное ему. Чужое. Украденное. Столь же неизвестное и новое, как и его личная комната. Изящная «К» звучала как отбивание каблука на ледяном кафеле, на том, что в себе хранит миллионы постыдных тайн и груз тысяч когда-то ступавших по сем плиткам, оставляя за собой печально умирающее эхо, звучащее так мучительно, словно оно пытается докричаться до...эхо не знает, ради кого издает свои потухающие крики. Тэхен знаний не имеет о том, по кому тоскует его душа. Как Тэхен нуждается в нем, как срывает голос от невозможности узнать что-либо о своей пылающей любви. Боязливо оканчивающие фамилию «им» выдыхались с легкостью, но нежная «м» на конце, заставляет затаить дыхание лишь на секунду. «Тэ» звучало более резво, расцветая красками Эйфелевой Башни, завядшими цветами, у коих появилась надежда на жизнь, на существование, свобода чего ограничивается влажной землей. И последнее «хён». Такое по милому тихое окончание, придающее имени теплоту ночных фонарей и чуть разбавляя серостью, наполняя разнообразной гаммой цветов дни. — Об этом мне сказали врачи, после моего полного пробуждения от комы. В больнице я провел еще полгода, как проснулся. – Он вновь затих, раздумывая о чем-то, будто вспоминая утраченное. — Мм, наверное, мне всё же хотелось бы вернуть воспоминания юного себя. Получается, что я утратил время своей юности. Наверняка эти годы были яркими и безумными. Милыми, наивными. — Он слабо поднял уголки губ в улыбке, из-за чего глаза мило прикрылись. — Пусть я и был бы рад восстановить память, пока что у меня есть другие планы. Планы, без которых жизнь моя не имеет права на существо. — Воспоминаний о себе у меня нет, бытовые вещи я, к счастью, не забыл, так что дома я со всем справляюсь самостоятельно. – Тэхён медленно перевел взгляд на белый как бесконечность потолок, и опираясь на ладони, что поставлены за спиной по обе стороны бедер, начал рассматривать верх так, будто вместо крыши, над его головой небо, засыпанное миллиардами звезд. — Что происходит в мире на данный момент, я не знаю, я уже упоминал ранее о своих боязнях. Кроме страха появляться на улице, я также сильно начал бояться зеркал и машин. Машин - из-за аварии, о зеркалах известий нет, но в планах у меня с помощью тёти связаться с психологом. Всё-таки когда-нибудь мне придется побороть свои страхи. Не могу сказать, что меня мое нынешнее положение не устраивает, но я не имею права навсегда остаться сидеть на шее своей и так занятой тёти. – он перевел заинтересованный взгляд от потолка на чуть пыльный диктофон небольших размеров, подводя к подбородку ладонь, начиная натирать часть ниже губ. — Возможно, у тебя появится вопрос, по какой причине я записываю на этот старинный диктофон, а не на телефон или что-то подобное? Денег у меня на смартфон пока что нету, да и он мне не нужен, так что в зачехленных ящиках я нашел этого старичка. Не знаю, сколько ещё мне придется записывать свои беседы, но не думаю, что надобно будет рассказывать обо всём, что происходит в моей «насыщенной» жизни, которую я провожу в паре с книгами. – Снова легко посмеявшись, Тэхён, рассматривая комнату, взглядом наткнулся на коробки и сундуки, что неподвижно стояли в углу на протяжении нескольких лет. — Также в ящиках я нашел альбом с картинами художников прошлых столетий. Видимо, юный я был с головой погружен в искусство. Читая записи и рассматривая творения, мне запомнились имена Питера Рубенса и Леонардо да Винчи. Наверное, они из единиц, кого я не смог забыть. Большинство страниц заняли фотографии картин прекрасного итальянца Микеланджело Караваджо. По небольшим подписям, что скромно таились рядом с изображениями искусства, можно понять, что молодой Тэхён души не чаял в картине «Лютнист». Пусть прошло много лет, «Лютнист» не перестал вызывать у меня те самые бабочки в животе. Каждый раз разглядывая сие творение, не могу сдержать восторженной улыбки, что так отчаянно и несдержанно напрашивается разлиться на лице. Сколько бы ни наблюдал за выражением черт изображенного, мне трудно понять его эмоцию. Таинственно. Неприкосновенно. — Если уж речь пошла об искусстве, то несмотря на утрату воспоминаний, у меня всё же осталась сильнейшая тяга писать картины. Сразу по возвращению из больницы, первым делом я нашел уже покрытые слоем пыли краски, холст, и взялся творить. На произведение искусства, что я так отчаянно начал создавать, уйдет несколько лет, я в этом не сомневаюсь. Что вызвало у меня подобное вдохновение? В коме я видел сон длинною в семь лет. Каждый день я наблюдал за повседневной жизнью четырнадцатилетнего юноши, которого я планирую запечатлеть на холсте. В последний день перед пробуждением ему был уже 21 год. День изо дня я наблюдал за тем, как моя любовь растет. Как растет ласковый полевой цветок среди роз, что покрыты едкими шипами. Как она прорастает во мне, покрывая легкие нежными лепестками прекрасного чувства, отдаляя меня всё дальше от здравого ума, творя во мне личность влюбленного безумца. И…если честно, я сомневаюсь, что смогу изобразить его красоту, ведь… — Тэхен затаил дыхание, утихомиривая бесконечность слов, и на вздохе выдает тихое. – Я влюблён в его внутреннюю превосходность, несмотря на то что и внешне он словно законченная «Манчестерская Мадонна». Улыбка его столь лучезарна, будто он поглотил солнце и расцвёл подсолнухом. Она напоминала рассвет на губах «Мона Лизы“, чья превосходность создавалась годами. Он будто само воздыхание Леонардо Да Винчи, самая желанная натура. Он шедевр, чью красоту не изобразит ни один художник мира. Глаза словно янтарный океан, идеально сочетающийся с брызгами солнечных лучей в уходящий вечер, что так напоминают сладкий мёд. Родинки – россыпь ромашек в одиноком глухом поле, что изо дня в день ополаскивается дуновением теплых ветров. Всё его существо заключается в уюте и атмосфере прекрасных теплых ветров, после проливного дождя. Воздух вокруг него, это сырая парность с нотками прохладного ветра, что нежно гладит по чертам. Люди вокруг – седые усталые, что мчатся домой. Для меня же теперь место, где его нет – не может зваться домом. Я утратил место, что зовется домом, вместе с памятью о былом. Мне до дрожи в голосе и душе комфортно с ним, и это я знаю лучше, чем себя. Сомневаюсь, что подобная глубина вообразима. Глубина его голоса, и его внутреннего мира. Его сознания, его мыслей. Яркость образа, что возможно когда-то забудется и расплывется в моем сознании. Сомневаюсь, что он вообразим. Сомневаюсь, что он забываем. Взгляд его такой родной, словно всю жизнь мы были рядом, вместе. Взгляд всегда любовный, восторженный, кажись не он видел всё те же стены и улицы все годы с рождения. Ах, а его тишина. Она невообразима, и грех будет её забыть. Тишина его так мило утешает, успокаивающе баюкает, так влюбляет. Он определенно бесконечен, не меньше. Для моего луча солнца, горсти счастья - краски и покрытые пылью холсты будут станцией «Восток» Южного полюса. Сейчас, поведав тебе о нем, в моей груди растеклось тепло, напоминающее жидкость. Будто под действием алкоголя, мои легкие разъедаются и мягко согреваются, ударяя в голову бешеным потоком реки мыслей, и она всё топит меня, не позволяя выплыть и остыть. «Ты – вводишь в состояние глупости лучше любого алкоголя, сводишь с ума лучше наркотического вещества, убиваешь изнутри лучше сигарет Мальборо. Ты – самоубийца для яда, музыкант для скрипки, художник для палитры, писатель для поэмы.» Шедевр. Да, я буду звать его именно так, ведь как бы я ни старался, сколько бы ночей средь белых стен ни проводил, утопая в своих мыслях, я не смог вспомнить его имени. «Шедевр. Из всех тысяч слов, что описывают тебя, это – подходит прекраснее всего. Уже я могу чувствовать сомнения даже по тому, радует ли меня моё пробуждение. Я ужасно скучаю. Скучаю по твоим нотам голоса, по твоей палитре улыбки, по твоему языку, что был столь болтлив и наблюдать за ним мне не было тягостно. Будь у меня возможность – любовался бы вечно. Видел, изучал каждый атом, каждое твое действие, каждую твою ноту. Но я скучаю. Я скучаю по шедевру, что стал для меня жизнью за эти семь лет. Очень жаль, что я не смог запомнить каждую миллисекунду, что провел в наблюдении за своей любовью. Я надеюсь, что найду тебя. Отыщу из меридианов, чтобы заключить в объятья. Пусть я и предположений о твоем местонахождении не имею, я обязательно найду тебя, как бы безумно то не звучало. Ты делаешь меня таким. Запускаешь бешенство по венам, будоражишь сознание и окончательно и забвенно сводишь с ума, заставляя позабыть, как с рожденья меня звали.» — Я лишь поведал тебе о нем, но мои чувства, что затопили меня с момента, как я его упомянул, неописуемы. Их палитра столь ярка, что мои глаза затмились искрами. Сердце бросилось вскачь, словно смертно боится невзначай остановиться, заставляя пульс затаиться навеки. В легких бабочки бушуют, задевают крылышками стенки, царапают, непростительно терзают, проливая струи крови, согревая дыхание теплыми каплями алого. И цветы расцветают всё больше, из-за чего ровно дышать не удается, лишь кислород в горле сдавливает. От живота к самому горлу подступил ком, что так напоминал эйфорию. Он вызывает веселый дискомфорт, не хочется сидеть на месте, не хочется молчать. Только подорваться и бежать в пустыню, где крик счастья твоего сможет освободиться и разнестись бешеным вихрем по забытым, пустующим пескам. Желание вырваться из тела, освободиться, сойти с ума: оно поглотило меня. Взорвалось, блистательно великолепным фейерверком, выявляя страх взрыва, исчезновения, полного освобождения. В какой-то момент, не сдержавшись, бабочки будто бы охватили и живот, но существа влюбленности не оставляют ран и царапин, лишь нежно щекочут. Мягкими кончиками крыльев, так мило и ласково. Всё тело покрывается легкой дрожью, как изнутри, так и снаружи. Душа робко подрагивает, боясь отдаться в руки счастья. Что же её пугает? Лишь потеря. Утрата эйфории и возвращение в реальность. Душа желает быть вечно влюбленной. Она в этом нуждается так, как я нуждаюсь в нём. Как я нуждаюсь в своём маленьком и не до конца раскрытом, милом шедевре, что мне предстоит узнать заново. Что предстоит осознать и понять. Пусть я и наблюдал за ним годами, наверняка теперь он изменился. Мне нужно будет познакомиться с ним другим и с ним из прошлого. В самом деле, я сомнений не подпускаю, что вновь и постоянно он будет для моего разума загадкой. Будет тем, что невозможно предугадать, проживая бок о бок тысячелетиями. Даже, если мы встретимся. Даже, если мы проведем свои последние дни вместе. Он навсегда останется для меня тайной. Загадкой. Задачей, что не под силу решить самым ученым математикам. Но если на ее решение, мне придется потратить все годы своей жизни, я буду счастлив. Я буду счастлив, ведь теперь я нуждаюсь в нем. В его улыбке, смехе, слезах и гневе. Со дня, как мне удостоилось увидеть его во сне длинною в семь лет, я не чувствую себя собой, если моё сознание не занято им. Если мой организм не сходит с ума, от малейшей мысли о ласковом юноше с лучезарной улыбкой. Я не помню, кто я, и хранится надежда в имени моем, что именно парень с глазами космонавта расскажет мне историю о жизни моей. Поведает о моем сокровенном, позабытом «я». Я обязан найти его.