На каждый вздох

      В частной школе было много учеников, и первое время Дазай активно пытался подружиться со всеми одноклассниками. Только мрачный парень с первой парты не вызывал доверия, и подойти к нему всегда что-то мешало. «Сама судьба, видимо», — мысль, ставшая уже давно привычной, посещала всегда, когда что-то шло не так.       Или так — может, и не нужно было ему это. Достаточно прижиться в одной компании, чтобы не провести остаток лет до выпуска в одиночестве. Тогда можно было на время насладиться школьной рутиной и забыть о том, что в будущем нет ничего прекрасного, что выпуск — вовсе не долгожданное событие и путь ко взрослой жизни, а всего лишь очередной этап, предначертанный родителями и обществом. В душе ничего не изменится. Рождение, учеба, работа, смерть. Кажется, где-то там еще должен был быть пункт о жене и детях, но Дазай всегда пропускал мимо ушей нравоучения отца. А теперь, когда его рядом не было, вовсе начал забывать о них, и будущее постепенно стало расплываться, превращаясь в густой непроглядный туман. И окутывалось мраком. Забинтованные руки отталкивали многих. Окружающие даже выяснять не хотели, что скрывается под слоем бинтов, и Дазай особенно остро начинал ощущать себя неполноценным. В груди острая обида постепенно расщиплялась на другие чувства — отчаяние, апатия, страх. Но все еще находились силы, чтобы натянуть улыбку, вставить в разговор забавный комментарий, получить одобрительный смех и, по чистому везению, парочку друзей. Возможно, настоящих.       Но в конце концов что-то начало идти не так, и в один не очень удачный день Дазай столкнулся в коридоре с Достоевским. Маленькие листочки из блокнота и клочки, вырванные из тетрадей, разлетелись в стороны, падая на каменный пол. Прямо как в седзе манге или каком-нибудь романтическим фильме. Но неловких улыбок и случайных прикосновений рук при попытке собрать листы с пола не последовало. Хоть Дазай и постарался помочь, Достоевский не забрал у него свое — просто собрал то, что успел, извинился и ушел. Он писал стихи — не поэмы, конечно, короткие четверостишья, похожие на заметки. Сначала Дазай пытался собрать клочки бумаги в единые произведения, но ничего не складывалось. На некоторых из них действительно были заметки — красивые, не длинные, описывающие какие-то повседневные мелочи вроде дерева за окном или кота, который часто ошивался во дворе. По виду Достоевский вообще не был похож на поэта — скорее на человека, который никем и ничем не интересуется, нигде не участвует, хоть и учится на «отлично», мало из-за этого спит и устает.       Дазай говорил себе, что вернет все эти заметки, но каждый раз закрывал ящик и оставлял их там снова. Да и потом Достоевский перестал приходить. Эта неделя тянулась слишком долго, слишком мучительно, в голове то и дело всплывали слова, написанные аккуратным почерком на старых обрывках из тетради. Кажется, мысленно он даже повторял тихий голос, который слышал всего пару раз за все время. Образ засел еще глубже в сознание, обосновался там, читая стихи, и не хотел покидать его. Потом стало немного страшно. То ли Дазай начал сходить с ума, то ли Достоевский демон. И если Дазай сходил с ума уже давно, то таких людей еще не встречал.       Оказалось, что у этого «демона» слабое здоровье, и под конец осени он подхватил ангину.       — Это не стихи, — тихо сказал сидящий на ступеньках Достоевский, кутаясь в теплую кофту.       Они снова встретились случайно, но на этот раз Дазай не стал так просто отпускать его. Достоевский и не был против.       — Нет? — Дазай оторвал взгляд от строк и посмотрел на него. Он стоял чуть ниже, и их лица были почти на одном уровне.       — Скорее песни.       — Вот как. Никогда бы не подумал, что ты любишь петь. У тебя и голос слабый.       Достоевский тихо прокашлялся в кулак и хмыкнул. По виду его знобило, хоть он и сказал, что пришел на учебу, потому что простуда почти прошла. Погода на улице была теплая, весеняя, но ветер все еще был слишком холодным для него.       — Зато у тебя голос отличный.       Дазай снова вскинул взгляд, а потом весело улыбнулся, сделал низкий поклон и громко нараспев произнес:       — Какая честь получить от Вас комплимент!       Он резко выпрямился, опасно покачнулся, но равновесие удержал. Грудь даже на секунду кольнул страх, сменившийся потом сожалением. Достоевский похлопал ладонью по ступенькам. Пришлось сесть рядом.       — Я умею играть на виолончели. Сейчас осваиваю пианино.       — Намекаешь, чтобы я спел под твою игру, — заключил Дазай.       — Именно.       Дазай улыбнулся снова. Не хотелось выглядеть в чужих глазах маленьким восторженным ребенком, но, похоже, теперь у него появился шанс наконец-то обзавестись другом. Достоевский тоже улыбнулся — сдержанно и коротко, но искренне разделяя его чувства.