Двадцать три

— С вас сорок один доллар, мэм, — объявили на кассе, и Лив порылась в холщовой сумке и достала кошелёк. — Как будете платить, наличными, кар… — Наличкой, — она кинула на прилавок деньги и проверила взглядом, всё ли уместила в картонную коробку. Продуктов было достаточно на одного человека, она приобрела всё необходимое, от дешёвого растворимого кофе до большой палетты с яйцами. Лив потратилась сразу и серьёзно на припасы, не рассчитывая, что сможет слишком часто кататься с ранчо в Похо. В любом случае, уже назавтра машину она оставит здесь и закажет такси: истекает срок оплаченного контракта на съём её Шевроле. Тётушка оставила ей свою машину — неубиваемый пикап Ford F-150, настоящая классика с девяносто шестого года и буквально ровесник самой Лив. Пока что он стоял в гараже под брезентом, но вскоре Лив планировала как следует обкатать малыша. Она прошла до машины и поставила коробку на заднее сиденье, чувствуя на себе взгляды местных. Наверняка в таких маленьких городах каждый друг друга знает в лицо, а появись кто новый, будут изучать его и сплетничать. Что бы можно было сказать о ней такого? Лив усмехнулась, отвела прядь, выбившуюся из хвоста, в сторону, и села за руль. Ну, к примеру, что она ни разу в жизни не работала толком в офисе или обычной госструктуре, а всякий раз — фрилансом. Или что жила два года с парнем, чтобы влюбиться в него по уши и потом сбежать как можно быстрее, выяснив, что он оказался далеко не тем, кого она себе навоображала. За окном машины — поля, поля, сплошные поля. Лив уже со знанием дороги быстро добралась до родного места, любуясь голубым безоблачным небом и колосящимися злаковыми и кукурузой. Припарковала шевроле у дома и первым делом, выйдя из машины, озадаченно почесала затылок. А куда делось пугало? Вот первое, покосилось от натиска воронья: эти мерзкие птицы кашляюще каркают, пытаясь то клюнуть своего извечного тряпичного врага, то задеть его крылом по шляпе. Второе тоже на месте, сейчас, утром, отдохнув после дороги, Лив смогла разглядеть даже нацарапанную на мешке, заменявшем ему лицо, добродушную усмешку. Но куда исчезло третье, самое жуткое? Девушка отвернулась недоверчиво от поля, подумав про себя: если здоровяка и унесли вороны или своровали в свои поля какие-нибудь сентиментальные пожилые фермеры, пусть. Он ей не понравился. Она подхватила на руки коробку и поплелась к дому, чтобы там разложить продукты по местам. Ещё предстояло как следует прибрать в доме и приготовить перед тем завтрак. Дел очень много. Холодильник она отмыла ещё вчера, он был в таком неприглядном виде, что сделать это предстояло сразу же. Зато теперь кухонька блистала чистотой. Лив поставила чайник и зевнула, прикрывая глаза — как вдруг снаружи послышались странные хлопки, будто это паруса трепетали на ветру или хлопали крылья огромной птицы. Вот только насколько огромной она должна быть?! Девушка озадаченно выглянула в окно, в смущении прислушавшись, и вдруг на поле сверху упала угрожающая тень. Она проскользнула по колосьям, смешавшимся со стеблями кукурузы, и стремительно удалилась ввысь. Из-за козырька крыши Лив не смогла посмотреть на эту жуткую птицу, но, судя по тени, крылья были размахом не меньше метров пяти. Это что за влажная мечта орнитолога здесь обитает?! Пролетела этакая тварь — и исчезла в утреннем небе штата Флорида… Засвистел чайник, вскипело молоко. Лив приготовила себе кофе и сделала пару бутербродов, с удовольствием отпив горячий напиток. В телефон она установила карту местного оператора и теперь могла быть на связи, потратив на это предварительно кучу денег. Зато интернет летал. Рука зависла над значком приложения «Фейсбук», и Лив, взглянув на цифру 45 — по количеству уведомлений — решила не заходить. Наверняка их все оставил он, так ей не интересно, что там он пишет. Зато ради любопытства Лив загуглила, пока не забыла, размах крыльев самых больших птиц на Земле, и вскинула брови, читая: Хищный рекордсмен — чёрный или бурый гриф, 3-3,1 м Водоплавающий чемпион — розовый пеликан, до 3,1 м Горная величественная птица — снежный гриф, или кумай, 3,7 м, такой размах позволяет парить на высоте до 8 тыс.м — Настоящий рекордсмен живет в округе Похо, — хмыкнула девушка и отпила еще кофе. После завтрака день проходил размеренно и гладко. Она приводила вместе с домом свою жизнь в порядок, еще не зная, что уже сегодня она изменится на триста шестьдесят градусов, и наслаждаясь пока что одиночеством и музыкой.

***

Каждые двадцать три года в течение двадцати трех дней оно ело. Этот рассвет был третьим, когда чудовище появилось в безоблачном розово-жемчужном небе, разрезая бурыми летучемышиными крыльями облака. Оно парило в воздухе, с высоты выглядывая жертву — потому что было голодно. Глаза его уже потухали, он съел пока что слишком мало сердец и внутренних органов, которые позволили бы его организму регенерировать. Но сейчас, увидев внизу, под сенью деревьев, влюбленную пару, разлёгшуюся на пледе, монстр ухмыльнулся, раздвинув точёные губы и показав бритвенно-острые зубы. Парень и девушка наслаждались ласками друг друга. Они не заметили быструю черную тень, мелькнувшую над их лицами. Невысокая и удивительно белокожая для местных девушка крепко обвила бёдра парня ногами, пока он вталкивался в неё, зарываясь губами в маленькие, аккуратные груди. Прекрасные золотые волосы девушки разметались по пледу, она тихонько выстанывала имя, запустив пальцы в его темные кудри… Криперс внимательнее присмотрелся к своему будущему завтраку и прищурился. Людей он всегда заставал в самых разных жизненных ситуациях, желая напитаться ими — и сожрать пару во время того, как они занимаются любовью, на его взгляд, было не самым худшим вариантом смерти. По крайней мере, они наслаждались друг другом в последний момент… но вот беда, он совсем не чувствует запаха их страха. Он уже сожрал одиннадцатилетнюю дочку фермера двумя милями дальше, старого толстого пьяницу, вонявшего удивительно стойким ужасом, и юношу, путешествовавшего в машине. Он остановил свой корвет, чтобы отлить в кустах, когда в плечи его вцепились острые когти Криперса, и жертву уволокли в небо, потроша прямо там. Первый голод Джиперс утолил и восстанавливал организм, обновляя сердце, лёгкие, печень, почки, мозг, язык, ткани и мышцы… из высохшего и раненого, вырвавшегося с боем в прошлое пробуждение от каких-то бешеных людишек, возомнивших себя его уничтожителями, Криперс снова развернул сильные плечи. Тело опять стало крепким и мускулистым, чешуйки на нём заблестели серебром. Вместо неряшливой, иссохшей седой пакли на его спину поверх лопаток спускался гладкий белоснежный хвост, собранный из длинных, до пояса, волос. Он чувствовал себя заметно лучше и увереннее, и обвёл губы длинным бордовым языком, предвкушая, как насладится сейчас обоими. Не мешкая, он лениво скользнул в небе очень низко над любовниками, и девушка, прикрывшая до того глаза, всё же уловила мелькнувшую по лицу огромную тень. Парень сладко толкался внутри, сшибаясь своими бёдрами с её, и, кажется, пребывал в некоторой прострации, как вдруг возлюбленная остановила его, положив на плечи руки, и беспокойно сказала: — Джим? Мне кажется, здесь кто-то есть… — Конечно, есть, — не останавливаясь, отмахнулся он и наконец поднял на девушку озорной взгляд тёплых желтовато-карих глаз. — Ты и я. Не ломайся, Беверли, дай мне кончить. — Да я не… — она выдохнула. — Я не выдумываю! Джим! Мне показалось, что… Договаривай, детка, вряд ли он тебе поверит. Ты и сама толком не поняла, что тебя напугало, но удушливый страх накатил волной, словно при приближении опасного хищника. Однажды маленькой ты ощутила такой, когда на пустой улице тебя окружили здоровенные дворовые собаки. Это был ужас на уровне первобытного, когда человек остаётся один на один против зубастой и клыкастой смерти… Беверли не успела ничего объяснить, а Джим всё понял и увидел слишком поздно… Чёрным камнем мускулистое тело упало близ девушки, и когтистая рука оттолкнула парня в сторону. Криперс слушал её надрывные, жалобные вопли, с удовольствием понимая, что, по счастью, оба они будут для него необычайно вкусны. Как забавно. Они и впрямь идеально совместимы друг с другом. Были... Её любовник, минутой назад возлежавший поверх девушки, теперь сидел на заднице на сухой земле и, разинув рот, смотрел, как высокое нечто, одетое в потрёпанный коричневый пыльник и шляпу, покрывавшую голову, подняло за горло обнажённую возлюбленную, вздымая руку с ней выше своей головы. Его прямой нос вдруг сладострастно провёл по бледному животу, кончик уткнулся в чашечку пупка, и существо хищно вдохнуло запах. Дополнительная ноздря, которая находилась вдоль спинки носа, жадно задвигалась: чем громче кричала и надрывно стонала от ужаса девушка, тем шире она раздувалась, впитывая страх и насыщаясь им. Он воздел в воздух свои огромные крылья, местами рваные и просеивавшие свет сквозь мелкие дыры и бреши в коже, и вдруг медленно, почти нежно объял ими жертву, сворачивая её в тугой кокон и вжимая в себя. Джим даже не пытался убежать, в шоке глядя на то, как под плотно сложенными крыльями бьётся и ворочается гибкое тело Беверли. Она упиралась в грудь монстру и пыталась отчаянно сопротивляться, но хруст костей и её сдавленные крики, прерываемые утробным рычанием, говорили сами за себя. И, когда Джиперс Криперс резко воздел крылья за спину, развернув их, она упала на спину. Всколыхнулась распаханная посреди, вдоль всего тела, упругая белая грудь. Соски и бёдра покрыты брызгами собственной крови, и покойница простёрлась по земле, демонстрируя Джиму распоротую грудину — совершенно пустую, как оболочка без наполнения. Демон выел её дочиста, и на лице Беверли навсегда застыла предсмертная агония. И тогда Джим, отползая назад, наконец-то решил бежать. Он нерешительно встал, попятился задом и, споткнувшись о кочку, снова едва не упал. Медленно, с широкой ухмылкой, блеснув глазами, существо развернулось… Прямой точёный профиль и длинный, раздвоенный подбородок формировали неожиданно яркое, необычное, древнее лицо, которое могло бы принадлежать богу с ацтекского барельефа. Когти царапнули камни и сухую землю, могучие крылья он с шелестом сложил за спиной. Один шаг — и Джим знает, что ему уже не спастись. Под рваным красным свитером в нелатаные дыры виднеется чешуйчатая кожа. Упругое, мускулистое тело одежда совсем не скрывает, а облегает, показывая разворачивающиеся при каждом вдохе мышцы. Демон округа Похо подобрался, словно пума перед прыжком, и вдруг раскрыл капюшон вокруг своего лица, подобный капюшону плащеносной ящерицы. Крючковатые «спицы», на которые была натянута темно-серая тонкая кожа с пурпурным отливом, дрогнули и затрепетали, как трещотка у гремучей змеи, и Криперс сделал еще шаг. В его руке появился острейший нож с пожелтевшей, вырезанной из кости рукоятью: им он и пронзил живот Джима, глубоко вогнав нож по самую рукоять, и поднял закричавшего парня в воздух, удерживая за своё необычайно крепкое оружие. Он всмотрелся гаснущими, блёклыми серыми глазами в его яркие, человеческие, и вдруг жадно впился в вопящий рот, точно целуя Джима. Он закусил острыми зубами его губы и углубил свой страшный поцелуй. Язык хрустнул связками, челюсть — костью, и Джим взвыл, конвульсируя в смертельной хватке Криперса. Губы пустили кровь, которая потекла по подбородку и на обнажённую мужскую грудь. Демон дышал ею и наслаждался, пил, словно лучшее вино, и ласково вылизывал новообретённым языком, щуря бледный взор. Двадцать три года голода и воздержания, поддерживающие цикл его биологической жизни… и только двадцать три дня, когда он бодрствовал. Он прокатывал кровь Джима на спинке языка, гнал по горлу, чувствуя, как она разливается в его жилах. Мышцы крепнут и льются силой, живот становится снова упругим и твёрдым, непроходящая боль в груди после той жизни, когда его ранили в сердце гарпуном, наконец растворилась. Криперс впился когтями в плечо и бедро парня, оставляя страшные следы, и вдруг отнял одну руку, взмахнул ею, оттолкнув от себя Джима… Когти ювелирно надрезали кожу возле глазниц. Он не раз проделывал такое и знал, куда бить — знал до миллиметра, вырывая глаза у жертвы и игнорируя мычание безъязыкого рта и крики, полные боли. … жёлто-карие глаза из теплых стали ледяными глазами хищника. Демон отнял их, как отнимал всё, что хотел, у каждой своей жертвы, и резко повернул голову в сторону старого дома, где отдыхал первые дни после пробуждения. Уголки губ дрогнули в мрачной улыбке, и он, закинув оба тела на плечо, устремился бегом к полям, исчезая черной тенью в золотом море.

***

Джиииперс Крииииперс, Ты откуда выполз, Джиииперс Крииииперс В подполе сидееел… Лив скривилась и щёлкнула выключателем. Похоже, послушать местное радио было не самой хорошей идеей. Здесь передавали либо религиозные проповеди, от которых неминуемо хотелось застрелиться, либо какую-то дичь вроде этой старенькой песенки в духе сороковых. Завывающие голоса еще стояли в ушах, и Лив промурлыкала, накладывая сосиску и острую морковку в хот-дог: — Джиииперс Крииперс, ты откуда выполз… Вдруг радио клокотнуло, зашипело, и, вторя голосу Лив, запело: Джиперс Криперс, ты откуда выполз? Джиперс Криперс в подполе сидел, Джиперс Криперс в старой церквушке, Человеческие органы ел Ночью на опушке! Твой запах он услышит: Он тебя догонит, чужими легкими он дышит, И чье-то сердце в нем стучит. На ржавой машине он с рыканьем едет, Чужими глазами увидит тебя, А если услышишь ты песенку эту, Вовек позабудь и не пой про себя! Джиперс Криперс, ты откуда выполз? Джиперс Криперс в подполе сидел, Джиперс Криперс в старой церквушке, Человека ел. Ночью на опушке Кто тебя сожрёт? Кто все получает, Что ни пожелает? Оу, детка, не езди ночью по одинокому шоссе… Джиперс Криперс, Джиперс Криперс, ты откуда выполз? Целых двадцать три дня он будет есть. А в подвале его много прекрасных невест. Не зашьешь себя, не зашьешь! На пол все внутренности прольешь! Оставляя немой вопрос — за что? И не зная, жрет тебя кто!.. Она застыла дрожащими пальцами, крепко стиснув вилку, и слушала жуткую песенку, странным эхом отскакивавшую по стенам старого дома. Резко, точно радио было живым и могло её укусить, Лив метнулась к нему и рванула вилку из розетки, переводя дух. Кажется, ничего такого не случи… Бам! Скррр… По крыше ударилось что-то тяжелое и очень сильное, мощно скользнуло по черепице, издавая омерзительный скрежет, словно когтями полоснули по грифельной доске. Лив сжалась, по коже пробежали мурашки, и она посмотрела на потолок, а затем подскочила к окну… И остолбенела, замирая. Третье пугало невинно дёрнуло шляпой и застыло, словно неживое… вернее, оно и должно быть, мать вашу, неживым! Оно согнуло шею, как показалось Лив в мареве полуденного зноя, и по набитому соломой туловищу, так похожему на торс крепко сложённого мужчины, ветер затрепетал черным порванным плащом.