Healing the Hell

Он вновь и вновь клыками вскрывал себе язык и щёки изнутри, припадал к окровавленным губам, покрывал укусами безвольные руки и похолодевшую шею. И прижимал к себе тряпичное тело, отказываясь отдавать его смерти, жадно дышавшей прямо ему в затылок. Потому что Кёджуро не превращался. А Аказа вместо долгожданного триумфа беспомощно тонул в пучине всепоглощающего ужаса. Грёбаный самоубийца. Хотел благородно погубить их обоих, а в итоге из-за своего бараньего упрямства умирает сам. Оставляет его в полном одиночестве. В одиночестве, которое грозило стать ещё более невыносимым, чем раньше. Теперь, после того, как он узнал, каково это — держать в руках солнце. Несколько часов назад ему силой удалось смешать их кровь. Столп сам невольно ему в этом помог. Разорванная конечность осталась торчать в пробитой груди, и протолкнуть её дальше не составило труда. Мог ли Аказа предположить тогда, что этого окажется недостаточно? Нет. Унося ноги от поднимающегося над линией холмов дневного светила, он и мысли не допустил, что обмякший на его руках истребитель теряет сознание, потому что умирает, а не потому, что демоническая кровь овладевает его разумом. Ведь обычно людям хватало одного жалкого укуса. Даже тем, кто не давал своего согласия. В метре валялось уродливое подобие катаны. Полоумный Кабан, пытавшийся за ним угнаться, швырнул одну из своих напоследок, и зазубренный клинок, пронзив демона на ходу, чуть не задел его драгоценную ношу. Аказа не остановился, но уже из укрытия то и дело прислушивался, не добрались ли до них возможные преследователи. Не добрались и, кажется, не собирались. Каким бы ни было желание истребителей спасти одного из своих, у них там целый поезд людей, которым требовалась помощь. Дышавший на ладан Недостолп тоже требовал внимания. Нет, они не станут рыскать по лесам сейчас, да и позднее тоже, потому что знают — его невозможно исцелить. А одолеть — крайне трудно. Спасибо стараниям Кёджуро, который наглядно продемонстрировал, что даже вся мощь Столпа Пламени оказалась бессильна. Впрочем, задерживаться здесь в планы Аказы тоже не входило. Заброшенная шахта, на которую ему повезло наткнуться, указывала на то, что где-то неподалёку точно должна быть как минимум небольшая деревушка. А ещё, незадолго до крушения, поезд пронёсся мимо рисовых полей. Значит, можно будет восполнить силы, наведавшись в фермерские угодья. Вот только какой был во всём этом сейчас смысл, когда Кёджуро не превращался. Аказа забился в самый отдалённый уголок шахты, куда не дотягивался даже белевший квадрат входа. Но ему не нужен был свет, чтобы прекрасно видеть, как кошмарная дыра, им самим и оставленная, не затягивалась. И здесь, на глубине, в лабиринте коридоров, уходящих под землю, никто не мог услышать, как он зовёт Кёджуро по имени, то злясь и в исступлении рыча, то скуля и умоляя очнуться. Никто не мог услышать, как глухую тишину коридора нарушает хрип, складывающийся в имя демона, который замирает на пару с собственным сердцем, когда тело в его руках начинает слабо шевелиться. Зубами вырвав из своего запястья целый кусок, Аказа прижал свежую рану к приоткрытым губам мужчины и сразу же ощутил, как те смыкаются. Столп понимал, что происходит, и продолжал сопротивляться, отворачиваясь. — Нет, тебе это нужно, — свободной рукой демон взялся за нижнюю челюсть пока что ещё человека, заставляя его открыть рот. Процесс обращения наконец-то запустился и начал набирать обороты, но Аказа хотел быть уверенным, что всё точно завершится успешно, а потому решил подстраховаться. Кёджуро отбивался и мычал, пока силы вновь не покинули его. Сжимающих челюсть пальцев коснулось что-то горячее и влажное. Демон склонился ниже, слизывая с щёк солёные слёзы. И кровь, которая всё ещё оставалась напоминанием о человеческих изъянах. Единственное, о чём Аказа по-настоящему жалел, так это о том, что сейчас он в последний раз чувствует на языке этот одуряющий вкус. Потому что очень скоро он изменится. — Ничего, — утешал он, — ещё немного, и всё закончится. Закончится это нелепое существование в слабой, хрупкой и ничтожной клетке, именуемой человеческим телом, и Кёджуро наконец познает своё истинное могущество. Наконец поймёт его и примет. А он будет вечность любоваться освобождённой стихией и греться в ней, тоже вечность. О том, что произойдёт, если память обращённого выдержит это испытание и останется нетронутой, Аказа старался пока не думать. Самое главное, чтобы ему удалось сохранить рассудок. А он сохранит. С такой-то силой духа, с такой волей!.. Даже с пробитым солнечным сплетением — ранением, которое сбило бы с ног любого другого — Столп продолжал удерживать демона, да так, что тот всерьёз испугался гибели в рассветных лучах. Даже в агонии метаморфоз, перекручивающих внутренности, он продолжал сопротивляться, не оставлял попыток вырваться из убаюкивающих объятий. И если бы на месте Кёджуро был кто угодно другой, Аказа бы только восхитился, однако сейчас восхищению мешало беспокойство. Ещё никогда процесс трансформации не длился так долго. Аказе не нужно было находиться близко к выходу из шахты, чтобы чувствовать время. За всю свою долгую жизнь он научился понимать, село солнце или нет, даже будучи запертым в помещении без окон и дверей. И сейчас он знал, что солнце уже клонится к горизонту, а Кёджуро по-прежнему бился в лихорадке перевоплощения. А потом всё стихло. — Кёджуро, — осторожно позвал Аказа, когда тело на его коленях уже как несколько минут было совершенно неподвижным. Золотые волосы скрывали лицо бывшего Столпа, но демон каждой своей клеточкой ощущал перемены. Спустя непозволительно долгие часы ожидания довольная улыбка предвкушения появилась на его губах. И она стала ещё шире, когда новообращённый, реагируя на голос, повернулся к своему создателю. Снизу вверх на Аказу глядели два огонька. Один — яркое рыжее пламя, так хорошо ему знакомое, почти родное; а второй — тлеющий уголёк из чёрной смоляной бездны. — Добро пожаловать, Кёджуро, — Аказа ласково очертил кончиками пальцев бескровное лицо. — Голодный? — Не знаю… — новоиспечённый демон принял вертикальное положение и огляделся по сторонам. — Да? Наверное. — Не самое приятное местечко, — ухмыльнулся Аказа, — но выбраться отсюда мы сможем только после заката. — Почему? — Потому что иначе солнечные лучи нас испепелят, — он прощупывал почву, пытаясь понять, насколько сохранилась личность Столпа. — Ты ведь этого не хочешь? — Не хочу. — Хорошо, — удовлетворённо улыбнулся Аказа и предложил Кёджуро свою руку. — Тебе нужно поесть. Когтистые пальцы демона взялись за протянутую ладонь, и через несколько секунд, когда за этим жестом ничего не последовало, по тёмному коридору прокатился смех. — А ты всё такой же, Кёджуро.

***

Всё складывалось куда лучше, чем он ожидал. Если честно, он даже не хотел сегодня никуда идти. Так бы до утра и сидел в шахте, предавая свою плоть на временное утоление голода новообращённого. Или в лесу, куда они выбрались позднее и где прокрадывающийся сквозь высокие ели лунный свет мягко ложился на шедшую рядом фигуру. Он не хотел делиться этой ночью ни с кем, даже с жертвами, которые должны были сделать его творение сильнее. Перерождённый Кёджуро — прекрасный и в рваной, окровавленной, пыльной одежде — как символ того, что все эти мучения, через которые прошёл Аказа, были не напрасны. Да, он не получил согласия, как изначально хотел — на тот случай, если мужчина сохранит память и после насильного обращения решит покончить с собой. Однако теперь этого можно было не опасаться. И Аказа не ошибся, решив когда-то, что из Столпа уж точно получится тот, кого он искал и пытался создать для себя уже очень давно. Не просто из какого-то Столпа. Из Ренгоку Кёджуро. Демон понял это ещё несколько лет назад, когда отряд истребителей навсегда стёр мерзкую ухмылку этого безумца Доумы. Аказа и сам тогда едва не угодил под их клинки, а всё потому, что не мог оторваться от разворачивающегося перед ним зрелища. Не человек — живое пламя. Первозданная энергия. Удивительно, как обычное тело справлялось с этой мощью — и не просто справлялось, а контролировало поток. Где-то рядом порхала какая-то бабочка, но Аказа не обращал на неё никакого внимания, потому что сам, как мотылёк, был готов вылететь навстречу этому огню, чтобы прикоснуться. Закружиться в танце сражения. Вобрать в себя, чтобы принадлежало только ему. Однако поддайся он тогда этому искушению, то всё пошло бы прахом. Налетели бы оставшиеся в живых истребители и всё испортили бы своим вмешательством. Он же хотел, чтобы Столп Пламени был сосредоточен только на нём. Поэтому пришлось сбежать, пообещав себе, что однажды они ещё встретятся. С того дня Аказа даже забросил свои попытки найти себе достойную компанию среди других демонов и людей, которых обращал, чтобы хоть как-то разбавить пустое одиночество, которое было неизменным спутником бессмертия. Теперь все, кому он дарил билет в вечность, служили лишь одной цели — привлечь внимание истребителей и, в частности, Ренгоку. Который, чёрт бы его побрал, оказался совершенно неуловимым, или это Аказа просто разворачивал активную деятельность не там, где нужно. В какой-то момент он даже начал подозревать, что истребитель пал в схватке с другим демоном, и принялся искать среди своих собратьев того мерзавца, что отнял у него его трофей. Пока в конце концов ему не повезло — ожидание увенчалось успехом. Полководец, стремящийся победить любой ценой, непременно победит. Очень простая истина. Кёджуро внимательно ловил каждое его слово и неловко улыбался его шуткам, обнажая в такие моменты свои клыки. И хотя он ничего не помнил о своём прошлом, Аказу не покидало чувство, что перед ним именно тот, к кому он привык за прошедший месяц и кого он неустанно приглашал пойти следом за собой. Тот же Ренгоку Кёджуро, только лучше — без своих странных убеждений и наивных взглядов на жизнь. Его даже не смутило, что они сейчас говорили об убийстве людей. — Почему мы не едим женщин? — вот и всё, что вызвало у него недоумение. — Потому что, — Аказа бережно вытирал бледное лицо демона смоченным водой из ручья хаори, которое принадлежало сгинувшему Столпу. — Просто запомни, что их мы не трогаем. — Но почему? — Они не принесут насыщения, — пришлось соврать, потому что чёткого ответа на этот вопрос у него не было. Те жалкие несколько раз, когда он нападал на всех без разбору, женщины погибали скорее от кровопотери после того, как демон преодолевал ступор и уходил, так и не завершив трапезу. Может дело было во вкусе — даже в периоды лютого голода, если Аказе попадалась на пути женщина, он продолжал охоту. А может дело было не только во вкусе, потому что картина склонившегося над женским трупом Кёджуро, возникшая в воображении, вызвала такие же отвращение и неприятие, которые когда-то давно парализовывали всё его существо. Некогда белоснежная ткань превращалась в багрово-грязную тряпку по мере того, как лицо, шея и руки бывшего Столпа, напротив, становились чище. Закончив, Аказа отбросил ненужную теперь вещь в сторону. Позже они подыщут Кёджуро и другую одежду, потому что не пристало демону разгуливать в форме истребителей. А пока… — Давай-ка посмотрим, на что ты способен, когда слаб, — Аказа поднялся с земли и отошёл на несколько шагов. — Попробуй меня ударить. — Что? — Кёджуро не сдвинулся с места и ошеломлённо моргнул. — Нет. Пришлось вернуться. Протянув ему свою ладонь, Аказа помог демону подняться, после чего с хитрой улыбкой заверил: — Обещаю, это не будет так просто, как кажется. — Я не хочу нападать, — разномастные глаза горели замешательством. — Ты ведь меня кормил. Это было почти что трогательно — то, с какой интонацией он это сказал. И это чудо боялось, что, став демоном, потеряет себя? Нет, перед ним совершенно точно был всё тот же Ренгоку. Как бы сильно трансформация ни перекрутила его сознание, но чувство справедливости и характер остались без изменений. Разве что сместились из человеческой перспективы в демоническую. Аказа мягко улыбнулся, кладя руку ему на плечо. — Здесь неподалёку могут быть те, кто захочет нас разлучить и убить. Хочу убедиться, что ты сможешь за себя постоять до тех пор, пока не станешь сильнее.

***

Как он и предполагал, молодой демон и сам толком не понимал, на что способен. Понадобится время, причём немалое, прежде чем из старых инстинктов проклюнется и разрастётся новое искусство ведения боя. Пока же Кёджуро действовал исключительно врукопашную и у него не получалось даже вскользь задеть противника, тоже обходившегося без техник демонической крови. Может, конечно, дело заключалось в том, что он по-прежнему просто этого не хотел, однако с каждой новой попыткой что-то внутри заметно распалялось, и вскоре на смену нерешительным атакам пришёл азарт. Азарт, быстро перетекший в чистую энергию, прожёгшую горло, когда в него впились чёрные когти. Аказа поддался. Просто чтобы увидеть яростное торжество довольного собой демона, прижавшего его всем весом к земле и склонившегося так близко, что алые кончики золотых волос щекотно касались лица. Он уже собирался отпустить лестную похвалу, но внезапно тяжёлое дыхание Кёджуро перестало согревать его. Демон вскинул голову и хищнически замер, всматриваясь в чащу леса. Неужели Аказа проворонил приближение истребителей, которые всё-таки решили рискнуть, и им удалось забраться так далеко? Но нет, никаких новых запахов, да и горящий взгляд новообращённого был направлен совсем в другую сторону — туда, откуда слабый ветер доносил еле уловимое с такого расстояния человеческое присутствие. Кёджуро разжал пальцы и слез с поверженного в этой ненастоящей схватке противника, о котором в следующую секунду, кажется, и вовсе позабыл. Аказа не стал ничего говорить, лишь молча поспешил следом за демоном, откликнувшимся на зов вновь пробудившегося голода. Что ж, он и так довольно долго продержался. Обычно обращённые с первых же минут требовали человечины и начинали бесовствовать, если не получали её. Поэтому так уж и быть, можно было и закрыть глаза на эту небольшую слабость Кёджуро. Но только на эту.  — Я же сказал, кого мы не трогаем! — он еле успел оттащить демона от вжавшейся в стену девушки, которая проснулась, когда дверь с грохотом слетела с петель, но из-за шока не смогла и звука издать. Только тогда Аказа заметил то, что ускользнуло от его внимания, пока он тенью сопровождал Кёджуро в его первой охоте. То, что видел уже столько раз, но в других лицах, в других глазах. То, что буквально одним предложением удалось описать Тамаё. Голод был настолько сильный, что даже лица моих детей и моего мужа не остановили меня. То, что никогда не было знакомо ему самому и то, как он надеялся, что не испытает бывший Столп. Бесконтрольное пламя принесённого голодом безумия полыхало в расширившихся зрачках. Кёджуро шипел и рычал, истекая слюнями. Изо всех сил — и откуда их внезапно столько взялось! — вырывался. Прибавившие в длине чёрные когти оставляли на теле Аказы рваные жгучие порезы. За безрезультатными попытками привести разбушевавшегося демона в чувство или хотя бы вытащить его из комнаты, подальше от скованной животным страхом девушки, он не услышал приближающегося топота. Разумеется, и надеяться не стоило, чтобы в этом домике на окраине леса, девушка жила совсем одна. — Юи! Кёджуро мотнул своей золотой гривой, впиваясь жадным взглядом в новую цель. Один миг на осознание — и вот он уже рвётся к застывшему на пороге мужчине, растрёпанному после прерванного сна, в наспех запахнутом халате. Аказа отпустил. А у девушки — стоило ей увидеть, как ворвавшееся в их дом чудовище сбивает с ног примчавшегося ей на помощь человека — наконец прорезался голос: — Отец! — путаясь в сбитом одеяле, она, совершенно не думая о последствиях, поспешила к родителю. Что прорезалось в голове Аказы, он сам толком не понял. Одна из печатей, отобранных у Столпа ещё в шахте, неприятно кольнула пальцы.