Healing the Hell

Это всё походило на какой-то фантасмагорический сон, которых Аказа никогда не видел. У него вообще никаких снов не бывало. Кроме того раза, когда он почти две недели провёл в подвале у Тамаё. И ладно бы тот сон был приятным, так нет ведь — снился ему тоже подвал. Только другой. Меньше, теснее. Удушающе тесный. Приходилось вжиматься в стены, чтобы ползущее по камере яркое пятно не коснулось его и не убило. Иногда в той вязкой темноте он слышал незнакомые голоса. Какие-то жёсткие, какие-то, напротив, ласковые. Иногда улавливал откуда-то издали голос Кёджуро, и сдавливающие стены ненадолго отступали. А затем с новой силой подталкивали к смертоносному лучу, разрезающему холодный мрак подвала. После, очнувшись и увидев рядом с собой спящего Ренгоку, он постарался как можно скорее выкинуть из головы все те расплывчатые образы, вязкой жижей обволакивающие сознание. Сейчас, увы, нельзя было сделать точно так же. Потому что Аказа не спал. И просто взять и выбросить этот неестественный, безобразно неправильный образ Кёджуро, вгрызающегося в сопротивляющегося мужчину, он уже не мог. Мог он, впрочем, просто отвернуться и позволить обезумевшему демону вдоволь насытиться. Разве не так он и поступал с другими обращёнными? Просто ждал, пока они набьют брюхо. Не одним, не двумя людьми, а столькими, сколько потребуется, чтобы окрепнуть и проясниться. Чтобы с ними можно было нормально общаться и терпимо находиться рядом. До тех пор, пока голод снова их не поражал. Кого-то быстрее, кого-то медленнее. И так по кругу. Кто-то убегал, полностью отдавшись низменным инстинктам, а кого-то Аказа прогонял сам, потому что они начинали его раздражать. Потому что демоны слабы. Слова, сказанные когда-то Столпом после победы над мастером оригами, прозвучали отголоском в памяти Аказы и уже не казались такими глупыми. Но ведь не все демоны такие. Ведь был Доума — по-своему безумный, напрочь отбитый, но за этой завесой скрывался острый ум. Был тот паучий мальчишка в горах, который собирал вокруг себя целое семейство, где у каждого была своя роль. Аказа даже завидовал его способностям подчинять себе обращённых. Вот бы тоже так уметь. И таких примеров было море. Даже этот демон из поезда — нужно было быть чёртовым гением, чтобы додуматься устроить жатву таким способом. И то, как он действовал руками обычных людей, только доказывало его стратегическое мышление. Почему Кёджуро не мог быть, как они? Нет. Он не хотел, чтобы Кёджуро был, как они. Он хотел, чтобы этот чёртов упрямец был собой. Просто… просто немного лучше, сильнее, свободнее. Ведь он не мог оказаться слабым, только не он. Однако пока что всё указывало именно на обратное. Аказа слишком часто видел такое поведение у других обращённых, чтобы знать — утоление жажды не поможет, а только сильнее затянет в эту трясину. — Не вой, — злобно бросил он ни в чём не повинной девчонке, которая подползла к отцу и теперь судорожно водила над его истерзанным телом руками, не понимая, чем может помочь. На кого он злился? Да на всех. На этих людей, которым какого-то чёрта не жилось в деревне со всеми, и они поселились в отдалении, у самого леса. На весь истребительский корпус, которому Столп был настолько предан, что отказывался даже рассматривать другие варианты своего существования. На отца Ренгоку, которого он в глаза не видел, но уже люто ненавидел за эти идиотские бредни, которыми он захламил голову сына. Кто знает, может, согласись Кёджуро стать демоном добровольно, если бы удалось склонить его на свою сторону или уговорить, то всё сложилось бы совсем иначе. На Кёджуро он тоже злился. Так хорошо начав свою новую жизнь, он сорвался буквально по щелчку пальцев. Ну и конечно же Аказа злился на себя. За эти позорные отступнические сожаления, которые начали его подгрызать. Может быть стоило дать Столпу то время, о котором он так просил. Пускай бы мальчишка опробовал свою технику и облажался, как и все до него. Пускай бы Кёджуро предстал перед своим драгоценным Оякатой и услышал, что один демон не стóит времени и сил целого Столпа и что проще избавиться от него и продолжить исполнять свой святой долг. Может, тогда бы до этого упрямца дошло, и он бы… Аказа не знал, как бы в таком случае поступил Кёджуро на самом деле. Поэтому он и сделал то, что сделал. Пришлось пригрозить свернуть ещё живой жертве нападения шею, чтобы девушка наконец заткнулась. Давясь слезами над лежащим в растекающейся под ним луже крови отцом, она не смела поднять взгляд на полосатого демона, который, в свою очередь, укладывал притихшего монстра на пол, подальше от издыхающего. — Говорил же, что ещё отыграюсь, — неудачная шутка болезненно свела горло, и Аказа оторвался от застывшего в разноцветных глазах сумасшествия, из-под краешков печати сверкающего прямо ему в душу. Когти на руках Кёджуро были сырыми, в ошмётках человеческой плоти. Эти же когти терзали и его, когда демон пытался вырваться. — Не… трогай… её, — простонал мужчина, борясь с булькающим горлом, когда Аказа приблизился к его искорёженному телу, заставив девушку испуганно вздрогнуть и затрястись как осиновый лист. Боялась. Ожидала, что накинется и раздерёт. А вместо этого чудовище принялось осматривать обширные повреждения, нанесённые не только острыми зубами, но и когтями. — Я-то не трону, — мрачно проговорил Аказа. Увидев всё, что хотел, он поднялся и вышел в коридор. Девчонка не в состоянии сейчас и пошевелиться, не то что адекватно мыслить. Впрочем, если вдруг она и расхрабрится, он это сразу услышит и пресечёт любую глупость с её стороны. На кухне, порывшись в шкафах, Аказа раздобыл неглубокую тарелку, а с настенного крючка у дверного проёма снял хётан. У Ренгоку был какой-то, но, видимо, он оказался безвозвратно утерян в недрах поезда. Как и корзина. Не то чтобы она им сейчас была нужна, но если Кёджуро не угомонится… — Да что же вы делаете! — схватилась за голову девушка, оттягивая растрёпанные волосы, словно пытаясь этой болью пробудить себя от нескончаемого ночного кошмара. Глаза на выкате, а красное лицо распухло от слёз и подкатывающей истерики. Всё ещё не смотрит на него, вместо этого одурело пялится на наполняющееся блюдце, которым демон собирает с пола кровь и переливает в узкое горлышко хётана. — Хочешь жить — успокойся и слушай, — холодно проговорил Аказа, продолжая методичными движениями наполнять флягу. — Скоро твой старик станет таким же, как он. Загрызёт тебя и всех, до кого успеет добраться, пока не попадёт под солнце. Можешь, к слову, так и поступить. Вытащи его на улицу, чтобы наутро его испепелило. Самый простой вариант. — Что… — А можешь отправиться к железной дороге. На юг — через лес, мимо шахт. Если повезёт, то встретишь людей, которые тебе помогут исцелить отца. Тогда он снова станет человеком. Вероятность, что истребители ещё возятся с последствиями крушения поезда, была, хоть и небольшая. — Что значит человеком… — девчонка явно пребывала в каком-то помутнении. Возможно, она и половины не воспринимала из того, что он ей говорил, но это уже не его проблемы. Его дело — предупредить, а дальше пусть сама разбирается. Не то чтобы в нём проснулось сострадание, но становиться даже косвенной причиной гибели девушки ему не хотелось. Хоть это и не нарушало никаких из его принципов. К тому же… Что если в помутнении пребывал и Кёджуро? И это помутнение длилось те первые часы после перерождения. Что если после этой вспышки, когда он утолит голод не демонской плотью, а человеческой кровью… его разум по-настоящему прояснится, и он всё вспомнит? И узнает, что едва не убил человека. Аказа собрал указательным пальцем немного крови с открытой раны на животе провалившего в бессознание мужчины и — под аккомпанемент взвывшей девушки — облизал, пробуя на вкус. Нет, пока что человек, но изменения уже начались. — В него попала моя кровь. Демоном скоро станет, вот что, — будничным тоном объяснил Аказа, не обращая внимание на сходящую с ума несчастную перед собой. — Так что если отправишься к железнодорожным путям, свяжи его и оставь где-нибудь, куда солнце не проникнет и не убьёт его. Ну и да, — добавил он, немного переворачивая тело, чтобы кровь из самой обширной раны наполнила хётан до самого края, — если соберёшься спасать, не тяни, а иди к путям сейчас. — Зачем вы это делаете… — наконец-то она нашла в себе силы посмотреть на поднявшегося с пола демона, который цеплял потяжелевшую флягу на пояс. Аказа ничего не ответил. Вернувшись к неподвижному Кёджуро, он взвалил его себе на спину, подхватывая под колени, и собирался уже покинуть этот дом, однако раздавшийся позади дрожащий голос заставил его остановиться. — Я не понимаю. Зачем вы это сделали?.. Ворвались и разрушили нашу жизнь. Оставляете в живых. С какой целью? Это забава? Игра? Я не понимаю… Развернувшись, Аказа уставился на воззрившуюся на него девушку. Карие глаза влажно блестят. Придерживая Кёджуро за руки вокруг своей шеи, чтобы не рухнул обратно на пол, демон выудил из кармана одну печать и бросил её на пол. — Это поможет тебе его обездвижить. На сутки должно хватить.

***

Остаток ночи Аказа потратил на то, чтобы унести парализованного демона как можно дальше от людей, стараясь обходить хоть сколько-нибудь населённые места десятой дорогой. Когда он добрался до небольшой пещеры в горном ущелье, разбитом бурлящей рекой, ночное небо уже начало светлеть. Печать с ядом глицинии не уняла, а лишь временно подавила тайфун по имени Ренгоку. Едва сорванный пергамент отлетел в сторону, как скалящийся ураган сбил Аказу с ног и повалил наземь. Да так и обмяк на нём. Острые клыки лишь успели вонзиться в шею. Неизвестно, когда действие яда рассеется для новообращённого, который так и не отведал человечины, но Аказа не стал дожидаться этого момента. Садясь, он оторвал от себя невнятно мычавшего что-то демона. В руках оказался хётан. Вытянув зубами пробку, Аказа поднёс горлышко к уже тянущемуся к нему Кёджуро и устало выдохнул. Дерьмо. Он и сам был голоден вообще-то, но сейчас всю собранную кровь стоило скормить до последней капли. Как минимум затем, чтобы убедиться, что это остудит распалившееся безумие и выиграет им немного времени. А время им было уж точно необходимо. Предстояло решить, что делать дальше. Как добывать кровь для Ренгоку. Как охотиться Аказе. Привязывать что ли бывшего Столпа где-то, пока сам охотится... А если вырвется и сбежит? Ищи его потом. Или может быть отбросить все страхи в сторону и дать Кёджуро ещё один шанс? Просто подготовиться получше. Напоить его кровью, покормить собой для верности, и сразу же после этого вывести к какому-нибудь одинокому фермеру. Может быть, будучи сытым, он сможет отдавать отчёт в своих действиях, а не бездумно кидаться на жертву. Мысль о том, что сама по себе картина копошащегося в остывающем трупе Ренгоку вызывала отторжение, он гнал прочь. Дело было, конечно же, не в этом совсем. Он просто не мог позволить, чтобы всё закончилось как обычно. Зря он что ли так долго выслеживал Столпа, а затем ещё и терпел измывательства над собой. Нет, они попробуют ещё раз. Только тянуть с этим не стоило, потому что ещё парочка таких голодных ночей, и у Аказы может не хватить сил справиться с очередным подобным приступом. Ему тоже нужно было есть. То ли человеческая кровь приводила мозги Кёджуро в порядок, то ли отсутствие поблизости и малейшего намёка на присутствие людей действовало успокаивающе, но бешеный огонь в его глазах угасал. На смену ему возвращалась осознанность. — Ты разозлился на меня? — негромко спросил демон, опуская хётан и виновато глядя на своего создателя. — За то, что я напал сначала на девушку. Поэтому не дал съесть того человека? Аказа задумчиво перебирал пальцами его золотистые локоны, колеблясь между желанием успокоить и воспользоваться шансом покопаться в голове новообращённого в попытке найти решение проблемы там. — Почему ты напал на неё? — он всё-таки выбрал второй вариант. — Не знаю. Её комната была ближе, кажется, — демон нахмурился, честно пытаясь найти что-то в своих воспоминаниях. — Ясно. Ты забыл о нашем разговоре, да? — так и не дождавшись ответа, Аказа сжалился над сникшим собеседником. — Я не разозлился на тебя, Кёджуро. Но тебе нужно научиться лучше контролировать свой голод. Если ты будешь идти на поводу у него, то потеряешь себя, и я не смогу тебя вытащить. В разномастных глазах промелькнуло что-то очень напоминающее страх, и это вызвало желание тепло улыбнуться. Похожий прилив нежности Аказа ощущал и прежде. В те моменты, когда ему удавалось развеселить Столпа или смутить, или помочь. Это же чувство возникало внутри, когда он смотрел, как истребитель спит. Свернувшись на боку и смешно заложив обе руки под подушку. Спит в присутствии демона. Такое доверие приятно грело. Чтобы убить время, Аказа в те ночи представлял себя хранителем его сна, отгоняющим злых духов. Да-да, до жути нелепые фантазии. Однако пусть только в фантазиях, но чувствовать свою нужность тоже было приятно. Даже жаль, что он больше не увидит, как Кёджуро спит. Зато сможет защитить уже по-настоящему. — Не волнуйся, я буду рядом и помогу тебе в этом, — заверил Аказа и чуть не захлебнулся от новой волны нежности, захлестнувшей его при виде просиявшего лица напротив. Такое доверие приятно грело. И тем более болезненным было потом, спустя жалких несколько часов, хватать осколки вдребезги разбитого разума и пытаться удержать выгибающееся, по-змеиному выворачивающееся тело, остервенело рвущееся к выходу из пещеры, за которой вовсю царствовало яркое солнце. Аказа безуспешно топил в себе бьющегося в конвульсиях Кёджуро и зажимал рукой его рот в надежде, что как только клацающая пасть сомкнётся на пусть не человеческой, но всё же живой плоти, как только в горло потечёт пусть не человеческая, но всё же горячая кровь, то внимание вновь прошитого помешательством демона переключится на то, что было более доступным. Но этого не произошло. Раскалившийся, как забытое железо в кузнечной печи, демон плавил собой сдерживающие его живые оковы, утробно рычал, рвал зубами, выплёвывая нежеланное мясо, и неистово тянулся прямо туда — под смертельные лучи, которые не дали бы ему даже приблизиться к забредшим в такую глушь путникам. За шумом горной реки люди, к счастью, не слышали, какая лютая борьба разворачивается в одной из пещер, потому что если бы услышали и решили сюда сунуться… Чтобы этого избежать, а ещё потому, что терпеть разъедающие его ожоги стало совсем невмоготу, Аказе пришлось собственными руками переломить Кёджуро шейные позвонки, и это было в тысячу раз тяжелее, чем пробивать солнечное сплетение Столпу. Или нет? Что Столп, который в конечном итоге поплатился за своё доверие, что демон, который по какой-то неведомой причине чуть ли не в рот ему заглядывал, когда был в ясном сознании. Обоим он только и делал, что причинял боль, пусть и преследуя совсем другие цели. Но использовать печати сейчас было нельзя. Потому что их осталось всего две, и они — теперь в этом можно было не сомневаться — им ещё пригодятся.