Healing the Hell

Шли дни. Дни перетекали в недели, и постепенно эйфория, охватившая его после первого испытания маски, угасла. С тех пор они не только не сдвинулись с мёртвой точки, но ещё и начали плавно откатываться назад. Каждую ночь получая кровь, демону этого всё равно не хватало. Возрастающий аппетит начал пересиливать зловоние цветов глицинии. Приходилось менять их всё чаще и чаще, но спустя время держать себя в руках в присутствии людей становилось труднее. В какой-то момент Аказа решился убрать защитную ткань, надеясь таким образом усилить эффект, и в ту же ночь страшно пожалел об этом. За несколько часов деревянный каркас настолько въелся в кожу, что маску пришлось фактически отрывать. Регенерация, конечно, не заставила себя ждать, но повторять этот эксперимент он больше не хотел. Ткань вернулась на своё место, а Аказа потом ещё долго зацеловывал исчезнувшие без следа увечья — так долго, что Кёджуро не выдержал и, нетерпеливо рыча, сам повалил его на ледяной пол пещеры. Кёджуро. Он стал первым, кто унаследовал от своего создателя его метки. Хотя Аказа не сказать, что сильно рассматривал других. Синие полосы были не такие насыщенные и даже не по всему телу — всего лишь фрагмент трезубца на пояснице справа, — но когда он впервые их увидел, то распрощался не только с ясностью ума, но и с последними сомнениями относительно верности решения обратить Ренгоку. Если в мире и существовала судьба, то это точно была она. В такую судьбу Аказа поверить был готов. Как и в то, что всё у них получится — нужно только набраться терпения и не сдаваться. Он напоминал себе об этом каждый раз, глядя на обнимающие крепкое тело полосы. Доказательство того, кому принадлежал Кёджуро. Если в мире и существовала судьба, то на этом её щедрость заканчивалась. А у Аказы заканчивались идеи. Всё чаще он начал задумываться о варианте, который на самом деле промелькнул в его голове ещё в тот первый раз, когда чуть не погибла девушка, чей отец позже стал демоном. Но что тогда, что сейчас он упрямо гнал эти мысли прочь. Во-первых, из всех существовавших в мире мест община на горе Ёсино даже не входила в список тех, куда бы он согласился отправиться в самую последнюю очередь. А во-вторых, он боялся нарваться там на кого-то из истребителей. Даже сейчас, спустя полтора месяца, территорию могли патрулировать по наводке главы организации, чтобы вернуть Столпа Пламени в свои ряды. Этого Аказа не мог позволить. Кёджуро — только его. А мир как-нибудь обойдётся без одного защитника. Их там целая стая. Да и о чём это он? Плевать на весь мир. Единственный, на кого было не плевать, сейчас читал книгу. Вслух. Аказе, устроившему голову на его коленях. Снаружи доносились крики ласточек, пирующих над лесистым горным склоном, а июльское небо догорало огненным закатом. Над головой прошелестела очередная страница. Аказа не очень любил поэзию, но вчера Кёджуро попросил принести что-нибудь почитать, и у него был выбор между этим, буддийским молитвенником и целым собранием жизнеописаний мыслителей прошлого. Подумав немного, он решил, что не стоит пока грузить неокрепшее самосознание демона сомнительными рассуждениями всяких мертвецов о смысле жизни. Молитвенник же вылетел из списка самым первым. Стихи были заунывные, пропитанные обречённостью, и все какие-то одинаково тоскливые. В какой-то момент Аказа, прикрыв глаза, сосредоточился только на голосе, а не на словах, но иногда отдельные образы пробивались к его восприятию. — Я развязал свой шнур в надежде, / Что хоть во сне / Увидимся с тобой, / Но видно, ты о встрече не мечтаешь, / Поэтому и в снах не снишься мне. Кёджуро ненадолго замолк, как делал это после каждой танка. Размышлял. — Видимо, тот демон из поезда тоже это читал, — усмехнулся Аказа, уловив в этих строчках что-то очень знакомое. — Только всё неправильно понял. А потом до него дошло, что он ляпнул, но было уже поздно. — Что за демон из поезда? — разноцветные глаза показались из-за книжки и с любопытством уставились на него. Впрочем, ничего страшного не случилось. И всё же стоило впредь лучше следить за своим длинным языком. Неизвестно, какая мелочь может пустить рябь по замершей штилем памяти. Аказа и сам изредка ловил пугающие ощущения дежавю. Ничего, кроме засасывающей внутренности паники, они у него обычно не вызывали. Самый жуткий раз был, когда он застал фейерверк на празднование Танабата. Мерцающие в небе огни и грохот потревожили что-то давным-давно забытое в его душе и принялись выворачивать её наизнанку. Он не хотел знать, почему красота вызывает в нём такой ужас, и был рад, что некому ему об этом рассказать. — Был один такой демон, — максимально нейтрально ответил Аказа. — В сон с помощью верёвок проникал. — Тут очень много стихов про сны, — Кёджуро полистал умещавшийся в его ладони сборник. — Интересно, есть ли где-нибудь стихи, написанные демоном? Может, это он их и написал? — Ну это вряд ли! — захотелось рассмеяться, случайная оговорка моментально забылась. — Да и не думаю, что демонам есть дело до стихов. Кёджуро закрыл книгу, отложил её и уставился на темнеющий кусочек неба, где вокруг восходящей луны постепенно загорались яркие точки. Краем глаза Аказа заметил, как шевелятся украшенные чёрными когтями пальцы — один за другим, — и только через несколько минут стало понятно, что демон считал слоги. — Луна в эту ночь / Прекраснее, чем всегда, / Навек застынуть / Под куполом тихих звёзд / У смерти доброй прошу. Он повернул свою золотогривую голову и посмотрел сверху вниз на замершего на его коленях слушателя. На миг — а может и на два, если не больше — Аказе почудилось, что это не он столетний демон, взявший на себя ответственность за новую жизнь своего подопечного, а Кёджуро — древнее существо, снизошедшее до него. Лев Комаину, сторожащий врата святыни, недоступной таким ничтожным порождениям тьмы, как он. — Да у тебя душа поэта. Но чем застывать навек, — чувствуя себя полным кретином, Аказа сморгнул наваждение и поднялся на ноги, — лучше давай двигаться вперёд и совершенствоваться. Кёджуро смешно поморщился, вновь становясь самим собой. Знал, что означают прозвучавшие слова — нужно вновь нацепить маску и сидеть одному в пещере, пока более шустрый и прекрасно себя контролирующий демон не вернётся с полным хётаном. Прошло три дня с момента последнего приёма крови. Как только Кёджуро привыкнет к такому интервалу и начнёт переносить его без подпитки демонической плотью, они снова попробуют спуститься к людям вместе. Правда, придётся подыскать другую деревню и другое укрытие. Долго оставаться на одном месте без того, чтобы поднять на уши местных жителей, не получалось. Пока же Аказа охотился один. Хотя охотой это было сложно назвать. Иногда он сам себя спрашивал — как долго всё это будет продолжаться? А как Кёджуро научится себя контролировать, не обернутся ли прахом все их усилия, как только Аказа вернётся к своему привычному стилю жизни и вновь начнёт питаться человеческой плотью? Без неё было паршиво. Тому, кто всю жизнь другого не знал. На его силе это тоже сказывалось. Нет, конечно, Кёджуро на их тренировках всё равно не получалось его одолеть, но появилось то, чего Аказа не испытывал никогда прежде. Утомляемость. Он уставал. Но чем дольше они жили без приступов Кёджуро, тем очевиднее становился факт — наверное, можно было пожертвовать половиной своей силы в обмен на чужой рассудок. Ведь это Аказа сделал Кёджуро таким. За всё нужно платить. И если так подумать, то это была не самая большая плата.

***

Он почуял неладное ещё до того, как увидел аляпистый горшок, поджидавший его за очередным поворотом горного серпантина. Стараясь уберечь Кёджуро от людей и истребителей, он упустил из виду ещё одну причину, по которой оставлять его без присмотра было рискованно. Другие демоны. Впрочем, ему было известно очень немного таких, кто мог бы за считанные часы появиться словно из воздуха незамеченными. А встретить Гёкко здесь, в горах, вдали от его излюбленного морского побережья, было вообще невозможно. Какого чёрта он тут забыл?! В том, что горшок оказался на его пути по чистой случайности, Аказа не верил. Оставалось только гадать, был ли это единственный или по горе раскиданы и другие, обеспечивая своему хозяину пути отступления. Стоило разбить этот, пока он пустовал, но не успел Аказа об этом подумать, как вонь дохлой рыбы, запутавшейся в тине на берегу, стала совсем невыносимой. Упираясь крохотными белёсыми ручками о глиняные края, из горшка, словно из болота, вынырнула склизкая голова. — Какая досада! Я-то уже успел вдохновиться! — проскрежетал одним из своих ртов Гёкко, растягивая зелёные губы. Медный зрачок, торчащий изо лба, был направлен прямо на розоволосого демона, а второй, более крупный, беспрестанно вращался в щели на подбородке. — Какая бы вышла прелестная скульптура из тушек человека и демона, борющегося с собой во имя его защиты. Только представь! — ведомый своими фантазиями, он всё больше выволакивал себя наружу, являя подлунному миру своё многорукое тело. — Как причудливо сплеталась бы регенерирующая плоть с мёртвой! Это же гениально! Только мне и могло такое в голову прийти. Неимоверным усилием воли удавалось сохранить непроницаемое выражение лица, хотя хотелось скинуть чёртов горшок с обрыва и кинуться к пещере. Увы, не успеет глиняное творение разбиться о скалы, как этот гад уже переместится в другую точку. Которая, судя по тому, какая мерзость выливалась из пасти демона, находилась где-то неподалёку от Кёджуро. Ни в коем случае не показывать своего беспокойства. А ещё лучше — воспользоваться тем, что Гёкко ударился в нарциссизм, и скрыться. Демон как раз мечтательно закрыл глаза и обнял себя всеми своими короткими ручонками, закружившись в единоличном танце самолюбования. — А оказалось, это всего лишь ты… Мало того, что всё ещё жив с нашей последней встречи полувековой давности, так ещё и такую идею мне загубил! Фонтан Кровавой Луны! Вот как бы я назвал своё творение. И знаешь почему? Потому что обхватывающая мертвечину демоническая плоть выжимала бы из неё все внутренности, все соки! Но что будет, если попробовать соединить двух бессмертных, — задумчиво протянул Гёкко. — Как мне назвать такую скульптуру? Помоги же мне… Последние слова прозвучали совсем близко. Словно Аказа и не оставлял многословного демона позади. Украшенная фиолетовыми жабрами голова выплыла прямо перед ним, приторно улыбаясь и пуча разноразмерные глаза. — Скажи, зачем ты нацепил на него этот отвратительный намордник? Может быть, если я узнаю, то это мне поможет придумать название для вас. — Ты за эти годы совсем орыбел, — холодно отчеканил Аказа, вновь огибая возникший перед ним горшок. — Забыл, что это я от тебя одни потроха оставил в прошлый раз? Стоило напомнить об их последней встрече на тот случай, если мозги Гёкко и правда превратились в рыбий жир. Кроме того, этот демон славился тем, что его внимание легко переключалось, а потому можно было попробовать отвлечь его от изначальной темы хотя бы пока они не доберутся до пещеры, где наверняка стоял другой горшок. Нельзя позволить ему туда вернуться сейчас. — Я всего лишь защищаю свою территорию от вторженцев, — Гёкко бухнулся наземь, роняя весь свой вес на крохотные, но крепкие пальцы, и многоножкой пополз рядом с шагающим вперёд Аказой. Полупрозрачная шея вытянулась, поднимая голову на один уровень с головой собеседника. — С каких пор твоя территория в горах, а не у моря? Невероятно, как им удавалось сейчас поддерживать такой спокойный разговор. У Гёкко либо ещё были свежи воспоминания об ожесточённой и проигранной им схватке, и он сейчас просто прощупывал почву, а заодно утолял своё любопытство. Либо эта тварь догадалась, что через демона в маске можно держать Аказу в узде, и сейчас — опять же — он прощупывал, насколько оказался прав. — Моему гению требуется постоянное развитие, — голова Гёкко перевернулась вверх тормашками, отчего его гибкая шея свернулась петлёй. Вдали показались знакомые кривоствольные деревья, на одних корнях цепляющиеся за край обрыва. Ещё немного, и они достигнут пещеры. — Ясно, — сдержанно ответил Аказа. — Тогда развивайся дальше. А ко мне не лезь. Иначе нечему будет развиваться. — О, Аказа, ты совсем меня не понял, — довольно протянул Гёкко, — хотя куда тебе до моего неверо… Демон запнулся на полуслове. Зелёные губы скривились, а по неестественно вытянутому телу прошла судорога. Противно засвистев, Гёкко скукожился и втянулся в горшок. Недолго думая, Аказа ударом ноги уничтожил его временное вместилище, отрезая путь к отступлению, и остаток пути до пещеры преодолел бегом. Уже через несколько минут стало ясно, что стало причиной прерванного разговора и резкой смены настроения Гёкко. Вязкая прозрачная слизь тянулась длинными нитями с верхнего края входа в пещеру. Повсюду плясали угасающие языки пламени. Свидетельство не только того, что Кёджуро всё-таки замуровали, но и того, что ему удалось вырваться. — Ничтожество! — верещал Гёкко из очередного своего горшка и хаотично метался из стороны в сторону, пытаясь учуять, в каком направлении сбежала его добыча. — Где ты?.. Где ты!.. И пока он бесновался, Аказа развернулся и бросился прочь. В сражении теперь не было никакой необходимости — нужно было как можно скорее отыскать Кёджуро, пока он не успел удрать слишком далеко. В том, что побег был совершён с целью спасения, а не из-за приступа голода, Аказа не сомневался, и всё же чем дольше молодой демон будет шляться неизвестно где, тем выше риски. В том числе и риск, что первым его найдёт этот павлин Гёкко. Однако у Гёкко были свои планы. Ещё до того, как клейкие щупальца успели его настичь, Аказа учуял знакомую технику и успел извернуться. Из-под пальцев вниз посыпалась каменная крошка, когда демон ухватился за выбеленную солнечным светом шершавую поверхность. — Куда это ты собрался! — Гёкко торчал из пучка шевелящихся осьминожьих щупалец, как сердцевина цветка в окружении лепестков. — Моего мастерства хватит, чтобы и из одного тебя сделать произведение искусства! В любой другой ситуации Аказа бы с превеликим удовольствием вступил в бой — дважды приглашать его не надо. Он многому научился за эти годы, и руки так и чесались во всей красе продемонстрировать это тому, кому он уже однажды надрал зад. И заткнуть уже эту хвастливую пасть раз и навсегда. Вот только он не имел ни малейшего понятия, куда дал дёру Кёджуро, был ли он всё ещё в маске и не сотворил ли этот чёрт из горшка с ним чего-нибудь. Воняло тиной, дохлой рыбой вперемешку с ещё более отвратительным смрадом подожжённой тухлятины. Всё это перебивало прочие запахи и мешало сосредоточиться другим органам чувств. Перескочив через извивающиеся серые кольца, Аказа приземлился на скалистый склон, и, цепляясь за острые выступы, полетел вниз, стремясь как можно скорее скрыться в густой чаще, где можно будет… Что-то мягко коснулось кончиков его пальцев. Призрачное ощущение, настолько контрастирующее с горной твердью, что он не сразу сообразил, что происходит. А когда понял, было уже поздно. Присосавшийся к его руке пучеглазый карп выдувал из себя гигантский пузырь, плотной массой поглощающий полосатую руку, а следом за ней и всё тело за считанные секунды. И вот уже Аказа беспомощно падал, застыв в этой искажавшей очертания внешнего мира ловушке, как жук в янтаре. С треском ломающиеся ветви деревьев, встретившие его внизу, как только ни деформировали пузырь, но пробить его им не удалось. Невредимым он остался и от удара о землю. Мерзкая жижа заполнила его нос, горло и лёгкие и, кажется, даже начала медленно пробираться в желудок, а он не мог и пошевелиться, как ни напрягался. И только из расколовшегося хётана на его поясе сочилась человеческая кровь, распыляясь багровым облаком в этой странной субстанции. Тщетные попытки высвободиться или хотя бы голову повернуть не продлились долго. Очень скоро траву рядом с замершим среди деревьев пузырём смял чешуйчатый перламутр мощных щупалец, на которых передвигался теперь Гёкко. Даже сейчас, обзаведясь двумя полноценными руками вместо гирлянды детских недоростков, он всё ещё едва ли походил на человека. — Как же хочется сказать, что это просто я достиг небывалого могущества, — демон склонил голову, любовно касаясь своего сверкающего даже в ночной тьме творения. — Это, разумеется, чистая и прекрасная правда, — его когтистая лапа начала медленно погружаться в вязкую сферу, — Но ещё одна правда заключается в том, что ты, Аказа, стал слабым. Те, кому ты прежде мог запросто перекусить хребет... Даже они были способны хоть как-то сопротивляться в моей водяной тюрьме. А ты… Только посмотри на себя. Кем ты стал. Вертикальный глаз моргнул и уставился на расползающуюся внутри пузыря человеческую кровь. — Я придумал название для тебя, — длинный шершавый язык облизал одни из зелёных губ. — Ода к деградации. Когтистая лапа всё ближе и ближе подбиралась к оцепеневшему под властью водяной сферы демону, целясь в глаза. На белой перламутровой коже расцвёл огненный цветок. И Аказа даже не успел подумать, насколько это было странно в этой кромешной темноте, когда яркий свет охватил всё вокруг, а мир покачнулся. Живое пламя сбило Гёкко с того, что у него было вместо ног. Вязкая тюрьма, обволакивающая тело демона, начала таять, возвращая его в мир. Раскалённый добела.