Healing the Hell

Пламенные волны одна за другой разлетались по округе, окатывая жаром и превращая лесной ковёр в чёрную изгарь. Когда способность двигаться вернулась к Аказе, внутри водяной тюрьмы стало невозможно находиться. Ещё немного, и он бы просто заживо сварился в этой разжиженной субстанции, вскипевшей от высоких температур. Пробив мембрану, из-за чего вся жидкость расплескалась по земле, демон выбрался наружу, отплёвываясь, хватая ртом разгоряченный воздух и во все глаза таращась на ревущий клубок из двух тел неподалёку. Вот оно. То же самое чувство, что завладело им в ту ночь, когда он издали наблюдал за последними минутами Доумы. Благоговение перед стихией в её первозданной красоте. Настолько обезоруживающей, что весь остальной мир переставал существовать и хотелось только одного — сделать шаг и гореть вместе с ней. И Аказа сделал шаг, но по совершенно иной причине. Змеящиеся щупальца беспощадно лупили и хлестали, скручивались, обвивали красное кимоно, сжимая нависающего сверху Кёджуро и пытаясь сбросить его или хотя бы подмять под себя, чтобы получить преимущество. Непонятно, чьи кости затрещали, однако уничтожить противника одной только яростью не удастся, сколько ты его ни жги и ни кромсай. А вот Гёкко с его воспалённой фантазией, если сейчас высвободится, может превратить их жизнь в кошмар. Вернее, жалкий остаток их жизни, которая оборвётся с восходом солнца. Нет, если кто и сгинет на рассвете, то только он сам. Земля под ногами была настолько раскалена, что босые ступни буквально плавились, несмотря на то, что двигался Аказа быстрыми скачками. Он понятия не имел, как и из чего были сделаны оставшиеся у него две печати, но надеялся, что непродолжительное пребывание в воде их не испортило. Сражаться с Гёкко до утра было не лучшей затеей. Последнее, что успел увидеть Аказа, прежде чем Кёджуро так вдавил противника в землю, что та изошлась трещинами, было изорванное когтями и вспузырившееся бледное тело морского гада, который, перейдя на ультразвуковой писк, вот-вот готовился разорвать на части вцепившегося в него демона. А затем весь мир будто разом остыл. Жар, пламя, каждый даже самый крохотный огонёк, что дрожал на ветвях пострадавших деревьев, — всё это отхлынуло в эпицентр схватки, откуда в следующее мгновение спиралью раскрутило свои мощные кольца обретшее форму огненное существо. Драконий хвост пылающим цунами смёл всё на своём пути. Волна была такой высокой, что ни перепрыгнуть, ни избежать. Сбитый сокрушительным ударом, Аказа вылетел в черноту леса, с треском ломая попадавшиеся на пути деревья и, кажется, все свои кости. Он не помнил, как приземлился, потому что кромешная тьма окутала не только лес, но и его сознание. Сколько он так пролежал, на холодной листве в россыпи острых щепок, усеявших землю под накренившимся от столкновения деревом? Наверное, не так долго, потому что когда разлепил глаза, небо всё ещё было оттенков глубокой ночи. Однако царившая повсюду гробовая тишина в противовес свирепствующему ещё недавно адскому пламени пугала. Как будто эта часть леса просто вымерла. Спеша назад — мимо дымящихся поваленных стволов, слабо тлеющих в местах разломов, по выжженной дотла траве, — Аказа с замиранием сердца гадал, что его ждёт впереди. Ни в одной из своих догадок он даже не приблизился к реальности. — Ренгоку… Может быть когда-то открывшаяся взору картина привела бы его в неописуемый восторг. Когда-то давно, когда он был ещё уверен в том, что точно знает, чего хочет. Когда мир был хоть и невзрачным, но таким простым. На ватных ногах ступая по тёплой золе, Аказа приблизился к демону, сгорбившемуся над бездвижным телом. Слишком увлечённому своим пиршеством, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг. Растрёпанные, извалянные в грязи золотистые волосы пропитались красным. В кровавых разводах было искажённое победившим безумием лицо. Тяжело дыша, будто дикий зверь, дорвавшийся в засуху до живительного источника воды, Кёджуро беспорядочно копался во вспоротом брюхе своей жертвы, вырывая куски плоти и вытягивая внутренности. И даже не доедал их. Остатки падали ему на колени, а когтистые лапы уже тянулись за новой порцией человечины. Человечины. Гёкко не поддавался опознанию. Вместо внушительных размеров амфибии в чешуйчатом облачении перед Кёджуро лежало самое обычное мужское тело, обнажённое и наполовину обглоданное. Всё оно было обожжено так, что даже черты лица расплылись под натиском обширных волдырей, покрывавших его останки. Но это совершенно точно был человек. Аказа готов был рухнуть наземь и просто завыть от накатившего отчаяния. Потому что дело заключалось далеко не в том, что теперь им придётся начинать всё заново и искоренять катастрофический результат сегодняшнего срыва. И даже не в том, что становилось всё очевиднее — один он не справится, ведь невозможно было научить кого-то тому, через что ты сам никогда не проходил. Аказа понял, что последние полтора месяца оказались всего лишь оттягиванием неизбежного. Сколько бы он ни держал Кёджуро на человеческой крови и как бы хорошо демон ни держался, находясь вдали от людей, ничего не менялось. Ничего не менялось сейчас и не поменяется потом. Демон предупредительно ощетинился, когда рядом выросла фигура другого, но оторваться от своего занятия так и не смог. Как не смог и оказать должного сопротивления — прошедшая схватка высосала из него все силы. Впрочем, вряд ли он сейчас вообще что-либо соображал. Соображал ли Аказа, принимая решение, которое всегда мельтешило где-то на периферии, но раньше он просто предпочитал его игнорировать?

***

Кёджуро тяжёлый. На вторую ночь пути Аказа, заглянув ненадолго в фермерские угодья, чтобы утолить жажду, подумал, что можно было бы оплести глицинией одну из тех корзин, что он увидел на крыльце. А внутрь для уверенности набросать цветов. Но тратить на это время сейчас он не мог. Имеющихся ветвей, что он держал за поясом на тот случай, если до утра ему не попадётся ни одно дерево, на целую корзину явно не хватит. Да и до Ёсино оставалось не так далеко. Лучше успеть добраться туда до рассвета, чем ещё один световой день биться с одичавшим демоном. Вкусив человеческой плоти, Кёджуро стал совсем плох. Отсутствие поблизости людей тоже не помогало. Та печать, что сейчас слабо колыхалась у него на лбу, была последней. Ещё одну он истратил предыдущей ночью, чтобы спокойно преодолеть как можно больший отрезок пути. Днём же приходилось перетягивать Кёджуро ветвями глицинии по рукам и ногам. А также заматывать ими его рот. Иначе он бы снова начал рваться на охоту или спалил бы Аказу в порыве гнева. Глициния подавляла. И оставляла на коже липкие кровавые отметины, такие глубокие, что затягивались они ещё несколько часов после того, как на смену ветвям пришла печать. Кёджуро тяжёлый. Но ещё тяжелее было на душе у Аказы. Сакура уже давным-давно отцвела, и теперь зелёные листья, облепившие ветви, делали её такой же обычной, какими были другие деревья. Он шёл какой-то другой дорогой — не той, по которой весной привёл его к Тамаё Ренгоку. Однако призраки той ночи преследовали его на каждом шагу. Пару раз ему даже почудилось, что ветер доносит слабый аромат опадающих цветов. Он тосковал. Даже не столько по Кёджуро, под боком которого грелся в последнее время, сколько по этому несносному Ренгоку с его странной философией, ничего общего не имеющей с реальным миром, но в которую он так свято верил. И которая — подумать только — прорвалась сквозь толщу беспамятства и перевёрнутого вверх дном самосознания. Иной причины, как ему удалось превратить Гёкко в человека, Аказа не видел. Ну и как после такого не поверить в то, что из Столпа Пламени не получится разумный демон? Он почти пообещал себе, что когда Тамаё удастся укротить эту вспышку безумия, он поговорит с Кёджуро, расскажет ему правду. Может, он что-то вспомнит, а если нет, то хотя бы узнает себя лучше. «А потом побежит исцеляться к своим дружкам», — услужливо одёрнул внутренний голос от подобных наивных бредней. Но почему же наивных? Ведь теперь это не пустые теории и не шутки — Кёджуро всё ещё способен исцелять. Нужно только оформить это в технику, обуздать бесконтрольную энергию, чтобы цели не сжигались до смерти. Правда, в этом идеальном, на первый взгляд, плане оставался один изъян, который на корню рубил саму эту идею. Готов ли был Аказа рискнуть тем отголоском Ренгоку, который держал сейчас в руках? Готов ли был рискнуть тем, что заполняло пустоту и согревало? Рискнуть, чтобы реанимировать память бывшего Столпа и, возможно, лишиться всего. Потому что даже если Ренгоку примет себя таким, даже если примет тот факт, что съел человека и обратил в демона другого (и ещё неизвестно, что потом с ним стало), то его, Аказу, за такое он просто не простит. Щедро окропив землю у уже знакомых ворот, он не стал дожидаться у моря погоды, а сразу же устремился по слабо различимой тропинке, уводящей вверх. Он не Столп и не истребитель, а значит ничего не нарушает. И Кёджуро тоже… ничего сейчас не нарушает. Однако Аказа понимал, что для того, чтобы их приняли с распростёртыми объятиями, этого крайне мало. И действительно, прошло совсем немного времени, прежде чем он уловил присутствие уже знакомых демонов. Переместив Кёджуро себе на руки, Аказа так и замер в ожидании, не понимая, как ему вообще сейчас себя вести и что говорить этим двум приближающимся по тропинке фигурам. Бледное лицо Тамаё было преисполнено глубокой печали, а Юширо, кажется, не бросился на него с кулаками только потому, что, пока они были далеко, не мог оставить свою возлюбленную госпожу сильно позади. Впрочем, стоило расстоянию между ними сократиться, как вспыльчивый мальчишка тут же выскочил вперёд. — Из-за тебя Ёсино целых две недели осаждали истребители! — зашипел он, тыча в демона пальцем. — Ни спуститься, ни сделать ничего было нельзя! Госпожа Тамаё, вопреки обыкновению, не спешила призывать своего неизменного спутника к такту и только с грустью смотрела на безвольную куклу, отрешённо вглядывающуюся в пространство перед собой. — Как вы помогали другим демонам? — Аказа сделал вид, что не услышал этих обвинений. — Что делали, чтобы помочь им справиться с голодом? — а когда Тамаё так ему и не ответила, переступил через свою гордость. — Пожалуйста, помогите ему. Пожалуйста. За всё это время он почти никого не съел, и… — Что значит «почти»? — прорычал Юширо. — Это был демон, которого он… — слово «исцелил» горько застряло в горле, — превратил в человека. Зеленоволосый мальчишка удивлённо вскинулся и посмотрел на госпожу, которая всё ещё хранила нервирующее молчание. — Но в остальном он отлично держится, — заверил Аказа, — когда рядом нет людей! На одной крови. Это ведь хороший знак, да? С этим же можно что-то сделать? Не может быть такого, что нельзя. — Вы, наверное, забыли, — женщина многозначительно посмотрела на демона, наконец оторвав взгляд от его ноши, — что мы сотрудничаем с организацией истребителей. Аказа инстинктивно прижал Кёджуро к себе. Внутри что-то вскипало — не то злость, не то отчаяние. — Мы тоже будем! — и он не врал. Ладно, пусть будет так. Да что угодно ради того, чтобы этот кошмар закончился и всё было как раньше. Ну или почти как раньше. — Кёджуро всё ещё способен исцелять демонов. Нужно только отточить эту технику, — чтобы она не убивала, — и научиться себя контролировать. Тогда у организации появится Столп, которого не убить и не победить. Который сможет вечность возвращать людей в человеческий мир! Разве это не отличная новость? И не веский повод помочь? Как же они не видели, как же не понимали, что для их драгоценной организации это только плюс. А они не видели и не понимали. Судя по их похоронным выражениям. Даже Юширо перестал возникать, а просто молча стоял, то и дело поглядывая на свою госпожу. — Мощному пламени нужно много кислорода, — произнесла Тамаё спустя, кажется, целую вечность. — В противном случае оно будет еле теплиться. Именно по этой причине то, о чём вы говорите, невозможно. А даже если бы и было возможно, я бы не стала вам помогать. — Почему? — процедил сквозь плотно сжатые зубы Аказа, бросая последние остатки терпения на то, чтобы не кинуться к этой бессердечной женщине и не встряхнуть её хорошенько. — Почему вам можно держать при себе всех этих демонов, а мне всего одного нельзя… Почему вам можно жить так, как вы хотите, а мне нет! — Потому что это их выбор! — выпалил Юширо, не успела Тамаё и рта открыть. — А ты говоришь о Ренгоку, как о вещи, как о своей собственности. И забрал ты его тоже, как вещь! Если бы взглядом можно было убивать, то сейчас от зеленоволосого мальчишки не осталось бы и мокрого места. Но Аказа не мог, а его руки были заняты. — А вы не как с вещью со мной обращались до этого? Нет, хуже. Как с подопытной крысой. И не надо мне сейчас говорить про благие намерения. Истребители не спрашивают у демонов, хотят ли они стать людьми, не дают им выбор. — Ты сам знаешь, что не прав, — то ли забылась, то ли намеренно отставила в сторону вежливость Тамаё, перейдя на «ты». — Демоны — кровожадные чудовища, которые… — Правители не спрашивают у народа, хотят ли они воевать, а тысячами отправляют их на бойню. А простой люд не спрашивает у домашнего скота, хотят ли они быть зарезанными. Не надо мне говорить про кровожадность демонов, когда люди век за веком сами топят себя в крови. — Ты сам знаешь, что не прав, — с нажимом повторила Тамаё, подступая ближе. — Речь не о человечестве в целом и не о сложившихся в природе пищевых цепочках. Мир не идеален. Он жесток и несправедлив. Но речь не о том, каков этот огромный мир. А об отдельных жизнях, которые сами по себе представляют уникальный мир и которые демоны, подобно стихийным бедствиям, разрушают. А ещё о тех, кто страдает от своего дьявольского бремени. И о том, что — хвала небесам — есть те, кто способен от этого бремени избавлять, возвращая демонам человеческий облик и спасая множество жизней, которые теперь не оборвутся. Аказа набрал в грудь воздуха, чтобы ответить. Чтобы задать уже другой вопрос. Раз уж речь не о глобальном, а об индивидуальном, то что насчёт его жизни. Он, чёрт побери, не виноват, что его невозможно исцелить. Так что же насчёт его мира? Почему он должен жертвовать им ради каких-то непонятных других. Почему должен отказываться от своих желаний. Он и так уже многим готов был пожертвовать и пожертвовал: силой, привычным образом жизни, и даже был согласен разделить Кёджуро с истребительским корпусом, если до этого дойдёт. Сколько раз ему ещё нужно наступить самому себе на горло, чтобы наконец вздохнуть свободно и. Просто. Жить. Как набрал в грудь воздуха, так и выпустил его обратно. Это бессмысленный спор. Тем, у кого всё есть, кто окружён верными соратниками и семьёй, никогда не понять того, кто всю жизнь провёл в одиночестве. — Мой долг, — донеслось ему в спину, — сообщить главе Убуяшики о том, что вы были здесь сегодня.