Healing the Hell

Словно пряжа в руках…

Жизней нить вплетена…

Пока час не пробьёт.

— Или ты забыл, что из-за тебя умерла мать? — неизменная мантра, которую он слышал. каждый. раз. Тяжёлый ошейник давил, впивался, вгрызался, но он не обращал внимания на режущий кожу металл и тянулся, рвался, бросался вперёд. Туда, куда не доходили удерживающие его цепи. Туда, где с влажным чавканьем хрустел костями откушенных пальцев демон с ярко-жёлтыми глазами. — Из-за тебя и твоей слабости. Не забыл. Не забыл. Помнит, но ему всё равно. Безразлично. Ничто в душе не дрогнет. Потому что неистовый голод разъел всё — не только сожаления и печали. Вообще всё. В ушах стоит только клацанье собственных зубов, утробное рычание и громыхание цепей, которые он наверняка снова вырвет с корнем, как это часто начало происходить в последнее время. Этими же цепями ему потом отбивали все внутренности, что иногда помогало поставить мозги на место, но чаще всего удары продолжали сыпаться, пока он не проваливался в кромешную бездну. Под ногами в растёкшейся по полу крови тонули осколки глиняного кувшина, который он снёс своими шараханьями ещё в самом начале. Издевательская милостыня. Родительская щедрость. — По… жа… луйста, — просипел, захлёбываясь слюной и раздирая каждым звуком охваченное пожаром горло. — Уже лучше, Хакуджи, — демон у дальней стены довольно улыбнулся и облизнул выпачканные губы. — А теперь попроси меня как следует, и тогда получишь свою порцию. В сырой мгле подвала заколыхался бледный обрубок второй руки лежащего перед мужчиной мёртвого тела. Вернее, того, что от этого тела осталось. Отец мог часами сидеть здесь и поглощать своих жертв. Медленно, кусочек за кусочком, смакуя и наблюдая за борьбой юного демона с самим собой. Он никогда не оставлял ни жалкого ошмётка, сколько потом Хакуджи ни ползал по полу, сколько ни рыскал по углам. Никогда. Если только он этого не заслуживал. Как сегодня, когда с разодранных клыками губ, помимо вымученной рваной мольбы, сорвались ещё несколько связных фраз. Отец остался доволен и бросил ему мясистое бедро, в которое юноша сразу же жадно вцепился, пока с запястий, лодыжек и шеи чужие руки снимали оковы. — Однажды ты станешь самым сильным. Совершенным, — эти же руки приглаживали его чёрные волосы, пока он, одурманенный поглощённой плотью, водил ладонями по кровавым лужицам вокруг себя, собирал пальцами живительную влагу и пытался добить этими крохами чувство голода, которое, кажется, никогда-никогда ему не удавалось утолить полностью. Кроме того раза, после которого он больше не видел маму. Это было так давно, что её образ стёрся из памяти под натиском времени и насилующих сознание припадков. Единственное, что осталось, это голубые глаза и обрывки колыбельной, которую мягкий женский голос пел ему в то время, когда он был ещё тщедушным хлипким ребёнком, не знавшим иного вкуса, кроме вкуса крови. Отец не сразу понял, что могущество одной кровью не вскормишь. А вот то, что введённая в рацион плоть вскормила одержимое безумие, вскрылось сразу. Встречи с мамой стали совсем редкими, потому что всякий раз, как она оказывалась поблизости, в голове словно что-то щёлкало, а глаза застилало пеленой. Им разрешалось видеться только в присутствии главы семьи, а потому мама больше не пела. Пока не спустилась в подвал, в котором теперь держали маленького демона, в последний раз. Без разрешения. Это было так давно, что в последние годы Хакуджи казалось, что никакой мамы и не существовало вовсе. Пока память со мной…

Петь тебе, мой родной…

…В этом крýговороте.

Отец ушёл, пообещав, что завтра ночью они смогут вернуться к тренировкам. Награда за крепчающую волю. Тренировки и охота, на которую его временами брали, чтобы на практике опробовать достигнутые результаты, — единственный шанс оказаться под открытым небом. А единственным способом этот шанс получить мог стать только прогресс. В детстве Хакуджи так отчаянно стремился к отцовской похвале, желал, чтобы он им гордился и чтобы позволил увидеться с мамой, что всё это было лишь приятным бонусом. К исполнению которого он, впрочем, подходил с не меньшей ответственностью, чем ко всем экспериментам с голодовками, ядами, ритуалами и подозрительными сыворотками, за которыми отец отправлялся, судя по времени его отсутствия, на край света. Отец был жестоким, однако Хакуджи верил, что он его любит. Ведь если бы не любил, то не стремился бы сделать сильнее, да? Сталь закаляют огнём и молотом. Отец был жестоким, и Хакуджи понимал, что заслужил это в полной мере. Ведь если бы не его слабость, если бы он прикладывал больше усилий, то мама бы не умерла, да? Слабость искореняют только жестокостью. Мужчина этого даже не отрицал, то и дело повторяя: «Можешь меня ненавидеть, но я сделаю тебя сильным». Хакуджи не ненавидел. По крайней мере когда держал себя в руках. Однако когда терял над собой контроль, от любви к отцу не оставалось и следа. Впрочем, как и от каких-либо других эмоций и чувств. И это было самое кошмарное в результатах всех этих многолетних дрессировок. Вспышки голодного безумия больше не сопровождались провалами в памяти. Отец говорил, что это — ещё один шаг вперёд. Хакуджи перечить не смел, но каждый раз с ужасом ожидал следующего испытания плотью, во время которого он вновь будет замурован в собственном сознании. И из самого его уголка будет вновь безразлично наблюдать — словно со стороны — за тем, как его телом овладевает ненасытный зверь. Безразличие, сковывавшее его разум, удерживавшее в теле и заставлявшее всё видеть и запоминать, пугало. Хакуджи не ненавидел в привычном понимании этого слова. Но можно ли считать равнодушие одним из проявлений ненависти?

***

Вспышки голодного безумия уже как год представляли собой лишь кратковременные всполохи, которые стремительно гасли, стоило прикрыть глаза и сконцентрироваться на призрачном голосе в своей голове. Словно пряжа в руках. Стоило воображению начать рисовать черты лица, которому мог бы принадлежать этот убаюкивающий голос. Жизней нить вплетена. Фантомный образ матери получался строгим, суровым. Совершенно не соответствующим звучавшему в мыслях голосу. Но обвинение в её мёртвых голубых глазах как ничто иное помогало остудить свербящее желание во что бы то ни стало вгрызться в человеческую плоть. Пока час не пробьёт. Уходя, отец пообещал, что если за время его отсутствия Хакуджи ни разу не сорвётся, то подвал останется в прошлом. Яркий луч прореза́л тьму и впечатывался белым пятном в грязно-серую стену. Прямо туда, где обычно находился отец. Будь он сейчас здесь, то солнце прожгло бы в его лбу дыру, прежде чем обратить в прах. Но отец никогда не спускался в подвал днём. А в последний раз Хакуджи видел его весной. На дворе разгоралась яркими красками осень. Причин для волнений не было. Такое случалось не впервые. Отец пропадал на долгие недели, а то и месяцы, а потом неизменно возвращался. Всегда с новым предметом своих изысканий. Одно из таких затянувшихся путешествий несколько лет назад подарило Хакуджи эти татуировки на шее. Тёмные чернила, на изготовление которых демон потратил несколько дней, перекрывали древние письмена на неизвестном Хакуджи языке. Но и это не помогло победить солнце. Безумно соскучившийся по отцу, юноша словно позабыл, каким тот мог быть. За осторожное предложение прекратить поиски он с лихвой расплатился на ночной тренировке, где старший демон был к нему ещё более беспощаден, чем обычно. — Ты никогда ничему не научишься, если будешь и дальше мыслить как слабак, — выламывая сына в позвоночнике, прошипел демон тогда. — Но может ты и прав. Может, мне не стоит тратить своё время на такого неблагодарного и слабого паршивца, как ты. Потому что даже если мне и удастся открыть для тебя двери в человеческий мир, то какой в том будет прок. Так может покончить с этим здесь и сейчас? И хотя Хакуджи знал, что отец не станет его убивать — таких угроз он за свою короткую жизнь уже наслушался сполна, — молить о прощении он не стал. Отец понимал только один язык, и это был язык стойкости и грубой силы. Хакуджи знал, что отец не станет его убивать, сколько бы раз ни угрожал смертью. И он хотел верить, что причина этому кроется в том, что им дорожат. Точно так же, как сам Хакуджи дорожил отцом. Вот почему он предложил ему прекратить поиски. Ведь отец — это всё, что у него было. Яркий луч медленно полз по стене подвала. Полдень. Хакуджи сдвинулся правее, чтобы остаток дня можно было провести в безопасности. Когда-то давно этот луч служил воплощением самого страшного его кошмара. Тем, что вселяло куда больший ужас, чем все отцовские эксперименты. Даже смешно. Ведь тогда он был мелким щуплым мальчишкой, который мог запросто спрятаться в одном из углов от дневного света, пробивающегося сквозь небольшое окошко под потолком. Но, видимо, всему виной была детская впечатлительность. Неоднократно становившийся свидетелем того, как его отрубленные конечности рассыпаются в чёрную пыль и развеваются по ветру, маленький Хакуджи, оставаясь в полном одиночестве в подвале, порой боялся даже моргнуть лишний раз. Опасался, что злобное солнце только того и дожидается, чтобы вильнуть в сторону и лизнуть его своим смертоносным языком. Ему понадобилось какое-то время, чтобы понять, что солнечный луч ежедневно следует по одному и тому же пути, совершая полукруг по его обиталищу. Страх отступил, но не исчез. Шелест устлавшей дорожку листвы невдалеке заставил встрепенуться и отвлечься от чтения свитка — одного из тех, что скрашивали ему скуку дня, всё больше и больше укорачивающегося с наступлением осени. Запоздало донёсшийся запах, а затем и мокрый глубокий кашель задушили едва начавшуюся зарождаться надежду. Нет, это всего лишь Нацу возвращалась из деревни. А чего он, собственно, ждал… Он же сам попросил Коюки больше не приходить сюда. Не подниматься так высоко в горы и не бродить по лесу в одиночку. Звери, сказал он. Дикие звери. В тот день впервые в его мыслях возникла эта параллель. Впервые он подумал, что для людей они были опасными зверьми. Кровожадными хищниками. Прежде он даже не воспринимал людей не в роли добычи. Он и живыми-то их редко видел. Мама, которую он не помнил, не в счёт. И Нацу тоже — она была своей. А тут — целый живой человек извне, который разговаривает с ним как ни в чём не бывало, улыбается ему, интересуется, как у него дела, и рассказывает о своей жизни. Это было так странно и одновременно тепло, что Хакуджи не сразу понял, насколько это на самом деле опасно. Не для него. Для Коюки. С тех пор мысль о том, что с его жизнью что-то явно не в порядке, прочно засела в голове и отравляла радость предвкушения встречи с отцом. Предвкушения похвалы, ведь за долгое время его отсутствия Хакуджи ни разу не сорвался и сумел сохранить чистый разум, несмотря на то, что питался одной кровью, которую время от времени приносила Нацу. Хакуджи отложил свиток, интерес к которому у него совсем пропал, и выудил из кармана маленькую тяжёлую снежинку, из-под которой тянулись два металлических зубчика. Удерживая за них, он поднял руку вверх так, чтобы снежинка попала под льющийся из окна поток света, и повертел её из стороны в сторону, из тени любуясь тем, как переливаются крошечные голубые камушки. Так солнце переставало быть злобным и становилось прекрасным. Коюки ни на секунду не поверила в то, что он не смог найти заколку, так неудачно угодившую в крохотное окошко подвала. А Хакуджи не подобрал лучшего оправдания своей неспособности вынести и отдать ей украшение, чем опасная болезнь, из-за которой он якобы вынужден сидеть здесь взаперти. Девушка не поверила и в это, решив, что он — злоумышленник, который проник в чужой дом и теперь, когда его так нелепо раскусили, боится показываться ей на глаза. Вышедшая на шум Нацу спасла положение. — Ладно, — смутившись своим поспешным выводам, произнесла в конце концов Коюки, — можешь оставить её себе, у меня ещё одна есть. Надеюсь, ты скоро поправишься! Нацу помогла заплутавшей девушке, забредшей слишком высоко в поисках трав для своего захворавшего отца, отыскать обратный путь до деревни, а Хакуджи уже к вечеру и думать забыл об этом происшествии. А спустя несколько дней Коюки вернулась. С кульком каких-то липких белых шариков, который она просунула ему в окошко, заверив, что еда с фестивалей — самая вкусная и особенная, потому что пропитана радостью. Ему хотелось спросить, что такое фестиваль, но он вовремя прикусил язык и просто поймал кулёк. — Зачем ты мне это даёшь? — спросил он в замешательстве, отворачивая тряпичный край и заглядывая внутрь. — Я же ничего не сделал. — Вовсе не обязательно что-то делать, чтобы другому человеку захотелось тебя порадовать. Это просто так. Подарок. Попробуй! Он попробовал, и это было отвратительно, но искренняя улыбка на лице девушки, припавшей к земле у окошка, и весёлые искорки в её светлых глазах подсказали ему, что лучше притвориться, будто ничего вкуснее он в жизни не ел. Коюки рассмеялась и сказала, что врать он вообще не умеет. Она продолжала приходить время от времени на протяжении всего лета, и каждый раз приносила с собой что-нибудь. В основном это были истории, но иногда девушка передавала ему через окошко свёртки со сладостями. Уже наученный опытом, Хакуджи был готов к специфическому вкусу, а поэтому состроить довольную мину теперь не составляло труда. Свёртки эти позже он отдавал Нацу. Она-то и заставила Хакуджи в какой-то момент задуматься о правильности происходящего. — Не думаю, что Сояма-сама поймёт твою дружбу с человеком. — Почему? Вы ведь живёте с нами и помогаете, хотя тоже человек. — Я почти что демон, — мечтательно улыбнулась женщина. — Когда твой отец вернётся, он обратит меня. Он обещал. Хакуджи не стал говорить, что это не первый раз, когда отец такое обещал, но к остальным её словам всё-таки прислушался. Странно, но до знакомства с Коюки одиночество не ощущалось так остро, как теперь, когда он по своей воле лишился её общества. Наверное, прежде ему просто не с чем было сравнивать. Но ничего, скоро вернётся отец и всё встанет на свои места. А Коюки будет в безопасности в своей деревне. Отец никогда не трогал никого из деревенских, если только кто-то из них не заходил слишком далеко в горы, чтобы их исчезновение выглядело естественным. Коюки будет в безопасности, и может быть однажды, когда он сможет находиться под солнцем, он уже сам спустится к ней в деревню и отведёт в соседний город на тот большой фестиваль, о котором девушка с таким восторгом ему рассказывала. Там запускали фейерверки — огромные огненные цветы прямо в небе, — которые ей довелось увидеть только один раз, давно-давно в детстве. Хакуджи их вовсе никогда не видел. Ему хотелось бы. Сверху донёсся приглушённый кашель, и он затянулся настолько, что Хакуджи всерьёз забеспокоился. На протяжении последних недель он слышал, как ночами Нацу одолевают подобные приступы. Женщина сильно осунулась. От неё пахло смертью. И они оба знали, что происходит. В этот же период Нацу начала выпускать его из подвала. Правда, только днём, когда можно было не волноваться, что отец вернётся и увидит, что женщина нарушила его прямой приказ. Вскочив на высеченные в камне ступени, Хакуджи попытался поднять тяжёлую железную плиту, ведущую наружу, но, судя по всему, Нацу не успела снять все замки. Кашель тем временем не прекращался, забирая из лёгких женщины весь воздух. — Отойдите, я попробую сам! — крикнул Хакуджи. Не с первого раза, но ему удалось вынести дверь. Если отец успеет вернуться до того, как они её починят, то будет уже неважно, что его техника расшрамировала лестницу и стены в подвале, да и саму дверь тоже. А если не успеет… Что ж, тогда он может решить, что Хакуджи пытался сбежать, как это уже случилось однажды. Хотя на деле юный демон в тот раз просто начал от скуки отрабатывать приёмы. Что так, что так — беды не миновать. Но оставаться в стороне, пока Нацу задыхается, он не мог. — Так ты всё это время мог сбежать, — было первым, что вымолвила женщина, когда приступ остался позади, а дыхание восстановилось. Хакуджи уже перенёс её в комнату в самой дальней части дома и теперь возился со связками трав и крошечными баночками настоек, за которыми она, видимо, и спускалась в деревню. За эти недели он из совершенно несведущего в травах превратился едва ли не в знатока — под чутким руководством Нацу, которая объясняла ему, что и в каких пропорциях смешивать. А ещё он даже наловчился готовить простые блюда, но, кажется, в этом он преуспел куда меньше, чем в отварах. Матовые перегородки тонких стен не пропускали дневной свет, и в помещении царил полумрак, но для демона, который бо́льшую часть жизни провёл в подвальной темноте или под ночным небосводом, и такое освещение казалось непривычно ярким. — Почему ты до сих пор не сбежал? — Нацу чуть повернула голову на подушке, и в её карих покрасневших глазах читалось искреннее недоумение. — Зачем? — Хакуджи ответил с не меньшим удивлением. Женщина промолчала, а он не стал мучить её, и без того ослабленную, разговорами. Аккуратно разобрав её несложную причёску, чтобы заколки и гребешок не давили на голову, он сложил все лекарства обратно в мешок и собирался было отправиться на кухню, чтобы заняться всеми необходимыми приготовлениями, однако Нацу вновь заговорила: — Не думаю, что я дождусь возвращения Соямы-сама, — облизывая сухие губы, прошептала она. — Хакуджи. Обрати меня ты. Пожалуйста. — Почему вы так хотите стать демоном? — он решился задать вопрос, который уже давно вертелся на языке, но возможности его озвучить всё не было. — Неужели ты не понимаешь, — конец фразы потонул в очередном приступе кашля, и демон помог женщине приподняться, чтобы было легче. — Посмотри на меня, я умираю. Жить вечно и не знать никакой боли — разве это не прекрасно? — Я всё чувствую, — возразил он. — Каждый удар, каждую сломанную кость и разорванное сухожилие. Каждый раз, когда мне выворачивает суставы и выбивает органы. Это больно. Восстанавливать тело — больно. Постоянный голод — тоже больно. Не говоря уже о многих других лишениях, которые испытывали демоны. Хакуджи не жаловался, его жизнь не была плохой. У него был отец, который заботился о нём, и Нацу. Пусть и недолго, но у него была Коюки, благодаря которой он узнал, что люди — это не только еда. Однако всё чаще и чаще он начал думать о том, что быть обычным человеком… было бы лучше. Отец говорил, что люди слабы, но Хакуджи читал о воинских подвигах простых смертных, некоторые из которых были ненамного старше, а то и младше него самого. А что он сделал за двадцать лет в подвале? Лишил мать жизни, раз за разом разочаровывал отца и только недавно научился более или менее себя контролировать. Отец говорил, что люди — ничтожны и ограничены, но одна только Коюки своим обществом сумела наполнить красками эту мрачную каменную коробку, а ещё она показала, что у людей, как и у демонов, есть чувства, страхи и переживания. Есть мечты и стремления. И как можно было называть ограниченными тех, кто свободно шагает по миру в любое время суток и кого не бросает в агонию при виде других разумных существ. Нацу издала странный звук — то ли усмехнулась, то ли подавила кашель. — Твой отец — чудовище. И только в этом причина твоей боли, — а когда Хакуджи широко распахнул глаза и подался назад, слабо улыбнулась. — Ты наверное думаешь, что я сумасшедшая, раз, понимая это, всё равно остаюсь с вами? Дело не в верности. Всё, что мне было нужно — это чтобы он меня обратил. Или ты. Сейчас уже это не так важно. Обрати меня, и я уйду. Можешь сказать ему, что я сбежала, он не станет искать, вы просто переберётесь в другое место. Или, — она взяла его за руку, и Хакуджи словно ошпарило, — если хочешь, пойдём со мной. Ты узнаешь, что жизнь совсем не такая, какой ты себе её представляешь. Он это уже знал — из рассказов Коюки. Немного, но всё же. И всё же Нацу не понимала, о чём просит. — Это вы представляете себе существование демоном совсем не таким, каким оно является. Если бы не отец… я бы никогда не преодолел голод самостоятельно. Вы не сможете уйти, если я вас обращу. Вы сойдёте с ума. Лучше быть человеком и жить свободным от голода, не бояться солнца, чем постоянно прятаться во тьме и не знать, в какой момент потеряешь над собой контроль, — Хакуджи приложил ладонь к влажному лбу Нацу и нахмурился. — У вас жар. Отдохните, попробуйте поспать. А я обо всём позабочусь. Он поднялся на ноги и подхватил тканевый мешочек, намереваясь сию же секунду приступить к своим обязанностям. — Сояма-сама хоть и чудовище, но в одном он точно прав, — Нацу говорила тихо, но демон, уже в дверях, всё равно её прекрасно слышал. — Ты — слаб, Хакуджи. И знаешь, в чём заключается твоя слабость? В твоей человечности. Тебе бы вгрызться в глотку этому монстру, который тебя мучает, но ты стремишься ему угодить. Тебе бы сбежать при первой возможности, но ты продолжаешь покорно его ждать и делаешь всё, что он скажет. Ты никогда не станешь сильным. И никогда ему не угодишь. Нацу не понимала, что говорит. В её устах — приближающаяся лихорадка. Лихорадка, которая через несколько часов охватила огнём всё её тело и сковала разум своими отравленными путами. Женщина металась в бреду и бесконечно повторяла одно и то же. Обрати. Обрати. Обрати. Хакуджи обтирал её смоченной в прохладной воде тканью и вливал ей в рот отвар, который должен был помочь организму погрузиться в целебный сон. На некоторое время это помогало, но затем женщина просыпалась и всё повторялось по кругу. За очередным приступом напавшего на неё кашля, он не услышал шагов на крыльце. А пропитавшие дом травы, с количеством которых Хакуджи, кажется, даже немного переборщил, умудрились перебить знакомый запах той, кого он уже больше месяца не видел и не надеялся увидеть. Заметил чужое присутствие Хакуджи только когда шаги донеслись из коридора. Отвернувшись от вцепившейся в его руку Нацу, которая вновь умоляла его об одном и том же, он впервые увидел Коюки вот так просто. Не через небольшой прямоугольник под потолком, а во весь рост. И сразу же почувствовал себя уязвимым, потому что она его видела таким тоже впервые. — Я встретила Нацу в деревне… — объяснила своё вторжение девушка, осторожно переступая порог комнаты. — И… Просто хотела узнать, не нужна ли ей какая помощь. Она выглядела очень нездорово. Вижу, я не зря волновалась. Коюки преодолела разделяющее их расстояние и опустилась на колени рядом с футоном, на котором, обливаясь потом, ворочалась Нацу. Язык словно прилип к нёбу, и на какой-то миг Хакуджи испугался, что это им так некстати завладевает то, что он надеялся больше никогда не испытать. Но даже если это и был подкравшийся голод, то витавший в воздухе ядрёный аромат намешанных трав помог ему совладать с собой. Словно пряжа в руках. Безжизненный взгляд голубых глаз. Жизней нить вплетена. Полный обвинения. Пока час не пробьёт. — Ей нужен врач, — вернул его к реальности голос. — Хакуджи, ты меня слышишь? Он часто заморгал, и воображаемое лицо матери расплылось, чтобы в следующую секунду приобрести очертания крайне обеспокоенной Коюки. — Да, — запоздало кивнул он, а потом спохватился. — То есть… Я не знаю. — Я знаю, — заверила она его, — одного врача. Он очень помог моему отцу летом. Поставил его на ноги. Я приведу его! — Обрати… — горячая взмокшая ладонь вновь обхватила его запястье и потянула к себе. Коюки коротко взглянула на женщину, но не придала прозвучавшей просьбе значения. — Я сам отнесу её. Позже. Ты скажи, куда. Он понимал, как нелепо было то, что он говорил, но привести врача сюда, когда до заката оставалось не так много времени и когда с каждым новым днём вероятность возвращения отца становилась всё выше и выше… — Позже — это когда? — тонкие брови девушки взметнулись вверх. — Ты что, не понимаешь, что помощь ей нужна сейчас? Иначе она не доживёт до рассвета. — Обрати… Хакуджи…

***

Свет из окон странно падал на крыльцо и тёмную полянку перед домом. Тянулся жёлтым пятном до ближайших деревьев, чёрными великанами стремящихся к усыпанному звёздами небу. Хакуджи сидел, каменным изваянием застыв на деревянном крае крыльца, и пялился куда-то на свои руки. Незадолго до прихода врача ему казалось, что Нацу становится лучше. Компрессами удалось сбить температуру, и женщина погрузилась в умиротворённый сон. Дыхание выровнялось, а сердцебиение успокоилось. А несколько минут назад этот человек с седой треугольной бородкой, торчавшей из-под белого платка, которым он закрыл себе пол-лица, сказал, что её больше нет. Нацу скончалась, не приходя в себя. Не дождавшись пообещавшего ей бессмертие хозяина. Пообещавшего в который раз? Она скончалась, а Хакуджи теперь не мог отделаться от слишком хорошо знакомого ему чувства вины. Когда Нацу была жива, он не захотел исполнять её просьбу и это казалось ему правильным, однако теперь, когда её жизнь обратилась в нечто неосязаемое, навсегда исчезнувшее из этого мира, он сожалел о своём решении, принятом… из-за слабости? С какой стати он решил, что человеческое существование, такое хрупкое и недолговременное, может быть лучше? Только из-за того, что в нём нет места голодному безумию, с которым нужно бороться всю жизнь? Наверное, он и правда такой, каким его считали Нацу и отец. Что есть несколько десятилетий, проведённых в мучениях, по сравнению с бескрайней вечностью, которая ожидает того, кто преодолеет свои слабости… Хакуджи покосился на сидевшую рядом и понимающе молчавшую Коюки. Живую, мерно дышавшую и даже не подозревающую, почему на самом деле он попросил её когда-то больше сюда не возвращаться. Она была человеком. Ценой за бессмертие, которую мог заплатить любой демон, на чьём пути она бы случайно оказалась. Как оказывались в своё время все отцовские и его, Хакуджи, жертвы. Но такую цену Хакуджи платить никогда бы не стал. Потому что Коюки он знал, а других людей — нет? А если бы узнал и других?.. — Ты бы хотела жить вечно? — этот вопрос вырвался прежде, чем демон успел понять, насколько он действительно хочет услышать ответ. — Это невозможно, — печально улыбнулась ему девушка. — Если представить, что возможно. Вечная жизнь ценой жизней других людей. — Вечность в обмен на чужие жизни? — нахмурилась Коюки. — Тогда тут и не о чем думать. Нет, конечно. — Почему нет? — Чем одна моя жизнь важнее жизней тех, кто за неё заплатят? А чем его жизнь важнее? Хакуджи не знал. — Ты устал, — расценив его молчание по-своему, Коюки протянула к нему руку и, мягко стиснув плечо, привлекла к себе, обнимая, как ребёнка, впервые столкнувшегося с тягостной утратой и понявшего, что близкие не всегда будут рядом. А затем над его ухом, совсем тихо-тихо, зазвенел её мелодичный голос. — Словно пряжа в руках / Вьётся время-река, / Утекая в вечность, / Но всмотрись — здесь и там / Жизней нить вплетена, / В вихре времени кружится, / Пока час не пробьёт. Ещё на первой строчке он затаил дыхание. Полузабытые с детства слова оживали в воспоминаниях, но теперь вместо строгого лица незнакомой женщины, которую он сам себе придумал, перед внутренним взором представала Коюки… и Хакуджи не чувствовал ничего, кроме заливающего каждую клеточку тела тепла. Ни вины, ни смятения, ни горечи, ни даже голода, хотя человеческое сердце гулко стучало буквально в нескольких сантиметрах, а он в последний раз ел, когда… Когда? Несколько недель назад, когда Нацу ещё не выпускала его из подвала. Хакуджи прикрыл глаза и позволил себе утонуть в убаюкивающем голосе и нежных прикосновениях пальцев, продолжавших зачесывать ему волосы за ухо даже после того, как последние слова песни растаяли в вечерней тишине. Упавшая на них тень заставила Коюки разжать объятия, и вся сказочность момента разрушилась, возвращая Хакуджи в реальность, где он мог рассчитывать разве что только на ледяные объятия сдерживающих оков. Впрочем, отец ведь обещал, что в этом больше не будет необходимости, если он научится держать себя в руках. А он научился. Только почему-то теперь этот факт его не радовал, как раньше. — В этом доме нельзя жить, — заключил вышедший к ним врач. — Туберкулёз — опасная болезнь. Я бы рекомендовал его сжечь вместе с телом. Хакуджи кивнул. Что ещё оставалось. Дом он, конечно, сжигать до возвращения отца не будет, однако теперь им скорее всего точно придётся перебраться в новое место. — Можешь пожить у нас с отцом, — незамедлительно предложила Коюки. — Я не могу… — Это плохая идея, — одновременно с Хакуджи вмешался в их разговор врач. — Если вы с больной жили вместе. — Ничего, придумаю что-нибудь, — заверил нахмурившуюся девушку демон и даже выдавил из себя подобие улыбки. — Спасибо, что не осталась в стороне. И вам, господин доктор, спасибо. Он проводил их до выхода из леса, за которым начиналась проторенная дорога, после чего собирался дождаться, пока их фигуры не скроются из виду, однако Коюки после обмена прощаниями и благодарностями замешкалась и попросила врача не ждать её, заверив, что скоро догонит. Одарив девушку каким-то странным взглядом, мужчина тем не менее зашагал вниз по дороге. Только дождавшись, пока он отойдёт на достаточное расстояние, Коюки повернулась к Хакуджи. — Дело ведь не в болезни, да? Ты всё это время прятался, и жили вы вдали от всех не потому, что ты болел, ведь так? По спине пробежал неприятный холодок. Неужели она обо всём догадалась? Но в её глазах ни страха, ни упрёка. Кажется, единственное, что девушка ожидала от него, это честности. И Хакуджи вдруг ощутил, что хочет рассказать ей правду, потому что так станет намного-намного легче. — Да. Однако своим следующим вопросом она его обескуражила. — Это из-за татуировок? Ты совершил какое-то преступление в прошлом? — и видимо Хакуджи слишком долго думал над ответом, потому что Коюки, так его и не дождавшись, добавила. — Можешь не говорить, какое. Но знай, что ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. — Почему? Ты меня не знаешь. Почему с самого начала так добра ко мне? — А что, должна быть зла? — пошутила девушка, а затем серьёзнее добавила. — Человек, который виновен в своих преступлениях или который не раскаивается в них, не станет добровольно избегать общества. Тебя, должно быть, обвинили за что-то очень страшное, раз ты отказался показываться на люди. А я не понаслышке знаю, каким может быть одиночество, вызванное неприятием общества. И хотя Коюки ошибалась во всём, Хакуджи не мог не спросить, откуда ей это может быть известно. — У моего жениха были татуировки преступника. Другие, правда. — Были? — Да. Его казнили, когда в деревне пропали несколько человек. Он был ни при чём, но люди смотрели только на его клеймо.

***

Сооружённый перед домом костёр с каждым новым треском выплёвывал снопы мелких искр, и они взвивались в ночное небо словно наперегонки. Красиво, если не смотреть на завёрнутое в простынь тело, облизываемое ярким огнём. Красиво, если не вдыхать совершенно жуткий запах сгорающей плоти, от которого было не спрятаться даже в подвале. Он проникал и туда. Но Хакуджи забыл, как дышать, вовсе не поэтому. И немигающие глаза щипало не от едкого дыма, который неспокойный ветер направлял то в одном, то в другом направлении. «Кровь — второй тип. Плод уничтожил носителя на седьмом месяце… Кровь — промежуточный тип между нулевым и первым. Мертворождённый плод на седьмом месяце… Кровь — четвёртый тип. Плод уничтожил носителя на шестом месяце… Кровь — промежуточный тип между третьим и четвёртым. Плод полностью выношен и сформирован. Отвергает материнское молоко, отвергает кровь и плоть. Не прошёл испытание солнцем. Уничтожен». Исписанные мелким почерком страницы, полные дат, таблиц и каких-то непонятных схем, шуршали под его пальцами одна за другой, пока Хакуджи не остановился на дате своего рождения. «Кровь — редкий тип. Плод полностью выношен и сформирован, питание кровью переносит хорошо. Носитель выжил. Испытание солнцем — не пройдено». А дальше — все его двадцать лет, уместившиеся на восьми листах перечнем из сухих заметок о достижениях и, что встречалось куда чаще, провалах. Последние несколько страниц оставались пустыми. И наверное этот дневник был лишь журналом. Краткой сводкой по экспериментам. Хакуджи не знал наверняка, но почти что не сомневался, что у отца имелся и другой дневник, куда он записывал уже более подробно все свои изыскания. Наткнувшись на эту рукопись и пролистав несколько страниц, не подозревая, какое жуткое содержание она таила, демон затем перерыл всю отцовскую библиотеку, куда забрёл в поисках чего-нибудь почитать. Отец приводил его сюда периодически и позволял выбрать один свиток или книгу, если он хорошо себя вёл. Хакуджи перерыл всё, но так ничего и не обнаружил. Если более подробные записи и существовали, то, скорее всего, отец забирал их с собой. Эксперимент. Вот кем он был. Случайный удачный результат эксперимента, который было очень непросто повторить, вот почему у отца, сколько бы он ни грозился, рука не поднималась его убить. Не потому, что он его любил, а потому, что Хакуджи стал первым ребёнком, который выжил от союза демона и человека. Слишком ценный экземпляр, чтобы избавляться от него в порыве эмоций. И вот кем была Нацу, чьи останки сейчас пожирало пламя. Просто очередной обладатель редкой крови, которого отец держал при себе на тот случай, если Хакуджи всё-таки не оправдает его ожиданий. — Какая жалость, — раздавшийся из чащи голос заставил вздрогнуть и оторваться от расплывшихся перед глазами строк. Хакуджи наконец вдохнул полной грудью, и среди разъедающего нос и горло смрада горелой плоти уловил запах, который теперь вместо благоговения, граничащего со страхом, вместо уважения и вместо привязанности вызывал только отвращение. Среди рдяных теней, пляшущих на стволах и кронах ближайших деревьев, горели ярко-жёлтые змеиные глаза. — Не дождалась совсем немного. — Ты бы её не обратил, — бесцветно произнёс Хакуджи, наблюдая за тем, как на залитую светом от костра поляну выходит высокая фигура. За полгода тёмно-розовые волосы отросли до плеч. Запыленная в дороге одежда со следами старой и свежей крови на рукавах. Кровавые подтёки в уголках губ и под ногтями левой руки. Правая — заведена за спину. Сердце Хакуджи пропустило удар. — И то правда, — не стал отрицать демон. — Но зато, я вижу, ты наконец-то добился хоть чего-то стоящего. Или туберкулёзный труп оказался настолько мерзким, что быстро привёл тебя в чувство? — Оставь Нацу в покое, — Хакуджи поднялся с земли и сделал шаг навстречу отцу. Дневник отлетел в сторону. Скрывать, что всё теперь знает, он не собирался, но и желание узнать ответы на тот ворох вопросов, что теснился в голове, у него отпало в ту же секунду, как пылающий огонь осветил следы недавней трапезы демона. — Чья это кровь? — Того врача, которого ты привёл в мой дом, — с удовольствием протянул мужчина, но за его улыбкой звенел лёд. — Знаешь, дорогой мой сын, я ожидал от тебя чего угодно — что ты сорвёшься, что сожрёшь эту недалёкую, что я оставил специально для тебя. Даже если бы ты сбежал, я бы не расстроился. Найти тебя потом было бы куда проще, чем разгребать теперь всё то, что ты тут устроил. Что это, — демон театрально взмахнул рукой в сторону костра, — скажи мне на милость? Что это? К его ногам покатилась седая голова, небрежно оторванная от тела. Хакуджи отшатнулся и во все глаза уставился на демона, чей гнев наконец-то начал пробиваться сквозь всё это фальшивое прискорбие. — Годами я взращивал в тебе силу, тащил на собственному горбу к тому, чтобы ты стал совершенным демоном. Бессмертие, разум и иммунитет к солнцу. А ты взял и за какие-то жалкие пять месяцев уничтожил результаты моего многолетнего труда! Каждое слово вгоняло в тело по свинцовому гвоздю, в ту же секунду плавящемуся и разливающемуся тяжестью по всему телу. Хакуджи не мог и слова вставить. — Спутавшись с людьми! Что такого тебе наплела Нацу, что ты преисполнился состраданием к её жалкой жизни? Что такого влила в уши тебе эта девчонка… как там её… Как там тебя, а? — а это он уже бросил куда-то себе за спину, но не сводя полыхающего яростью взгляда с парализованного демона напротив. — Выходи-выходи, полюбуйся вместе со мной на это ничтожество, которое предпочло… — Нет! — обрёл дар речи Хакуджи, срываясь с места. — Не слушай его и беги! — Нет, девочка моя, — парировав удар, демон оказался за спиной сына быстрее, чем тот успел моргнуть. Из пробитой грудины наземь шмякнулось ещё трепыхающееся сердце. — Выходи, пожалуйста. Иначе к утру от твоей деревни останется одно только название. С трудом оторвавшись от окровавленной руки, торчащей прямо из него, Хакуджи бешено уставился на мертвенно-бледную, растрёпанную Коюки, на дрожащих ногах выступающую к ним из тени деревьев. Лицо залито слезами. Ошарашенный, дикий взгляд отведён в сторону. Но она была цела, и Хакуджи был готов на всё, чтобы так оно и осталось. — Ты хочешь начать всё сначала? — он схватил руку отца за запястье, удерживая её в себе, демонстрируя, что даже без сердца в нём всё ещё достаточно выносливости. — После стольких неудач? Моя мать — не первая редкая кровь, которую ты использовал. Сколько ещё попыток тебе понадобится, чтобы получить нужное? Сколько… — он зарычал, стискивая рвущуюся назад конечность, — ещё времени пройдёт, прежде чем ты выдрессируешь его сопротивляться инстинктам? Демон за его спиной перестал дёргаться и замер, прислушиваясь. Хакуджи хотелось верить, что не только потому, что в звучавших словах была неприятная правда, но и потому, что ему действительно удалось — к его собственному удивлению — не дать отцу высвободиться. — Я преодолел голод. Полностью. Ты и правда хочешь начать всё заново сейчас? — В тебе — неискоренимая гниль, — свистящее шипение обдало горячей волной ему ухо. — Но ты всё ещё можешь оставить меня для экспериментов с солнцем. Чтобы потом… — говорить становилось всё сложнее и сложнее. В уши словно залили воды, а в голову запустили туман, но он не смел остановиться. — Когда получишь себе нового наследника, ты уже знал, что делать. Возьми меня и делай, что хочешь. Я не буду сопротивляться. В твоём полном распоряжении… Только отпусти её. В спину уткнулось острое колено, с силой надавило, а затем скользкое запястье вылетело из его немеющих пальцев. Пошатнувшись, Хакуджи едва удержался на ногах. — Преодолел полностью, говоришь… — между тем задумчиво протянул старший демон, обходя его и оставляя позади. — Давай проверим. Подтянув к себе оцепеневшую девушку за локоть, он дёрнул её за волосы, заставляя запрокинуть голову и очнуться от ступора. — Нет, подожди! — его собственный голос, полный отчаяния, прорезал ночной воздух вместе с криком Коюки, который в следующий же миг превратился в хрип, как только когти глубоко полоснули её по горлу. — Преодолел, говоришь?! — громкий хохот разорвал барабанные перепонки, когда бьющееся в конвульсиях тело швырнули прямо ему в руки, и горячая кровь из открытой раны окропила его лицо. Громкий хохот отбойным молотком крошил ему черепную коробку, когда он беспорядочно терзал, выламывал, в лихорадочном исступлении заглатывал целые куски, оставаясь слепым к боли, которую причиняли отцовские когти и зубы. Хохот всё ещё звучал далёким эхом где-то там — над светлеющими верхушками деревьев или только в его голове, — когда смеяться уже было некому. Собственное тело словно принадлежало кому-то другому, а он в нём оказался по чистой случайности. Внутри что-то медленно ворочалось, пухло, набухало, и в конечном итоге изверглось из него. Ещё раз и ещё. Спотыкаясь о разбросанные вокруг конечности, слабо шевелящиеся и постепенно регенерирующие, и то и дело сгибаясь в три погибели от выворачивающей наизнанку тошноты, почти вслепую демон, ведомый своим-чужим телом, миновал остывший нетронутый труп черноволосой девушки, миновал тонущий в белой золе костёр и вернулся туда, откуда всё началось. И начнётся снова, когда он в следующий раз откроет пожелтевшие глаза. В подвал.