Вчера

Наступила череда страшных, безумно одиноких, ненастных дней, при этом солнце светило как раньше, и ни тучи не набегало на весеннее яркое небо. Арамис чувствовал себя отчужденным и обкраденным, вместе с всепрощающей любовью Атоса от него будто отреклась его самость, и он везде чувствовал себя неуместно. Он пытался, как раньше, перепоручить свое плохое настроение заботам любовниц, но ласки и объятия, которыми те его одаривали, не могли заполнить пустоты, которыми зияла его грудь. Любовники любили его и лобызали его уста, но их поцелуи - нежные ли, страстные ли, грубые - не оставляли после себя ничего, кроме ещё большей тоски. Покидая чужие постели Арамис не испытывал счастья, как это бывало раньше - на смену счастью пришло разочарование и беспредельное чувство потери. И он решил отменять свидания - гусиное перо в его красивых пальцах скрипело по пергаменту, вырисовывая чернилами красивые черные линии, меняющие свою толщину, но никогда не теряющие изящество. И благодетели постепенно исчезали из его жизни, лишая его своих даров и своего внимания, приговаривая Арамиса к избранному им одиночеству. Но он не выбирал одиночество - его мысли были сосредоточены на том, чтобы вернуть Атоса, его объятия, любовь, его нежный голос, шепчущий ему комплименты, его поцелуи, его трогательные ласки... Но Атос больше не хотел его, и отнимал от него тотчас же взгляд, случись их глазам случайно встретиться. Он не говорил с ним и отворачивался от него, одергивал руку, если Арамис в своем отчаянии робко касался ее своими тонкими пальцами, и презрительно кривил губы, когда д'Артаньян и Портос задирали Арамиса по поводу его секретных встреч. На короткую минуту им случилось остаться вдвоем возле лестницы - д'Артаньян ушел за поручением к де Тревилю, Портос отвлекся на чьи-то речи, вступил в чужой разговор. - Я больше не хожу на свидания, - сказал тогда Арамис тихо, робко глядя на Атоса и дотрагиваясь до его руки, покоящейся на перилах. Атос не скинул его руку, но и не посмотрел в его сторону. - На долго ли, - ответил он, и поздравил себя с тем, как равнодушно это прозвучало. - Вам все равно? - дрогнул тогда голосок Арамиса, и тонкая его рука также вздрогнула, и пальцы задрожали мелкой дрожью. - Все равно, - глухо отозвался Атос и, наконец, взглянул на него - холодным равнодушным взглядом своих темных глаз. Арамис отшатнулся, сделал шаг назад и едва удержался за перила, когда его сапог не нашел под собой опоры. Разговоры и звуки потонули в шуме крови, бегущей по сосудам, оглушая его слух. Атос смотрел на него так, будто не испытал к нему больше ничего, кроме ненависти, и Арамиса охватил страх обреченной неизвестности. Все вдруг потеряло значение, и его мысли, и его планы, и его расчеты - все оказалось вдруг глупым и смехотворным... Громогласный смех разорвал напряженный взгляд между ними, и они обратили растерянные глаза на подошедшего к ним Портоса, только что закончившего какой-то смешной разговор. - Ну что, пора и поужинать, - заявил он, подхватывая обоих под руки и таща вниз по лестнице, - д'Артаньян нас догонит. Для друзей они оставались друзьями и ни Портос, ни д'Артаньян не заметили, как изменились их отношения. И оба они - и Атос, и Арамис, не сговариваясь, считали себя обязанными поддерживать эту легенду. Они разговаривали друг с другом, когда нужно, но Атос всегда говорил сухо и по делу, а когда общий разговор увлекал его и он, забывшись, обращал ласковую улыбку Арамису, и сердце того екало от позабытых уже ощущений, Атос тут же сдирал с лица благодушную маску и вновь смотрел на него холодно и почти с презрением. Гордость Арамиса была попрана, он сам почти возненавидел Атоса за это, но, в то же время, неутомимое желание вернуть его не давало ему отступиться и спокойно существовать. Движимый отчаянной надеждой склонить Атоса к прощению, а также – к чему скрывать – непривычно долгим отсутствием партнера, поздним вечером, когда небо уже почернело, он подошел к дверям дома на улице Феру и постучал - ключ по-прежнему лежал в его кармане, но он не чувствовал себя больше вправе воспользоваться им. Гримо открыл дверь, но не пустил на порог, грубо глядя на него сверху вниз и освещая светом канделябра. - Вам нельзя, - коротко, как всегда, сказал слуга, и взгляд его был такой же холодный, что и у его хозяина. Арамис поднял на него свои несчастные глаза, в которых отражался влажным блеском свет свечей: - Скажи ему, что я пришел извиниться, - тихо попросил он, слабо сжимая пальцы в кулаки. Гримо не изменился в лице и не ответил, но закрыл дверь, не выказывая никакого намерения выполнять его просьбу. Что мог приказать ему Атос? Гнать его, если Арамис придет на порог? Мог ли Атос быть настолько жесток, чтобы натравливать на него своего слугу? В полной темноте он простоял несколько долгих минут, напряженно вслушиваясь – Гримо не спешил, а Арамис начинал терять надежду. Он собирался снова постучать и уже не просить, но потребовать – но тут дверь отворилась, и на пороге снова показался Гримо. Он посмотрел на его полные ожиданием голубые глаза, на дрогнувшую неуверенную улыбку, и сказал после этого: - Вам нельзя, - и затем, с полным равнодушием на лице, преданный хозяину и его приказам, он закрыл дверь, оставляя Арамиса на залитой темнотой улице - разбитым, опустошенным и преданным. Унижение оглушило все его чувства, и он долго стоял, не двигаясь с места, ничего не различая перед собой, ни о чем не думая, ничего не чувствуя. Сколько времени прошло, пока оцепенение удерживало его, сказать бы он не смог. Наконец подул ветер с соседней улицы и, словно подхваченный им, он пошел вперед, не разбирая дороги. Он шел около получаса, пока его ноги, движимые провидением, не привели его к порогу огромного красивого особняка. Арамис знал этот дом, но никогда в нем не бывал. Он постучал в дверь и представился слуге – тот вежливо поклонился и пошел доложить о его приходе графу, оставив дожидаться в прихожей. С безразличием оглядывал Арамис шикарную обстановку дома, прошел чуть вперед, чтобы заглянуть в залу – там он приметил огромный черный рояль посреди прекрасного белого помещения. Подле пюпитр и скрипку на столике. Должно быть, графиня и дочки-отрочицы проводили здесь долгие часы, предаваясь искусству музыки… Но вот послышались шаги – то спешно спускался хозяин. При виде Арамиса щеки на его благородном лице покраснели, в глазах появился огонек. Он был смущен, напуган, и все же приятно взволнован. - Какой неожиданный визит, мой милый, - сказал он, приобнимая его за спину и, под любопытным взглядом слуги, ведя в свой кабинет на первом этаже, окна которого были закрыты и занавешаны от солнца, губительно обращавшегося с дорогой древесиной стола. Едва дверь закрылась, граф взял Арамиса за руку: - Зачем вы пришли, моя куколка? – спросил он жарким шепотом, прижимая его к себе и вдыхая запах его светлых волос. - Я не мог больше без вас, - машинально солгал Арамис и, движимый инстинктом, положил свои ладони на его мужественную грудь под дорогим парчовым халатом, широко расставляя свои красивые тонкие пальцы. - Вы написали, что больше не сможете принимать меня, - сказал граф, отнимая одну из рук и с чувством целуя тыльную сторону изящной кисти. И тогда Арамис искусно проговорил дрогнувшим голосом: - Но разве вы больше не любите меня? – и посмотрел на него своими прекрасными глазами, исполненными искренней грустью. На это мужчина отреагировал томным вздохом, а затем – поцелуем, сперва мягким, а затем ставшим требовательным и порочным. Спустя несколько минут, он уже брал Арамиса сзади – тот стоял, упираясь руками в дорогой стол и покорно принимал его страсть. Он не снимал кюлоты, лишь приспустил их до колен, в точности также он поступил и с нательными штанами. Граф плотно прижимался к нему, толкался в него размеренными глубокими толчками и целовал, прикусывал его солоноватую шею, силясь сдержать собственные стоны. Руки Арамиса все грозились соскользнуть, и большую часть времени он был сосредоточен на том, чтобы этого не произошло. Когда его любовник кончил, Арамис был ещё только на полпути, но он не попросил его продолжать или помочь ему рукой. Вместо этого он отстранился от него, стараясь больше не прикасаться, и попросил разрешения посетить его уборную. Там он с омерзением очистил себя от его семени, ополоснул лицо холодной водой из таза и поспешил уйти, надеясь, что достигнет двери незамеченным. Но граф, будто почувствовав это, перехватил его у дверей. - Вы поедете на моей карете, чтобы с вами ничего не произошло по дороге, - сказал он, - и не спорьте, мой милый мальчик. Арамис был обессилен и правда не стал возражать, дескать, он мушкетер, и что может постоять за себя. Он вежливо благодарит своего любовника, после взаимных нежных пожатий рук, садится в карету, и слуга довозит его до дома 25 на улице Вожирар. Когда Арамис приходит, наконец, домой, его память все ещё исполнена презрением и ненавистью, что он видел в направленном на него взгляде Атоса и сценой унижения, когда на просьбу выслушать перед его лицом захлопнули дверь. Теперь же, после своего визита к любовнику, к тоскливому удушающему чувству отверженности примешалось ощущение грязи и собственной мерзости. Он проходит в спальню, не раздеваясь, ложится животом на кровать, закрывает руками глаза и, пожалуй, впервые в своей взрослой жизни, даёт волю слезам.