Вчера

Потянулись длинные скучные дни вынужденной верности. Арамис любил женщин, и ему нравилось нравиться мужчинам, отвечать улыбками на вожделенные взгляды, поощрять внимание своим расположением, но теперь, трогая растерянной рукой фиолетовый сапфир на своем пальце, вместо всего этого он безвольно опускал глаза, окуная своих поклонников в холодное равнодушие. Атос же был доволен им, стал ещё более нежным и ласковым, то и дело целовал руки, шею, губы - уже не только дома, где они были отгорожены от мира четырьмя стенами, но и на службе - все находил возможность отвести его в сторону, поощрить лаской за его преданность, часто рискуя обнаружить их двоих перед сослуживцами. Он стал много смелее, много увереннее и ещё большим собственником, чем прежде - он платил за Арамиса, решал за Арамиса, говорил за Арамиса. Всю его жизнь он теперь старался заполнить собой - бархатный битком набитый монетами омоньер, который он приносил раз в неделю и приторно скромно под взглядом уязвленного самолюбия в голубых глазах опускал на маленький столик в комнате Арамиса, был его платой за отъём собственного мнения, побуждений и желаний. Уже более Атос не спрашивал разрешения, чтобы войти в его дом, в комнату и возлечь с ним, не спрашивал позволения дотронуться до него, раздеть его, поцеловать, даже порою в постели не просил, но практически повелевал своим любовником. Письма, которые слуги герцогини и графа приносили к нему в дом Арамис прочитывал, отвечал незамедлительными записками на растерянные и удивлённые строчки, и прятал как нечто неподобающее между книгами, чтобы Атос, не дай бог, не увидел их и не устроил сцену ревности - с упреками, хватанием за руки и очередными признаниями в любви. Сцена также могла сопровождаться слезами от избытка чувств - в том случае, если Атос прежде этого перебрал с вином, которое теперь позволял себе даже больше прежного. После сцены ревности чаще всего шло незамедлительное примирение - благо кровать всегда была рядом, а застёжки на одежде расстегивались очень быстро. Понимая ненормальность происходящего, Арамис чувствовал себя загнанным в ловушку своими прежними чувствами к Атосу и невыносимым ощущением несвободы, в которой его держал нынешний владелец земель Бражелон. Эти два состояния - стойкой влюбленности и ощущение принужденности соединялись воедино и привязывали его к Атосу, не давая разорвать их связь, к которой Арамис изначально относился легкомысленно и как к одной из своих лёгких побед. Теперь она поработила его, напрочь лишая индивидуальности. Пребывая в редкие часы в одиночестве, которыми теперь Арамис не тяготился, но даже наслаждался, его взгляд часто обращался к полкам с запыленными книгами. Тогда он подходил к ним, выбирал толстый фолиант и прочитывал несколько строчек, затем задумчиво улыбался, закрывал и откладывал книгу в сторону, но не ставил ее обратно, поскольку знал, что скоро вновь к ней вернется. Минуты, которые он проводил за чтением, постепенно перерастали в часы, а книги - одна за другой теряли налет пыли на корешке и на страницах, и уже вскоре каждая из них была открыта и перечитана. Погружаясь в знакомые строчки, Арамис испытывал то умиротворение и, как ни странно, ощущение утраченной свободы, по которым, не зная сам, он невыносимо соскучился. В его душе робко загорелся смутный огонек надежды.