Глава 1. О непогоде
29 января 2026 г., 21:40
Примечания:
«Андрий» - не ошибка, а прозвище.
Важное упоминание: правление Морока происходило за 200 лет до описываемых в м/с событий
С пятилетнего возраста я только и делаю, что коллекционирую потери.
Август Кури
15 ноября 1791. Российская Империя. Ледяной дождь ни на минуту не прекращался уже несколько часов и улицы небольшой деревеньки в глубине Российской Империи после такой непогоды превратились в абсолютно непроходимые болота из слякоти. Темнота, холод и какое-то дурное предзнаменование скорых жутких событий заставили жителей деревни прятаться по домам. Сельчане, боясь даже выглянуть в окно, жались друг к другу чтобы согреться. Редкие огни, которые кто-то всё-таки решился зажечь на кромке, были бесполезны в этой непроглядной тьме улиц. Никто из местных жителей не знал, что небольшой домик на окраине посёлка принял пересекающих их удел господ. Уж тем более и помыслить не могли, насколько скорые события, стараниями деятелей, способны изменить весь привычный уклад. — Никак не нарадуюсь, покажи его скорей. — Владимир, спеши принять мои поздравления! Мальчик родился очень крепким, уж точно будет здоровеньким. — Это… Это мальчик? — женщина, что до этого тянула руки к ребёнку, неподвижно замерла, словно услышала что-то страшное. — Конечно, Юстина. Ваш второй сын и мой племянник, — мужчина, суетливо продолжавший носиться с пелёнками и водой, тепло ей улыбнулся. Но княжна и вовсе не видела ничего поодаль себя. Когда она заметила странный блеск в глазах мужа, то сглотнула тугой ком, вставший поперёк горла. Руки её мелко затряслись. Она часто задышала; всеми силами, что у неё ещё были, пыталась остановить бьющееся, словно бешеное, сердце. Когда Владимир взял на руки её новорождённого сына, приподняв его над своей головой и чуть ли не свернув младенцу шею от резкого поворота, паника отступила. На её место пришло разочарование и боль от скрученного в тиски сердца. И страх. Кромешный ужас за юное дитя. Её князь, помня всё толкование пророчества, ликовал. Торжество его взгляда и движений выдавало, что он поступился всеми убеждениями. Амбиции возобладали над рассудком. Всё, на что она надеялась — тщетно. Вероятно, никому из них уже не помочь. Словно в подтверждение этому, только утихнув после первого рокота, детский плач, больше похожий на вопль, повторился и больше не прекращался. Ребёнок, что был поднесён к самому потолку сотрясался в рыданиях, будто уже сам знал, что ждёт его впереди. Мужчина, державший новорождённого на руках пропустил все слова, сказанные женой и своим зятем. Все его внимание было приковано к маленькому личику с блестящими и чистыми голубыми глазами. — Перед вами будущий Великий князь и правитель Российской Империи — Владислав. А дождь всё продолжался.***
Май, 1805. Санкт-Петербург. Живописная и маленькая часть кладбища недалеко от Невского проспекта выглядела донельзя умиротворённо. В пролеске неподалёку жужжали пчёлы, а возле небольшого пруда на входе кружили причудливые стрекозы. Дневное марево скрывалось за горизонтом — постепенно солнце клонилось к закату. Владислав Владимирович — младший наследник княжеского рода Гесперских, внимательно следил за движением светила — хоть что-то помогало отвлечься от тяжёлых мыслей. Этому ребёнку с самого рождения было предначертано огромное и очень важное будущее. Всё, о чем он едва ли мог пожелать — уже находилось у его ног. Оттого ли горестнее задаваться вопросом — почему теперь у него не было матери? Юстина будто ещё вчера отвозила его вместе со старшим братом в город, к Зимнему Дворцу или на прогулку близ Невы. Теперь же она лежала под тяжелейшей гранитной плитой вдалеке от их дома. Потеря княгини стала невероятно тяжелой утратой для каждого, кто жил в этом поместье. В один из дней она просто вернулась из своей очередной поездки к благотворительному дому — меценатство прочно вошло в её график за последние несколько лет — как к вечеру матушка почувствовала недомогание и заболела. Сильная лихорадка, лучшие лекари, но всё произошло быстро и внезапно. Три дня. Всего три дня понадобилось, чтобы сломить эту сильную женщину. Потеря любящей матери опустошила Влада; неожиданно его посетила странная мысль: стало понятно, что жизнь — счастливая обычная жизнь не может продолжаться вечно, однажды всё сильно изменится. И почему её нет рядом? Сколько мальчик себя помнил — она никогда не покидала его. Даже находясь в разлуке, он всегда ощущал поблизости её присутствие. Не это ли — истинные семейные узы? Так… покинула ли она его сейчас? Юному князю отчаянно хочется верить, что нет. Его первое детское воспоминание о ней — это ассоциация с Солнцем. Тогда ему кажется было около двух-трёх лет, а мама что-то объясняла ему, пытаясь вразумить маленького непослушного ребёнка. Безрезультатно. Он совсем не помнил, что тогда натворил, ведь в тот момент Юстина будто бы светилась изнутри — столь же ярко, как и главная звезда на небе. Вот оно, истинное Солнце. Не это фамильярное и льстивое обращение отца «солнышко». Нет: в этом простом сравнении вся она — тёплая и светлая, что греет самозабвенно и знает, что рано или поздно силы её покинут, но всё равно не упускает момента поделиться столь ценным теплом, отрекаясь в пользу нуждающегося. Ободряет и дарит надежду. Только где она теперь? Перегорела. А вместе с ней сгорело и его практически беззаботное и порой по-настоящему счастливое детство. Теперь безвозвратно. Оглядываясь на отдалённую толпу собравшихся, он поймал себя на мысли, что рад оказаться в уединении. «Нечего о ней бездумно волноваться», — так вчера сказал отец, попутно разбираясь с организацией похорон. Десяток слуг покорно приняли наказ и окружили сыновей, утаскивая их от родителя. Все упустили, как в уголках глаз сурового князя всё равно собралось несколько предательских слезинок. Время размывает болевые границы. Да, пускай***
Июнь, 1807. Эгейское море, корабль-арьергард Императорской эскадры. Я никогда не видел моря, Не слышал, как шумит прибой, Не ощущал ни разу горечь, Соленый вкус воды морской. В этом году лето выдалось ужасно жарким. Сухое, со шквалистыми порывистыми ветрами — оно убивало живность, иссушало посевы, отравляло недугом десятки людей. Даже, казалось бы, молодым и крепким почему-то было тяжело. Такая погода прочно держалась на территории всей средней полосы Российской Империи, что уж говорить о полуострове Афон в прибрежьях Эгейского моря. Все ждали прихода осени, но она даже не думала заглядывать в этот, Богом забытый для российской армии, край. Первые крупные капли редко стучали по крышам усадеб у берега, откуда они отплывали. Те моментально испарялись, шипя на прощание, словно озлобленные змеи. Влад тихо, но искусно выругался. Мне острова лишь только снились, В детских мечтаниях моих, И я не видел, как искрились Солнца лучи в водах морских; Печаль продлилась недолго: вскоре на горизонте появились первые тёмные тучи. Капли начали падать чуть чаще и Влад поднялся на палубу, чтобы не упустить из виду вражеский корабль. Над морем образовался странный смог, сквозь который проглядывали яркие солнечные лучи. Кажется, быть буре. Вероятно дождь, будто слыша произнесённые сотни чужих слов, принял их как сигнал к действию и выплеснулся из туч со всей своей мощью. Влад внимательно вгляделся в даль и увидел красноватый, выжженный солнцем пейзаж. Как морской ветер гонит волны, Как волны бьются о корму И как красивы в море штормы, — Я вряд ли это все пойму. Спустя пару секунд не было ничего, кроме сильного раската грома. Стёкла в продолговатых окнах клипера мелко задребезжали, заставляя на секунду затаить дыхание. Двое пожилых мужчин, копошившиеся с запасом орудий, поворчав, невольно отвлеклись от своего занятия, устремляя затянутые белесой и старческой пеленой глаза в небо. Юноша, что был наблюдателем их возни напряг слух, когда один из мужчин все же решился заговорить после устрашающего шума, что шёл будто бы одновременно и с неба, и из-под воды. Влад тихо пробубнил себе под нос: — И что это? — Волшебство! — послышался ответ из-за спины. Андрей потрепал его по отросшим чёрным волосам. Перепуганный парень быстро скинул руку брата, поспешно отворачиваясь. На губах застыла лёгкая улыбка. Покачав головой, младший ответил: — Ну ты и дурень, Андрий. — Учись, пока не поздно, Владик. Уж я тебе говорю — и не такие чудачества наблюдал. Стоявший в стороне от племянников мужчина улыбнулся, уже ожидая, что сейчас последует очередной спор. Их разговоры всегда заканчивались одним и тем же, но это странно не мешало ребятам именовать друг друга настоящими братьями и носить гордое звание лучших друзей. Михаил запоздало дёрнулся, когда рядом приглушённо запел какой-то юнга. Тот по-странному рассказывал о наступлении конца, радуясь очередному раскату грома, и кажется всем кто это слышал стало совсем не по себе. Отчего-то никто не был в силах его остановить. Михаил огляделся, замечая, как стремительно набегали тучи, как темнел вечно алый горизонт. И как спереди стал чётко виден вражеский корабль османов. По палубе разнёсся неясный треск, больше похожий на очередной раскат грома. Но молний, что до этого били ярким заревом — не последовало. Вместо этого по поверхности воды прошлась ощутимая рябь, будто морская гладь становилась подступью для чего-то. Дальше были возгласы адъютантов и встревоженные взгляды совсем ещё мальчишек. Для Влада время в то мгновение совсем не остановилось, наоборот — оно с невероятной силой ускорилось, разрывая чудесный момент примирения братьев после словесной перепалки. Замершее тело с остекленелым взглядом, падающее за борт — казалось таким нереальным, таким искусственным и фальшивым, что хотелось закричать, лишь бы развеять эту иллюзию. Но Влад даже звука издать не успел, как Андрей полностью исчез из вида. С того самого места, где пятью секундами ранее стоял он сам — его младший брат. Слёзы, полившиеся горячими потоком, обжигали щёки. Внутри всё скручивалось, сжималось. Разрывалось на части от осознания того, что братец — отныне вечный пленник бездны, а душа Андрия — теперь всегда будет скитаться по дну греческого моря. Но мама ведь… Мама рядом с Невой! Слава и все близкие люди двоих Гесперских там, поблизости! Когда-то Влад ведь любил их всех? А после — отчаянно любил последнее, что только осталось! Где же теперь его Андрий? Влад не знал, что ранило его сильнее — первый или второй вопрос, заданный неизвестно к кому и обращённый непонятно куда. Не хотелось знать. Ему просто больно, ему просто плохо, ему просто хочется умереть. Здесь же: он упал бы следом за старшим братом, превратившись в отвратительное кровавое пятно на камнях внизу. В жизни бывает и больше горя, Что за причина — мне унывать?.. Но я еще не видел моря, О нем я буду тосковать. — Что случилось? — грохот от шагов Михаила Юрьевича — его крёстного, почти не был слышен. В ушах звенело так, словно Влад попал под колокол. Искра билась настолько неистово, что боль от этого стала ужасающей. — Он… Он просто упал. Он оттолкнул меня от края и упал. Я… я… — юноша почувствовал, как его аккуратно приобняли за плечо и медленно начали уводить к матче. А он только с ужасом смотрел на синий корпус корабля. — Ваше высокопревосходительство! — позвал дядю адъютант и юный князь, выдернутый из оков трагичных мыслей, попытался прийти в себя и поднять взгляд на морскую гладь. Шума битвы он словно не слышал, взгляд медленно фокусировался на алом тумане. Боль сковала рёбра, зажала сердце, а во рту тягуче растёкся привкус свинца и крови. В воздухе пахло гарью, а вода вскипала от горящих ядер и разорванных тел. Прежде это мешало ему дышать полной грудью и сохранять холодный рассудок. Но это было прежде. Сейчас же пора было брать себя в руки. Так бы сделал и Андрий. Он стремглав побежал к трюму, доставая боеприпасы и снаряды, передавая их наверх. Как из-под воды он слышал донесения: погибли ещё люди, ранен контр-адмирал, остатки турецкого авангарда рубят якоря и отходят к полуострову. Но сил встать и сделать хоть что-то не было — как и видеть кроваво-красное море. Море, которое теперь каждый день будет видеться ему во снах. Море. И брат. И мама с ним, рядом. Он так и продолжал бы стоять здесь, отрезанный от реальности, не способный адекватно мыслить и нести какой-либо ответственности. Но сражение никто не отменял и Влад поднялся обратно на палубу, ища места, куда ему можно было пристроиться. Горькую правду нужно было принять: с Андреем погиб и его младший брат — он во всех смыслах остался один. С грохотом пролетевшего в полуметре от него ядра потемнело в глазах, и упав на колени, стараясь держаться одной рукой за палубу, парень начал тяжело дышать — ядовитый, испорченный сажей кислород не доходил до лёгких. Он чувствовал, как бешено стучало сердце, как пульсировала кровь по венам, рискуя убить его одним ударом. По лбу текли капли пота и он вот-вот упал бы в обморок. Пол задрожал и раздался оглушительный взрыв. Влад почувствовал, как тупая боль разлилась по затылку, когда он отлетел к брашпилю. Что-то тяжёлое полетело сверху, насильно придавливая его к месту. Раздались крики, которые сразу же потонули в колючей тишине. Он попытался подняться на ноги или хотя бы привстать, но сознание рывком ускользнуло от него. Светлая дымка мягко заволакивала разум. Последним, что он услышал перед тем как отключиться, был страшный отчаянный рёв бомбовых пушек. Первое сражение в его жизни закончилось победой, но какой ценой?***
Ноябрь 1812, окраина деревни Студёнки. Кажется, до сих пор его жизнь складываться хуже и не могла. А потом армия Наполеона вторглась на его родину — Российскую империю. Началась Отечественная Война, охватившая каждого: от мала до велика. Влад многое слышал про Бородинскую битву. Влад плакал — тоже много. После последнего сражения он неотрывно смотрел на простирающийся горизонт: там, в замёрзшей гладе Березины отражался яркий серебряный свет множества звёзд. Чернеющее небо плотным куполом накрыло всё в округе. Деревья, стоявшие в отдалении, обступали и закрывали разбитый их отрядом лагерь от чужих глаз. В центре поляны горело несколько костров, каждый из которых изредка потрескивал, реагируя на подброшенный хворост или другие сухие дощечки. Здесь была жизнь. Жизнь рядом с мёртвой деревней и перелеском. Со всех сторон его обступили люди: кто лёжа, кто сидя на брёвнах или на земле. В общей сложности рядом с ним расположилось около тридцати соотечественников. Влад, как казалось, искренне радовался тому, что просто имел возможность находиться среди людей. Живых. Сейчас он не видел мучений и смертей, не слышал звучный крик и гул снарядов. Здесь не было ни крови, ни войны. Он просто мог упасть посередине разбитого лагеря на колени, взяться за свою голову и начать рыдать. Сокрушаться в приступе подкатившей истерики от радости, что спустя пять лет, наполненных для него едва ли прерывающимися сражениями и битвами, он вырвался из этих угнетений и этого ужаса, что наконец увидел не измученных и еле здравствующих людей, а смеющихся, как и раньше. Пять лет службы — и он офицер-адъютант. На мгновение даже показалось, что всё в его жизни наладилось, разве что рука была перемотана старыми и грязными бинтами, пропитавшимися кровью и потом. Едва ли повязка могла скрыть всех увечий — где-то показывались рваные раны, словно дикие звери откусывали от него куски плоти. Пальцы были переломаны, и где-то кожа уже начала погибать от промозглого холода. Если он не обратится в санитарный пункт, может развиться гангрена. Но он также неотрывно, как и часом ранее, продолжал смотреть на горизонт. Не обращая внимания на холод, греясь об участие людей вокруг. Они не отставали, зябко кутаясь в тёплые шинели, ёжась не столько от холода ночи, сколько от налетавших порывов ветра, всё равно были очень оживлены и веселы. Почти все. Юный князь тоже весел — старается улыбаться и ничем не показывать, как ему отвратительно страшно, как ему нечем дышать от вечно подступающего к самому горлу ужаса. Закрывать глаза было не больно. Впрочем, как и думать о смерти. Редкий солдат, находясь с юношеского возраста в постоянной гуще сражений, доживал до старости. Умереть в бою — не самый худший исход… Смотреть как умирают вокруг — вот, что по-настоящему страшно. Он вздрогнул, когда понемногу начал покрапывать мелкий дождик. Пачка с его пайком так и осталась нетронутой. Несмотря на несколько дней голодовки, Владу кусок в горло не лез, поэтому он спешно протянул её соседу. Мальчишке, лет пятнадцати на вид, она точно не будет лишней. И что только он тут забыл? Чью спину прикрывал — отца или брата? Сколько же людей полегло в этой битве. В этой войне. Пройдя сложный путь к победе, он не смог избежать своего страха быть одиноким. Рядом с ним постоянно были товарищи — они рука об руку бились с препятствиями на своём пути, ощущая весь ужас жестокого мира и желая остаться в живых. Однако всему приходит конец. Вот он и остался совершенно один. Конечно в родном Петербурге его ждали знакомые, дальние родственники… отец. Но что-то в их отношении отталкивало его. Владимир отчаянно навязывал ему дружбу с отпрысками благородных семей, ничуть не стыдясь неискренности в своих откровенных связях с прочими. Не терпя фальши, молодой князь Геспер так и остался одинок. Из тех, с кем он мог поговорить, оставались только старый конюх Гаврила, да крёстный с двумя детьми — почти его одногодками. Сидя на скамье, он смотрел себе под ноги — лишь бы не вспоминать снова поле боя и ряды тел, аккуратно сложенных друг к другу. Невероятно сложно было не смотреть в глаза тем, кто хотел поговорить с ним. — Эй! Адъютант Геспер, поди-ка сюда. Вот и всё. Попался. Влада не спасают ни сумерки, ни звание, ни Господь Бог. — Чем-то обязан? — Кто это там вдали сидит? Товарищи — иль нет? Князь проследил за взглядом солдата — на самом краю места, где они разбили небольшой привал, жались друг к другу пленённые остатки бывшей французской армии. — Французы. Их оставили тут. Он постарался сказать это отвлеченно и спокойно, но голос предательских осип. Вот он — самый заметный след прошедшей войны. В нём уже не было того юношеского задора, какой можно бы было заметить в других голосах таких же парней, не было легкомыслия и любопытства. Была лишь скорбь. В этом охрипшем голосе отражалось всё: голод, смерти других, раны и шрамы на душе. Теперь он навряд ли когда-нибудь засмеётся так же искренне, как и раньше. Просто не сможет забыть всего этого. Горе. Муки. Боль. Всё, что когда-либо потрясло его сознание. Эти шрамы на душе будет сложно залечить, и они всегда будут откликаться в дальнейшей жизни, даже если закончатся эти страшные времена. Он познал весь ужас этого времени слишком рано. Даже если ему сейчас двадцать, то по голосу можно понять — он очень рано повзрослел. Увидел в детстве и юношестве то, чего многие страшатся увидеть в зрелые годы. — Извини, приятель. Ты бы отдохнул, что ли, — напарник слишком расторопно похлопал его по плену и отошёл, бросая осторожный взгляд на прощание. Конечно он понимал, что его состояние совершенно не вписывалось в рамки «нормального», но это не означало, что на него нужно смотреть как на глубоко больного человека. Влад ведь, в конце концов, не умирал прямо сейчас. Снова об одном. Каждая мысль неумолимо сводилась к этому и Влад сомневался, что от подобного было лекарство. И впрямь, как назло, в памяти всплыли бескрайние просторы заснеженного поля. Позади реки растирались нагорья Веселовского — немалая часть необъятной Восточно-европейской равнины. Ныне эта территория представляла собой истинный лик прошедших здесь сражений. Место боя. Самое пугающее и ужасающее место. Земля там была изрезана и разрыта, изуродована от снарядов и взрывов, её ошмётки вместе со снегом валялись по всей округе. И там же тысячи телег и карет. Тела погибших были везде: в тех же повозках, втоптанные в землю, утопленные и виднеющиеся из-под кромки льда, лежавшие в кучах друг на друге или валяющиеся по одному. На лицах, которые ещё можно было разглядеть, застыл страх и ужас предсмертной агонии. Большинство же было до неузнаваемости изувечено, раны покрывали все открытые участки тела, конечности были переломаны или вывернуты — растоптаны лошадьми. Все те, за кем смерть уже шла прямиком по пятам и поражала различным образом. От одного только вида этой развернувшейся картины приходилось сдерживать рвотные позывы. Запах разлагающейся плоти, запекшейся и пролитой крови впивался во всё окружающее: в землю, растения, воздух, выживших. Не оставалось ничего иного, как просто свыкнуться с ним. Вот она — настоящая война. Настоящее место боя. Вот какие жертвы несёт человечество уже девять лет. По самому умеренному исчислению, потери на Березине уже насчитывали до десяти тысяч человек… Разве можно это терпеть? Разве можно смотреть в помутневшие глаза убитых и не сожалеть? Разве можно без дрожи укладывать их в иссушенную землю, надеясь на их дальнейший покой? Можно ли молча стоять и смотреть на это? Можно ли дальше просто жить? Влад знал ответ не понаслышке. Побывав в подобном месте хоть раз, привычный уклад менялся до неузнаваемости. А будучи участником этих битв и не имея возможности даже достойно похоронить близкого напарника между сражениями — жизнь, казалось бы, сохранённая жизнь утекала сквозь пальцы, ускоряя ход времени, но совершенно не сглаживая все душевные раны. Воспоминания буйным потоком нахлынули на него, и о себе дали знать раны на теле. Он хрипло закашлял, отхаркивая немного крови. Чтобы приглушить этот режущий звук, который мог начать раздражать всех находящихся рядом, он прикрыл рот рукой. Краем глаза Влад заметил приближающуюся тень, силуэт которой расплывался перед глазами. Кашель раздирал глотку всё больше и больше, не давая дышать. Он слегка отстранил руку, чтобы посмотреть на свежую кровь из его глотки и лёгких. Неужели пришел и его час? — Помощь? Моя дать помощь. Страшная тень оказалась юношей. Влад слегка удивился, поняв по мундиру, что тот был из армии противника. Подошедший, указывая на себя, повторял: «Анри». Анри-Анри-Анри. Князь внимательно осмотрел пленника. Он был порядком выше его ростом, сложен и крепок. Правое плечо было кое-как перевязано и рука кровила, пачкая уже потрепавшийся от времени китель. При слабом свете горящего костра, Влад разглядел зеленую радужку и что-то отдалённое, но такое знакомое пронеслось в его сознании. Адъютант Геспер почувствовал, как по щекам начали катиться слёзы. «Анри» — так похоже на звучное «Андрей». — Моя дать помощь, не бояться. Француз. Кто давал ему, Владу, судить о человеке по одному лишь роду? Гесперский моргнул, в попытках снять пелену с глаз. Не решаясь ответить, он просто кивнул. Потоптавшись немного, Анри собрался отходить, как Влад протянул руку первым, стараясь приободрить напуганного парня. — Спасибо. Ты действительно очень мне помог, — добавил, улыбнувшись краем трясущейся губы. Небо ещё чернело, снег продолжал неспешно покрывать равнину, голые ветви деревьев качались на ветру. А в ночной тиши два голоса осторожно переговаривались: один на ломанном русском, второй — до ужаса отвратительно коверкал французский, горизонт освещали серебряные звёзды, а Березина тихо плескалась под тонким льдом, отражавшим бледный и далекий свет. Совсем недавно Владу исполнился двадцать один год. И впервые за последние пять лет ему показалось, что он совсем не одинок.***
Август, 1816. Поместье княжеского рода Гесперских. Стоял знойный август и природа спешила наполнять всё вокруг тысячами разных запахов благоухающих цветов. Вспоминая себя мальчишкой, Влад недоумевал отчего ему так полюбились растения: он даже собирался уйти с головой во всю такую культуру, поклоняясь разной зелени и цветам, в целом — природе и тому спокойствию, которое она дарила. Понять ребенка было легко, но принять и потворствовать возможности не представлялось. Парк при поместье в те времена был очень ухожен и красив: от дома его отделяли вековые деревья, которые образовывали прекрасную аллею на въезде к главному входу, цветники с самыми изысканными цветами наполняли воздух невероятными ароматами. Садовники тщательно следили за газонами, а в летний сезон и сам Влад сбегал туда, практически всё свободное время оставляя за пределами комнат: прогулки на лошадях, уход за цветами, холодный чай, который приносила мама, а затем салки где-то под деревьями вместе со старшим братом. Часто компанию молодым князьям составлял Слава. Они ребячились, часто болтали о будущем. Потом Влад спокойно шёл в сторону дома — занятия с гувернёром никто не отменял, а после обеда он снова резвился под сенью деревьев. Рядом были все те, кем он дорожил. Каждый из них старался помочь юному князю двигаться навстречу безмятежному и светлому будущему. Как же давно это было. Детство закончилось и веселое времяпрепровождение быстро сменилось на учёбу в гимназии, а в последствии — и на военную службу. Отстреливаясь, в надежде хоть как-то спастись, Влад совершенно не беспокоился о помятой траве, по которой полз, о поломанных ветках деревьях, сквозь которые он со своим отрядом запускал огненные залпы из оружий и о белоснежных цветах, чьи корни впитывали кровь врага, грязно окрашивая бутоны. Во время боя, Гесперский как-то напрочь забывал об обещаниях и клятвах, данных старому дубу рядом с семейным домом. По возвращению с военной службы, Влад сразу заметил существенные изменения в родовом поместье. И дело было совсем не в обстановке или паре-другой новых картин при входе. Через месяц после своего приезда, он отправился на прошение ко дворцу Императора — наконец, решился присоединиться к походу до Франции. Теперь позади битва под Лейпцигом, штурм Парижа и короткая встреча с Анри в Вене. Как тому удалось перебраться с Родины и не попасть под рекрут — Влад не знал. Хорошо, что его друг был жив — и на том спасибо. Вероятно, именно тогда Влад просто понял, что в его отношениях с семьёй — заслуга отца — наступил предел, и он больше не мог находиться дома. Начались разговоры о выгодной помолвке. Владимир хотел, чтобы он начал встречаться с девушками и посещал все светские мероприятия и приёмы, кои так любил проводить сам князь. Так или иначе, все дети титулованных дворян вступали в эту «взрослую, полную распутств жизнь», но только его сыну это претило. Влад не хотел как-то сквернословить за спиной отца, поэтому высказал ему всё прямо в лицо. Попутно собирая вещи, молодой князь прижимал к лицу платок — любящий отец прицелился слабо: желая попасть в нос, он ударил сына в скулу. Перстень с фамильным гербом немного отпечатал на щеке витиеватую «Г». Был немного задет краешек верхней губы, но ничего. Главным на тот момент оставалось то, что Влад уходит отсюда. На самом деле, из взаимоотношения с родителем всегда были какими-то натянутыми и едва ли выглядели даже дружественными. С раннего детства, Влад ловил осторожные и внимательные взгляды отца, искренне не понимая природы их появления. Становясь старше, он стал замечать их различия в отношении многих вещей. Будучи ребёнком непреклонным и своенравным, он постоянно получал за это. Часто за него вступался Андрей, если был поблизости. Его гиперопека часто приводила Влада в безмолвную ярость — становилось тошно от одного только вида брата, в безрассудке бежавшего прикрывать спину младшего. Иногда было тяжело узнать его: после встреч с Владимиром наедине он оставался тих и задумчив, теряя какую-либо задоринку в глазах. Но даже несмотря на это Андрий всегда твердил, что их отец был справедлив. «Только в вопросах чего?» — всегда задумывался младший. Юстина всегда была намного мягче во взглядах, что касались сыновей и как никто другой старалась сглаживать острые углы во взаимоотношениях детей и мужа. Но умерла та ещё одиннадцать лет назад. После её похорон, Влад сразу заметил изменения в поведении родителя. Владимир стал избегать младшего сына, посвящая всё свободное время расчётам процентов и ведению предприятий, хотя на то был приставлен специальный человек. Спустя полгода после смерти матери Владу исполнилось четырнадцать и, последовав за безотлагательным наказом отца сменить место учёбы, он был отправлен в гимназию пансионного типа, в сотне километрах от родной Балтики. Первая их встреча после произошла спустя почти полтора года, в усадьбе у берегов Чёрного моря. Владимир глядел на него с опаской, задавал однотипные и двоякие вопросы. Выходя, он отослал за кем-то и велел зайти на веранду. Этим человеком оказался Андрей и после этого братья ни разу не разлучались вплоть до последнего совместного сражения в Эгейском море. Уже позже, вспоминая события минувших дней, Влад подумал, что отец явно на что-то намекал. Но потайной смысл его слов раз за разом ускользал от него, заставляя вертеться на стуле от невозможности уловить коварную мысль за хвост. Все его размышления в тот день прервал старший брат, приглашая проехаться до морского побережья. Так что же Владимир хотел услышать, или, быть может, увидеть в тот день? Прошло девять лет, но этот вопрос так и остался без ответа. А недавно, разбирая в снятой квартире утреннюю корреспонденцию, он узнал, что у отца к нему есть какое-то поручение, о котором вскользь было упомянуто в письме с приглашением вернуться обратно в поместье. Потирая маленький шрам на щеке, Влад для себя подметил: «Что бы кто ни говорил, но Владимир действительно был довольно… странным человеком». Второй вход со стороны кладовых, как назло оказался закрыт и дом пришлось обходить. При подъёме его встретил один из крепостных. Тот, перестав работать на лужайке, вскочил как ужаленный и забежал в поместье, окликая в нём кого-то. Когда Влад хотел взяться за ручку, то дверь резко распахнулась и перед ним оказался граф Тамсов — давний друг и поручный отца. — Рады Вашему возвращению домой, Владислав Владимирович, — сказал тот. Влад лишь кивнул ему, заходя вовнутрь. За его спиной спешно раздался хлопок закрытой двери. Молодой князь окинул взглядом большую гостиную, подмечая количество присутствующих. Небольшие семейные посиделки, как заверил его отец, уже насчитывали свыше двадцати человек. — Встречайте, семья. Горько усмехаясь этой фразе, он невольно задержался взглядом на доверенных лицах Владимира. Будоража присутствующих в большой зале людей своим неприступным видом, Влад осознал, что морально он почти сломлен. Обычные припадки ярости от малейших поводов почти прекратились, сменившись на настоящее, не напускное безразличие. Единственное, что не давало ему выброситься в отчаянии в любое открытое пространство — угасающая надежда. Одна мысль грызла его постоянно, болезненной занозой сидя внутри. Что. Он. Хочет. От него. Разве тогда — четыре года назад, они не поставили точку в своём конфликте? Не решили, что пути отца и сына больше никогда не пересекутся? Влад не понимал — тяжело было понять человека, который сам не ведал, на что всё время обрекал своего ребёнка. Но держать себя нужно было достойно и он поклонился родителю настолько, насколько требовало это формальное действие. — Доброго дня и тебе, отец. Тот едва заметно поёжился, так и не сумев за всё время привыкнуть к обычному голосу сына, почему-то невольно каждый раз подмечая, что с такой интонацией возможно только выносить смертельный приговор. Тонкие, немного грубые черты бледного лица Владислава были неподвижны; он выглядел так, будто напрочь лишился всех чувств и эмоций. Впрочем, для Владимира это не было удивительным. На несколько минут всю гостиную накрыло ощутимое, почти осязаемое, напряжение. Первым заговорить, прерывая затянувшееся молчание, решил всё тот же граф Тамсов. Спроси сейчас Влада о чём говорил один из приближенных к делам княжеского рода — он лишь отмахнется и сведёт разговор к отвлечённой теме. Геспер заметил её не сразу и тому было довольно весомое объяснение: она стояла за колонной, вероятно в окружении пары приставленных служанок, вдали от беседующих на креслах мужчин, среди которых он позднее заметил и её братца. Почти полностью растворившись в тени большого серванта, родственница, однако, не смогла укрыться от внимательных глаз Влада — в простом атласном платье, с небрежно растрёпанными волосами она казалась не старше семнадцати лет. Девушка озабоченно переговаривалась о чём-то с компаньонкой, не отходившей от неё ни на шаг, и подняла голову как раз в тот момент когда молодой князь обогнул несколько диванов, чтобы поздороваться с отцом. Княгиня Позёмова окликнула падчерицу, а та в ответ только процедила что-то сквозь стиснутые зубы. Очень интересно. Он спиной почувствовал, как кузина кинула на него настороженный взгляд и отвернулась, умышленно фыркнув. Ему показалось, что он испустил глубокий вздох, поэтому поспешно взял себя в руки, показывая окружающим очередную маску. Их взгляды встретились — всего на секунду — и она снова опустила голову. Чтобы в следующую, со смесью удивления и шока посмотреть на него, внимательно вглядываясь в его яркие глаза. Влад заметил с каким трудом она задержала дыхание, а после выдохнула слетевшее с губ имя, вгоняя в ступор всех присутствующих: — Морок…
